Текст книги "Июнь 1941 года. Книга 2 (СИ)"

Автор книги: Алексей Махров

Соавторы: Валерий Гуров
сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 16 страниц)

Впереди, метрах в ста, поперёк дороги, перекрывая проезд, стояли люди. Человек десять. В гимнастёрках, пилотках, с винтовками в руках. Обычные красноармейцы. Они стояли молча – не двигаясь, не переговариваясь, – и смотрели прямо на нас.

Глава 4

– Стоят, как вкопанные, – тихо произнёс Зимин.

– Странно это, Зима, – сказал я. – Место глухое. Что им тут делать? А они будто ждут кого–то.

– Вот и я про то же, – Зимин помрачнел. – Не нравятся они мне. Стоят, молчат. Не окликнули, даже рукой не махнули. А должны бы.

– Может, ряженые? – предположил я. – Мне Птицын «напел», что тут не одна группа диверсантов действует.

– Похоже на то, – медленно кивнул сержант. – И ведь как грамотно встали – дорога через холм идет из-за того, что по сторонам, судя по низкорослой растительности, всё заболочено – объехать их невозможно.

Сзади послышался шум мотора. «Опель» сократил дистанцию, подполз поближе, и остановился метрах в тридцати позади, не выезжая на открытый гребень холма. Из кузова легко, несмотря на габариты, спрыгнул Потапов, а за ним Косуля, Седых и Добрынин. Разведчики, пригибаясь так, чтобы их не было видно с дороги, перебежали к нам и залегли на обочинах по обе стороны от мотоцикла.

– Что там, командир? – негромко спросил Косуля.

– Пока неясно, Тарас, – ответил Зимин. – Какие–то люди стоят поперек дороги и чего–то ждут. Сами видите – даже не шелохнулись, на шум мотора грузовика не отреагировали.

– Засада? – уточнил Косуля. – Так давай по ним жахнем. Из двух стволов положим всех за пару секунд!

– А вдруг свои? Надо проверить! – ответил Зимин. – Слушайте приказ. Седых, Добрынин: вернитесь к грузовику и скажите всем бойцам – спешиться. Построиться цепочкой и расположиться вдоль гребня холма. Скрытно, используя складки местности. Панкратов, Косуля – вы со своими пулемётами остаетесь здесь, прямо возле мотоцикла. Ваша задача – прикрыть нас с Сошниковым. Огонь открываете, если завяжется драка или начнётся стрельба.

– Или если мы с сержантом одновременно упадём на землю, – добавил я. – Сами по себе, или нам… хм… помогут. Значит, дело плохо – валите их там всех сразу на глушняк.

– Понял, – кивнул Панкратов, припадая к прикладу трофейного пулемета. – Если начнется бой или вы упадёте, открываю огонь на поражение.

– Остальным без команды не стрелять, – закончил Зимин.

Сержант, заглушил двигатель, неторопливо слез с мотоцикла, встал в полный рост, демонстративно потянулся, одёрнул гимнастёрку и сделал несколько шагов вперед.

– Пошли, Вовка, пощупаем их за волосатые сиськи! – усмехнулся в усы сержант.

Я поднялся следом, поудобнее перевесил «MP–40» – так, чтобы он вроде бы не выглядел угрожающим, но был под рукой в любой момент.

– Идём медленно, Вовка. Дадим нашим время занять позиции, – скомандовал сержант.

Мы двинулись вперёд. Сто метров – расстояние небольшое, но когда с каждым шагом ты приближаешься к возможной опасности, оно словно удлиняется. Я шёл чуть правее сержанта, чтобы нас нельзя было накрыть одной очередью.

– Нужно придумать кодовые фразы на случай неприятностей, – негромко сказал я. – Давай так: если кто–то из нас четко осознает, что перед нами враги, то скажет: «Хорошая сегодня погода»

Зимин думал пару секунд.

– Годится! По этому сигналу мы переходим в полную боевую готовность. А если после этого я скажу «Слышишь, собаки лают» – тут же падаем на землю.

– «Собаки лают», – повторил я. – Хитро. Запомню.

Пятьдесят метров. Сорок.

Восемь красноармейцев на дороге по–прежнему стояли неподвижно. Никто не переговаривался, не переминался с ноги на ногу. Винтовки Мосина с примкнутыми штыками – прикладом у ноги, стволами в небо. Рядом – никакого транспорта, даже следов шин на пыльной дороге, как будто они пришли сюда пешком. Да тут и спрятаться негде – голый гребень холма, ближайшие кусты метрах в десяти ниже по склону.

Я вглядывался в них, пытаясь по деталям обмундирования и снаряжения определить – свои это или переодетые враги. Гимнастёрки хоть и не выгоревшие до белизны, но вполне обмятые – не выглядят, как выданные со склада накануне. Петлицы – малиновые, пехотные, «голые». Сапоги запылённые, с характерными складками на голенищах – не сильно, но поношенные. На поясе – стандартные кожаные подсумки под три обоймы. Морды довольно небритые, обычного, как в мое время говорили, «славянского» типа, без особых примет, молодые.

Я мысленно сравнил их с диверсантами, которых встретил два дня назад. Те были в новенькой, с иголочки, форме, с петлицами инженерных войск. Сапоги блестели. У каждого на груди – «ППД». Эти совсем непохожи. Выглядят, как обычная пехота, выдернутая из окопов. Но почему они здесь? И почему молчат?

Тридцать метров. Двадцать.

– Вы чего такие серьезные, товарищи? – громко спросил Зимин, первым начав «бутафорить». – Гороховой каши с утра обожрались, перднуть боитесь?

Услышав шуточную подначку, никто из них не улыбнулся.

Мы продолжали неторопливо идти вперед.

Десять метров. Пять…

Зимин остановился первым, уперев руки в бока и по–хозяйски оглядев незнакомцев. Я встал чуть сбоку от него, придерживая локтем ремень автомата, держа ладонь возле рукоятки.

– Ну, здорово, братцы! – с дурашливой интонацией протянул сержант. – И чего вы забыли в этой глуши? Война кругом, немцы прут, а они тут – как на курорте. Воздухом свежим дышите?

Один из красноармейцев, невысокий и худой, наконец–то заговорил:

– Нам приказали здесь стоять.

Я подхватил в тон сержанту:

– А кем приказано–то? Не иначе, сам товарищ Ворошилов лично вас сюда определил? Место–то стратегическое – комарьё кормить да ворон считать!

Никто не усмехнулся. Они даже не пошевелились. Стояли, глядя куда–то сквозь нас, будто мы не люди, а пустое место.

– Не Ворошилов, – бесцветно ответил худой. – Командир приказал.

– А где ж ваш командир? – Зимин картинно завертел головой. – Ушёл в кусты по нужде и не вернулся? Или за грибами отправился? Мы, пока ехали, никаких командиров по дороге не встречали.

Худой молчал секунд пять, потом выдавил:

– Он скоро будет.

– «Скоро будет», – передразнил я, стараясь, чтобы голос звучал весело и чуть развязно. – А пока он ходит–бродит, может, вы нас пропустите? А то встали поперек дороги, народ пугаете.

Худой перевёл взгляд на меня. Водянистые глаза смотрели в упор, и в них читалось легкое раздражение – словно ему мешал кружившийся вокруг комар.

– Не велено никого пропускать. Ждите!

Зимин театрально вздохнул, и развёл руками в стороны, словно от огорчения.

– Вот ведь какая беда, Вовка, – сержант повернулся ко мне, но говорил достаточно громко, чтобы слышали все. – Не велено им. И командира нет.

Я пожал плечами и сместился немного в сторону.

– А ты, друг, сам–то откуда будешь? – вдруг спросил Зимин, резко повернувшись обратно к худому и сократив дистанцию ещё на шаг. – Из какой части?

Худой ответил не сразу:

– Сто двадцать пятая… пехотная… дивизия.

– Сто двадцать пятая? Пехотная? – Зимин удивлённо вскинул брови. – Что–то я такой не припомню. А ты, Вовка?

– Никогда не слышал, командир, – я мотнул головой. – Может, она секретная?

Я улыбнулся самой открытой улыбкой, на какую был способен, показывая, что шучу, но незнакомцы снова никак не отреагировали, лишь в глазах худого блеснуло беспокойство.

– Хорошая сегодня погода, парни! – сказал Зимин. – Давайте не будем тянуть кота за причиндалы и разойдемся миром? Ну–ка, расступитесь!

– Отставить! – прозвучал откуда–то сбоку резкий командирский голос.

От ближайших кустов к нам поднимался мужчина лет сорока, черноволосый, с клювообразным носом, в фуражке, синих галифе и хромовых сапогах. На его петлицах поблескивали две «шпалы» – майор. Он что, реально «по нужде» в кусты отходил?

– Что вы себе позволяете, сержант? – приблизившись к нам, спросил майор. – Как смеете командовать чужими солдатами?

Он говорил с каким–то странным акцентом.

У меня в голове тут же «щелкнуло» – это был Левон Григорян, армянин, который когда–то возглавлял банду дашнаков, а теперь командовал подразделением «Бранденбурга» – ну кто еще мог с такой характерной внешностью и акцентом, вставить слово «солдаты»!

– Слышь, хач, хавальник завали! – непроизвольно брякнул я, делая к нему пару шагов. – Собаки лают, мать твою!

На последнем слоге я, не останавливая движение, врезал диверсанту кулаком в солнечное сплетение. Он начал сгибаться, раскрыв рот для крика и я, схватив его за воротник, рывком сбросил с дороги на склон и сам нырнул следом.

Зимин прыгнул в противоположную сторону.

Пулеметы ударили в ту же секунду – кто–то из ребят промахнулся – одна из очередей прошлась у самых ног «лжекрасноармейцев», взбив фонтанчики пыли, но вторая стеганула точно по строю, сбив сразу четверых.

Пулеметный огонь с кинжальной дистанции – это страшно – я, лежа на слабо трепыхающемся Григоряне, услышал над головой знакомый «треск рвущихся простыней» и свист пуль – скорострельные «МГ» буквально «причесали» дорогу. Обстрел длился секунд пять.

Когда он стих, я осторожно поднял голову и первое, что увидел – цепь наших бойцов, бегущих сюда с оружием в руках. Они не стреляли – уже было не в кого – на дороге не осталось живых врагов – все восемь диверсантов валялись в пыли, как изломанные куклы.

Я медленно поднялся и дернул с земли Григоряна. Бывший дашнак никак не хотел вставать – хрипел, пытаясь сделать вдох после удара в солнечное сплетение, скрёб пальцами по земле. Мне это надоело и я, заломав ему за спину руку, поставил диверсанта на колени. Снял с него ремень с кобурой, портупею и начал стягивать ею запястья. Он дёрнулся, но я надавил сильнее, и он затих.

– Вовка, живой? – Зимин поднялся с противоположного склона, отряхивая гимнастёрку от пыли и травы.

– Живой! «Языка» взял, – я кивнул на пленного. – Похоже, что это Левон Григорян.

Сержант подошёл, внимательно оглядел «майора». Тот, превозмогая боль, поднял голову и зло сверкнул глазами.

– Вы ответите за это, – резко сказал Григорян. От волнения его акцент стал более отчетливым. – Я майор РККА!

– Да конечно, – усмехнулся Зимин. – А мы – маршалы Советского Союза!

Первым до нас добежал Панкратов с пулемётом наперевес, за ним – Косуля. Следом подтянулись остальные бойцы. Под «чутким руководством» Добрынина и Седых они рассыпались по сторонам, контролируя все подходы к «месту происшествия».

– Добрынин, осмотреть трупы! Быстро! Остальным – боевое охранение. Мы тут надолго не задерживаемся.

Разведчики бросились выполнять приказ. Я всё ещё держал «майора» за локоть, чувствуя, как напряжены его мышцы. Он не дёргался, но взгляд его метался по сторонам, явно выискивая возможность вырваться.

– Не советую, – тихо сказал я ему. – Не успеешь.

Он плюнул мне под ноги и что–то процедил сквозь зубы – кажется, по–армянски.

К нам подошёл Добрынин и протянул Зимину кипу документов:

– Командир, у каждого в карманах – немецкие «Зольдбухи».

– Серьезно? – удивился сержант. – Они чего, на задание с подлинными документами ходят?

Зимин взял один «Зольдбух», повертел в пальцах, сунул мне.

– «Lehr–Regiment Brandenburg z. b. V. 800», – прочитал я. – То есть – Учебный полк особого назначения «Бранденбург‑800».

– Те самые, про которых ты рассказывал? – уточнил Зимин.

– Да, они.

– Всё ясно, – кивнул сержант. – Переоделись, конечно, гады, очень похоже. По внешнему виду – от наших не отличить. Вот только про один важный момент забыли – настоящие красноармейцы всегда шутят в ответ, когда к ним по–свойски обращаются. А эти стояли, как мертвые.

– Да потому молчали, что ни слова по–русски не понимали! – усмехнулся я. – А этот понимал, – я встряхнул «майора» за плечо. – И неплохо. Но акцент его всё равно выдал. Да и слово «солдаты» – наши так не говорят.

Я пошарил в нагрудном кармане командира диверсантов и достал серую книжицу.

– Ого, а Григорян–то – аж целый оберфельдфебель! – прочитав, «восхитился» я. – Что, Левон–джан, не сподобились немцы тебе хотя бы самый низший офицерский чин присвоить?

– Горите в аду, твари! – громко и даже как–то «торжественно», нараспев, проговорил Григорян.

– Ага, непременно! Сходим в ад и вернемся с победой и пленными! – ответил Зимин, и стоящие рядом разведчики принялись ржать. Григоряна перекосило.

Я наклонился к уху пленного:

– Ну что, Левон–джан, сам всё расскажешь, или мне тебя по–свойски спросить? Как твоего сослуживца Фогеля. Помнишь такого? Он же Фёдор Птицын. Я его два дня назад допрашивал. Он, правда, недолго продержался.

«Майор» дёрнулся и замер. Я увидел, как на его виске запульсировала жилка.

– Так вот откуда ты про меня знаешь, щенок… – прошептал он. – Этот… белогвардейский подонок меня сдал.

– Да, Птицын мне про вас всё без утайки доложил, – подтвердил я. – Так что, Левон–джан, давай без глупостей. Рассказывай, что вы тут делали, сколько вас ещё и где схроны. Если не хочешь, чтобы я из тебя информацию вырезал по кусочкам.

– Вовка, не здесь, – перебил меня Зимин. – Грузи его в «Опель». Допросим чуть позже, в более спокойной обстановке. А пока воткни ему кляп – нам его крики без надобности.

Он повернулся к остальным:

– Собрать всё оружие и патроны. Трупы – в кусты. На всё – десять минут. Мы и так засветились тут со стрельбой на всю округу. Если у этих есть вторая группа где–то поблизости, они уже бегут сюда.

– Тем более, что Птицын упоминал про четырнадцать человек в группе Григоряна, а здесь только восемь! – добавил я.

Бойцы уже действовали, на удивление быстро и слаженно. Панкратов и Косуля прикрывали, осматривая окрестности, Климчук и Бойко стаскивали тела с дороги, младший Седых и Коваль собирали винтовки и подсумки. Старший Седых и Добрынин поволокли «майора» к грузовику.

Я подошёл к Зимину, который стоял на краю гребня и смотрел на юго–восток.

– Восемь человек положили, – негромко сказал я. – И одного взяли. Но непонятно – зачем они тут встали? И как сюда добрались – транспорта не видно. К тому же они могли нас перестрелять, пока мы шли к ним. Почему не стреляли? Надо бы все–таки этого «лжемайора» с пристрастием допросить!

– Ничего он не скажет, – Зимин сплюнул. – Без мордобоя и криков. А таким лучше здесь не заниматься. Да еще и при бойцах. Потом, Вовка, на привале, отведем его в сторонку и расспросим – с чувством, толком, с расстановкой. – И добавил громким голосом, повернувшись к отряду: – По машинам!

Разведчики загрузили в кузов трофеи, а мы с сержантом снова оседлали мотоцикл.

– Хорошая сегодня погода, – усмехнулся я.

– Лучше не бывает, – кивнул Зимин и хлопнул меня по плечу. – Погнали, Вовка, пока дождь с градом не пошел!

Глава 5

Грузовик взревел мотором, выбросил из выхлопной трубы облако сизого дыма и тяжело перевалился через гребень холма. Мы снова построились в колонну. Первым катил наш с Зиминым мотоцикл. Сержант вел машину, я сидел в коляске, положив «MP–40» на колени. Второй мотоцикл, с Гаврилюком и Кругловым, замыкал колонну, держа дистанцию около сорока метров.

Едва накатанная проселочная дорога уходила в низину. Здесь, казалось, воздух был плотнее и пах болотной прелью. По сторонам потянулся редкий березняк – белые стволы, совсем молодые, не толще руки, стояли часто, перемежаясь ольшаником. Солнце едва перевалило зенит, висело прямо над головой, ощутимо припекало.

Зимин сбросил газ, ехать быстрее мешали многочисленные рытвины, заполненные слегка подсохшей грязью.

– Расскажи мне всё подробно об этой банде диверсантов! – перекрикивая рев мотора, прокричал Зимин, повернув голову вполоборота. – Всё, что тебе Птицын о них сказал! До последнего слова!

Я перехватил автомат поудобнее, уперся спиной в жесткую спинку коляски, набрал воздуха в грудь и проорал в ответ:

– Птицын сказал – во второй группе четырнадцать человек в армейской форме! Позывной «Берег–три»! Командир – Левон Григорян, армянин, когда–то возглавлял банду дашнаков! Его солдаты должны вынюхивать расположение штабов и складов – в их группе трое, кроме самого Григоряна, говорят по–русски!

Зимин кивнул, не отрывая взгляда от дороги. Колесо попало в очередную ямку, мотоцикл тряхнуло, сержант выругался сквозь зубы и снова прибавил газ.

– Выходит, еще шесть человек где–то болтаются! – крикнул он. – И среди них двое, знающих русский!

– И транспорт где–то спрятан – не пешком же они мотаются! – отозвался я. – И оружие… Эти восемь упырей были с винтовками. А банда Птицына – поголовно с «ППД»! Так неужели ребятишкам беляка автоматы выдали, а бандитам армянина – нет? Вряд ли! Все–таки, Зима, надо было допросить Григоряна сразу после захвата, пока он тепленький был! Стрёмно как–то ехать и ожидать очередь из кустов!

Зимин дернул плечом.

– Я же сказал – допросим в безопасном месте! На холме нельзя было оставаться надолго – место совершенно открытое! Сам сказал, что в любой момент могла очередь из кустов прилететь! Сейчас найдем какое–нибудь тихое местечко и пораспрашиваем этого «джана»! А до тех пор – надо держать ухо востро!

Я не ответил. Спорить было бессмысленно. Зимин прав в главном – с холма надо было уходить как можно быстрее. Но и я прав – Григоряна нужно было «колоть», пока он в шоке. А сейчас он уже очухался, прокрутил в голове варианты и подготовился к допросу. Разговорить его будет сложнее.

Дорога вильнула вправо, обходя заболоченную низину. В распадке стояла ржавая вода, покрытая ряской, из нее торчали черные коряги, похожие на скрюченные руки. Над водой вились тучи мошкары – целые столбы, подрагивающие в горячем воздухе. Пахло тиной, застоявшейся водой и какими–то болотными цветами, названием которых я никогда не интересовался.

Проехали еще около двух километров. Лес то подступал к самой дороге, то отступал, открывая небольшие поля – рожь уже налила колос, но стояла какая–то неухоженная, забитая васильками и молочаем.

Впереди показался хутор.

Он выплыл из–за поворота неожиданно – дорога обогнула плотные заросли ольхи, и вдруг нам открылась небольшая поляна, на которой стоял дом. Крепкий, срубленный из потемневших от времени сосновых бревен, под тесовой крышей, на которой кое–где пробивался мох. Пять окон по фасаду. Ставни открыты. Крыльцо с резными перилами. Рядом – колодец с воротом, на вороте висит пустое ведро. Чуть поодаль – хозпостройки, тоже бревенчатые. Одна явно для скотины – овин, с низкими дверями и приткнувшейся сбоку загородкой из жердей для кур. Вторая – амбар, приподнятый над землей на невысоких столбах. Третья – сарай, для хранения инвентаря. И совсем маленькая постройка на отшибе – вероятно, баня.

Вокруг хутора – лес стеной, плотный, темный. В целом – довольно мрачноватое местечко. Видимо здесь жили фанатичные любители уединения.

– Ну вот, подходящее место! – Зимин сбросил скорость и, привстав на сиденье, оглядел хутор. – Встанем на часик. Зададим Григоряну несколько вопросов. Заодно перекусим и дадим парням нормально помыться и гимнастерки простирнуть!

Он поднял руку, давая сигнал остановки. Подогнал мотоцикл к крыльцу, заглушил двигатель. Я вылез из коляски, разминая затекшие ноги, и внимательно осмотрелся.

Подкатил «Опель», за ним второй мотоцикл. Когда стих рев моторов, я понял, что хутор пуст, так же как и предыдущий – тишина стояла такая, что было слышно, как ветер шелестит листьями берез на опушке. Но тишина бывает разной. Бывает мирная, сонная, когда куры кудахчут, собака брешет, где–то корова мычит. А здесь стояла мертвая тишина – ни одного звука, издаваемого живым существом.

Из кузова грузовика посыпались бойцы – хрустели суставами, оглядывались по сторонам, перешучивались. Кое–кто уже потянулся к колодцу.

– Похоже, и этот брошен, – сказал я, подходя к Зимину. – Второй уже. Вообще–то это странно – крестьяне в последнюю очередь сорвались бы с места. Он же привязаны к дому, к земле, к скотине. На том хуторе мы не успели выяснить причину отсутствия жителей, а на этом надо обязательно это сделать.

– Согласен, – кивнул сержант и повысил голос, обращаясь к бойцам: – Слушай мою команду! Привал на один час! Косуля и Панкратов – охранение! Круглов, Гаврилюк – осмотреть дом и сараи! Ступин, Нефёдов, разжечь костёр, приготовить горячую пищу! Остальным разрешаю помыться и постираться!

Косуля залег на опушке с пулеметом, выбрав позицию так, чтобы простреливать дорогу в обе стороны. Панкратов отошел к дальнему сараю и встал там, положив ствол пулемета на колоду для колки дров, внимательно вглядываясь в кромку леса. Круглов направился к дому, Гаврилюк к овину.

Из кузова «Опеля» выбрался круглолицый, розовощекий Иван Ступин. Он выглядел озабоченным – видимо, прикидывал, как накормить горячей пищей два десятка голодных ртов.

– Товарищ сержант! – обратился он к Зимину. – Дозвольте в доме поискать подходящий котел! И соль бы найти, и крупу какую–нибудь. Тогда я вам такую кашу с тушенкой сготовлю – пальчики оближете!

Зимин глянул на дом.

– Добро, Ступин. Но один не ходи. Подожди Круглова – пусть он сперва осмотрится, а потом уже шарь по сусекам.

Повар кивнул и отошел к колодцу, где уже собралось несколько бойцов. Они скидывали грязные, пропотевшие гимнастерки, и, фыркая, окатывали друг друга водой из ведра. Вода была студеная, колодезная – от нее перехватывало дыхание, кожа покрывалась мурашками, но бойцы только ржали, растираясь ладонями, и подставляли спины под новые порции. Младший Седых, Андрей, худой и жилистый, плеснул воду на Климчука, тот взвыл, и загнул такую длинную матерную конструкцию, что мне захотелось ее записать – в назидание потомкам.

Первым вернулся Гаврилюк. Он шел быстрым шагом, и по его лицу было видно – что–то не так.

– Товарищ сержант, скотины нет. Даже кур, – доложил он, переводя дыхание. – Но в амбаре много зерна – рожь, овес. И в сарае почти весь инструмент в целости, на месте – косы, грабли, плуг, даже топоры и пила. Ничего не взято.

Зимин нахмурился.

– То есть – животных нет, а зерна полный амбар?

– Это очень странно, товарищ сержант! – сказал Гаврилюк. – Крестьяне никогда бы не бросили зерно. Без зерна зимой – смерть. И инструмент бы не оставили – он дорогой, за него деньги плочены.

– Выходит, что жителей хутора внезапно с места сорвали, – задумчиво сказал я. – Не собирались они никуда уезжать.

Зимин подозвал Добрынина, без команды страхующего моющихся парней – он стоял у стены сарая и смотрел то в сторону Косули, на дорогу, то в сторону Панкратова, на лес.

– Витя, – тихо сказал сержант, наклонившись к его уху. – Что–то здесь нечисто. Передай Косуле и Панкратову, чтобы удвоили бдительность. И сам смотри в оба. Но бойцам пока ничего не говори – пусть продолжают делать вид, что мы обычные красноармейцы на привале. Понял?

Добрынин молча кивнул и отошел неторопливым шагом беспечного человека. По его лицу ничего нельзя было прочитать – только глаза стали чуть более цепкими. Виктор медленно подошел к Панкратову, что–то шепнул ему, и тот сменил позицию, переместившись за угол сарая, чтобы не маячить на открытом месте.

С крыльца дома спустился Круглов. Он шел медленно, и лицо у него было мрачное. Подойдя к Зимину, он доложил:

– Командир, в горнице следы крови. На полу у окна и на печи. Судя по вещам, в доме жила семья с двумя маленькими детьми. Их нет, а вещи не тронуты! В сундуках одежда – женская, детская. Аккуратными стопками лежит. На лавке тряпичные куклы разложены. На столе – чашки с недопитым молоком. Как будто люди вдруг встали и ушли, всё бросив.

Мы с Зиминым переглянулись.

– Мне страшно так думать, но, похоже, что здесь диверсанты побывали и мирных вырезали, – сказал я. – А тела убрали, чтобы не оставлять следов.

Зимин помолчал, потом негромко, но с металлом в голосе произнес:

– А вот мы сейчас этого поддельного майора и расспросим. Вовка, тащи его в дом. Круглов, проводи Ступина – пусть заберет, что ему там нужно для готовки еды, раз хозяева пропали. А мы с тобой, – он кивнул мне, – побеседуем с господином оберфельдфебелем по душам.

Я подошел к «Опелю». В кузове все еще стоял тяжелый дух трупного разложения, въевшийся в доски. Григорян сидел в углу, привалившись спиной к борту под присмотром Миши Седых. Связанные руки посинели, лицо бледное, но глаза оставались злыми. Кляп, сделанный из обрывка какой–то тряпки, торчал у него изо рта.

Я ухватил его за ворот гимнастерки и рывком поднял.

– Пошли, Левон–джан. Поговорим.

Он не сопротивлялся. То ли сил не было, то ли понял, что бесполезно. Я стащил его на землю и, подталкивая в спину, повел к дому. На крыльце столкнулся со Ступиным, тащившем котел, литров на пятнадцать, и небольшой сверток.

– Пшено и соль! – с ноткой гордости в голосе, сказал повар. – Немного, но на всех хватит! Еще яблочек сушеных нашел – можно будет компотик сварить.

Я только хмыкнул в ответ – тут бы до вечера дожить, что уж думать о компотике.

Дом встретил нас прохладой. Внутри пахло горелым деревом, сушеными травами, и кое–чем неприятным – свежей кровью.

Я огляделся. Горница была просторная, светлая, чистая – даже сейчас чувствовалось, что здесь любили порядок. Пол выскоблен до желтизны, на окнах – белые занавески с вышивкой. Большая печь с лежанкой, на ней цветастое одеяло, сбитое в ком, на углу – смазанный отпечаток ладони. Словно кто–то схватился окровавленной рукой.

У стола – лавки, на столе – керосиновая лампа под стеклянным абажуром, и три чашки с недопитым молоком. В углу – икона, закрытая вышитым рушником.

На стене – большая рамка, и в ней несколько фотографий. Мужчина лет тридцати, усатый, с простым крестьянским лицом, но в пиджаке и при галстуке – видно, что приоделся для такого важного дела, как фотографирование. Женщина – молодая, с мягкой улыбкой, в белом платке, тоже принаряженная. Две девочки – одной лет шесть, второй около девяти. Старшая серьезная, смотрит в объектив исподлобья, младшая улыбается во весь рот, щербатая – молочные зубки начали выпадать.

Я усадил диверсанта на табурет посреди комнаты. Григорян сел, выпрямившись, насколько позволяли связанные руки, и начал пялиться прямо перед собой. Я перехватил его взгляд – он смотрел на фотографии на стене.

– Знакомые лица? – спросил я.

Я не ждал ответа – кляп во рту не дал бы ему говорить, как бы он не пытался. Но Григорян сумел проявить свое отношение невербальным методом – перевел взгляд на меня, и в его глазах не было ни страха, ни раскаяния. Только холодная ярость.

Минут через пять вошел Зимин, закончивший давать «ЦУ» подчиненным. Он плотно прикрыл за собой дверь в сени, оглядел горницу, задержал взгляд на фотографиях. Потом подошел к столу, снял пилотку, положил ее на стол и устало присел на лавку.

– Круглов обнаружил возле дома следы шин, – сказал он, обращаясь ко мне. – Два грузовика было. Рисунок шин на наш не похож. Гаврилюк говорит – скотину в них погрузили. Несколько свиней здесь на хуторе было и одна корова. Корову пристрелили и тушу в кузов затащили.

Я выдернул кляп изо рта Григоряна. Тот закашлялся, сплюнул на пол, облизал пересохшие губы. Зимин подождал, пока он прокашляется, потом негромко, вроде бы равнодушно, сказал:

– Ну, рассказывай, оберфельдфебель. Или кто ты там на самом деле. Где люди, которые здесь жили?

Григорян хмуро сплюнул на чистый пол и ничего не ответил.

Зимин не торопился. Он сидел лавке, покачивая ногой в пыльном сапоге, и рассматривал пленного, как рассматривают бракованную вещь – без злобы, скорее с брезгливым интересом.

– Не хочешь по–хорошему, значит, – буднично констатировал сержант. – Ладно, будет по–плохому.

Зимин неторопливо встал, подошел вплотную к Григоряну и коротко, без замаха, ударил его кулаком под ребра. Удар был четкий, акцентированный, сильный, и точный. Диверсант захрипел, согнулся пополам, чуть не сверзился на пол, но я придержал его за воротник.

– Хочешь еще? – спросил Зимин все тем же будничным тоном. – Я могу так весь день развлекаться.

Григорян дышал тяжело, с присвистом. Я чувствовал, как дрожат его плечи. Прошло с полминуты, прежде чем он смог разогнуться.

– Да пошел ты… сволочь краснопузая, – выдавил он. Голос был сиплый, с отчетливым кавказским акцентом.

– Ага, еще не созрел! – равнодушно кивнул сержант и врезал диверсанту по печени еще раз.

Григоряна стошнило желчью на выскобленный пол.

– А давай, Вовка, мы ему яйца отрежем? И с голой жопой в лес отпустим? Как быстро его там муравьи сожрут, как думаешь? – нарочито скабрезным тоном спросил Зимин.

– Если бы только муравьи! Я ночью возле дороги волка видел! А вот те на запах свежей кровушки в течение часа сбегутся. Завалят, как теленка и начнут живьем жрать! – в тон Зимину ответил я. – Сперва отгрызут то, что от яиц осталось, потом за ляжки примутся. Четверть часа замечательных ощущений у него точно будет!

Григорян дернулся, и в его глазах впервые мелькнул страх. Не перед смертью – перед болезненным унижением. Восточный мужчина – менталитет не изменить.

– Это мои солдаты убили жителей на этом хуторе, – сказал он, глядя в пол.

– Зачем? – спросил я.

– Они поняли, что мы не те, за кого себя выдаем. Мужик отправил девчонку за подмогой. Пришлось всех зарезать. Чтобы не оставлять свидетелей. Тела скинули в болото. Их никто не найдет.

Я переглянулся с Зиминым. Сержант смотрел на Григоряна с ледяным спокойствием, но на скулах у него вздулись желваки.

– А на хуторе в десяти километрах отсюда не вы побывали? – спросил я.

– Да, – просто ответил Григорян. – Там мы тоже всё зачистили.

– Где еще шестеро? – спросил Зимин. – Мы точно знаем, что в твоем подчинении должно быть четырнадцать человек. Восьмерых мы застрелили. Где остальные?

Григорян снова замолчал. Зимин шагнул к нему и взял за подбородок, заставляя поднять голову.

– Ты, Левон, пойми простую вещь. Мы тебя в любом случае шлепнем. Вопрос только в том – как именно ты сдохнешь. Быстро и почти без боли, как воин. Или долго и очень неприятно, как предатель и убийца детей. Выбирай.

– Будьте вы прокляты, суки! – прошептал Григорян. – Ладно, я всё скажу. Остальные солдаты сейчас на базе в лесу. Мы разбили лагерь в двенадцати километрах к югу отсюда. Там два грузовика, радиостанция, боеприпасы. Люди ждут моего возвращения.

– Как они вооружены? – уточнил я.

Григорян помедлил, но еще один взгляд на Зимина, который демонстративно разминал пальцы, заставил его ответить:

– У каждого «MP–40». И два ручных пулемета «MG–34».

– Взрывчатка есть?

– Конечно! У нас было задание уничтожать штабы и склады! – высоко подняв голову, с ноткой гордости, сказал диверсант.

– Ну и как? Получилось что–нибудь взорвать?

Григорян промолчал и, как–то сразу растеряв спесь, отвернулся и стал смотреть в «красный» угол.

– Ясно. «Взрывалка» у вас не отросла! – хмыкнул Зимин. – Или вы просто зассали, Левон? Одно дело – гражданских резать, и совсем другое – сойтись в бою с настоящими бойцами. Вот вы на нас нарвались – и все полегли. Без единого выстрела!