Текст книги "Июнь 1941 года. Книга 2 (СИ)"

Автор книги: Алексей Махров

Соавторы: Валерий Гуров
сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 16 страниц)

Глава 20

Канонада впереди уже перестала быть просто направлением. Она стала стеной, за которой угадывались разбитые окопы, уставшие бойцы и командиры. Лес становился светлее, местами переходил в старый сосняк с ровными красноватыми стволами, уходящими вверх так высоко, что кроны казались тёмной, почти неподвижной крышей. Под ногами хрустел белый мох, пахло нагретой смолой, сухой хвоей и гарью, которая тянулась с запада едва уловимой дымкой, будто война уже успела пропитать воздух насквозь. Где–то впереди, чуть правее направления нашего движения, почти безостановочно били орудия. Иногда отдельные разрывы ложились так близко, что земля под сапогами еле заметно вздрагивала, а с веток сыпались сухие иголки.

Мы приближались к ЛБС. Линии боевого соприкосновения.

Этот термин сам собой всплыл в голове. Не «передний край», не «линия обороны», не «позиции дивизии», а именно ЛБС.

– Зима, – негромко сказал я, когда сержант поравнялся со мной на очередной короткой остановке, пока Гаврилюк проверял впереди низинку. – Напрямую через позиции не пойдём – свои нас могут положить раньше, чем мы рты откроем.

Зимин, вытирая тыльной стороной ладони пот со лба, согласно кивнул. Усы у него потемнели от влаги, гимнастёрка на спине прилипла, но глаза оставались живыми, настороженными, цепкими.

– Возьмем севернее? – уточнил он тихо. – Там окраины Малориты почти вплотную к лесу примыкают, между ними только полоса лугов. Думаешь, там немцев нет?

– Ну, будем надеяться, – ответил я, пожав плечами. – Других вариантов все равно нет.

Сержант несколько секунд смотрел на меня, потом махнул рукой Гаврилюку. Кубанец возник перед нами бесшумно, словно вырос из мха. Он был весь в мелких веточках и хвое, на правой щеке виднелась тонкая царапина от еловой лапы. Но держался следопыт спокойно, даже дышал ровнее остальных, хотя шёл первым и постоянно работал глазами, ушами, ногами, чуть ли не кожей.

– Гриша, что там впереди? – спросил Зимин.

– Низина, товарищ сержант, – ответил Гаврилюк. – Прямо идти нельзя, под слоем мха сырая земля, завязнем по колено. Левее сухая грива, она уводит к северу. Если по ней пройти, выйдем к городу не с дороги, а из леса.

– Тогда веди, Григорий, – сказал Зимин. – Только смотри, не заведи нас к чёрту на именины.

– К чёрту не поведу, товарищ сержант, – спокойно ответил Гаврилюк. – У него сегодня и без нас гостей хватает.

Эта сухая реплика неожиданно вызвала несколько тихих смешков. Даже Панкратов, тащивший на плече «МГ–34» и ленты, фыркнул. Смех был приглушенный, короткий, как глоток воды из почти пустой фляги, но всё равно помог. Люди были на пределе.

Мы свернули левее. Гаврилюк повёл нас по едва заметной сухой полосе между двумя заболоченными низинами. Здесь снова потянуло влагой. Комары почуяли людей и облепили лица, шею, кисти рук. Я пару раз машинально хотел прихлопнуть особо наглую тварь на щеке, но вовремя остановился. В лесу лишний резкий хлопок иногда звучит громче выстрела, особенно когда все ждут опасности.

Мы продолжали обходить передний край. Прямо к канонаде не шли. Гаврилюк вел нас севернее, иногда почти перпендикулярно к звукам боя, и это раздражало: когда свои рядом и им, возможно, нужна помощь, хочется идти прямо, ломиться через кусты, болотца, лишь бы скорее выйти к людям в такой же форме. Но опыт говорил другое. Война вообще часто состоит из таких противоречий: чтобы быстрее добраться, надо сделать крюк, чтобы выжить, надо не стрелять, чтобы помочь своим, надо сначала не дать своим же тебя пристрелить.

Часа через полтора лес начал меняться. Сухая грива пошла на подъём, сосны расступились, между ними появились просветы, а где–то впереди, за зелёной полосой кустов, мелькнуло открытое пространство. Гаврилюк поднял руку. Колонна замерла. Все присели или легли, как уже привыкли делать без лишних команд.

Я подполз к нему.

– Что там? – спросил я шёпотом.

– Покосы, – ответил он. – За ними Малорита должна быть. С северной стороны. Смотрите: дым вон там, правее, это уже позиции. А тут… пусто! Ни немцев, ни наших не видно и не слышно.

Я поднял голову и осмотрелся. Перед нами лежала неширокая полоса лугов: высокая трава перемежалась лентами скошенной. Поблизости виднелось несколько копён сена, уже потемневшего, покосившийся шалаш из жердей, а дальше – редкие кусты, за ними огороды, сады и крыши одноэтажных домиков окраины.

Малорита.

Мы дошли!

Не через «парадный вход», не по дороге, а с тыла, с северной стороны, через хозяйские покосы, огороды, перелесок. Над городком висел дым. Множество разрозненных серых столбов смешивались в одно густое облако. Немцев здесь действительно не было. По крайней мере, сейчас.

Мы выбрались к своим!

Это понимание пришло не радостью, а со странной пустотой. Казалось бы, можно выдохнуть, улыбнуться, перекреститься, если кто верующий, обнять соседа, обматерить судьбу и сказать, что проскочили. Но никто не радовался. Слишком много людей осталось за эти два дня в лесах, у дорог, в сгоревших машинах, на старых хуторах. Слишком близко гремел бой. И до конца было ещё далеко.

Зимин подполз к нам, присмотрелся к домам, к дыму, к полосе покосов.

– Похоже, вышли, – сказал он. – С северной стороны, как ты и обещал, Григорий. Молодец.

– Немцев тут нет, – подтвердил Гаврилюк. – Но свои могут быть где угодно. Тут уже передний край близко.

– Значит, дальше аккуратно, – сказал я. – Так и идем цепочкой. Пленные в середине. Белую тряпку бы какую…

– Белой тряпки у нас нет, – вздохнул сержант. – Пойдем медленно. Сошников рядом со мной. Гаврилюк впереди, но не отрывайся. Если кто окликнет – не дёргаться. Оружие стволами вниз.

– А если свои сразу пальбу откроют? – спросил Гаврилюк.

– Тогда падаем и орем, что мы – разведчики, – ответил Зимин. – Других премудростей у меня нет.

Мы медленно вышли из леса и цепочкой побрели через луг. Высокая трава цеплялась за сапоги, хлестала по коленям, прятала неровности земли. Пахло сеном, полынью, дымом и пороховой гарью. Солнце стояло ещё высоко, но день уже клонился к вечеру – тени от копён вытянулись на несколько метров.

И тут впереди, слева от заросшей межи, из самой травы, словно земля заговорила человеческим голосом, резко крикнули:

– Стой! Кто идёт⁈

Мы замерли. Вернее, почти замерли. Пленные, не поняв команды, сделали ещё пару шагов, и этого оказалось достаточно. Слева хлопнул винтовочный выстрел. Пуля прошла так близко, что я услышал её сухой, сердитый свист возле уха. Следом ударила короткая очередь из ручного пулемёта – не точно по нам, а поверх голов. Пленные сдавленно заорали и повалились на землю так быстро, словно всю жизнь тренировались падать по команде.

– Ложись! – рявкнул Зимин всем остальным. – Не стрелять!

Я рухнул в траву, выставив вперед автомат. Ещё одна очередь прошла справа, срезав стебли буквально в метре от лица. По нам стреляли не немцы. Били, судя по скорострельности, из «дегтяря». Это был замаскированный пост, «секрет», выставленный в тылу «на всякий случай».

– Свои! – заорал я, подняв голову ровно настолько, чтобы голос пошёл вперёд, но не настолько, чтобы получить пулю в лоб. – Не стреляйте, мужики! Свои! Пятьдесят четвёртая отдельная разведрота! Семьдесят пятая стрелковая дивизия! Хорош палить, мать вашу!

Ответом была ещё одна очередь, но теперь явно выше. Пулемётчик предупреждал: слышу, но не верю.

– Лежать! – крикнул Зимин нашим. – Не стрелять! Кто выстрелит по своим, лично башку откручу!

– Да они нас сейчас сами положат! – зло сказал Седых из травы. – Может, хоть белую портянку поднять?

– Не дёргайся! – ответил Зимин. – Вовка, что делать будем?

Я уже знал, что делать. Скверный вариант, но другого не было. Если мы будем лежать и орать из травы, «секрет» будет держать нас на прицеле до подхода подкрепления, и тогда нас просто «порубят» в чистом поле, не особо разбираясь.

Я отложил в сторонку «МП–40», и начал медленно подниматься, держа руки над головой. Сначала встал на колени. Выстрелов не было, и я вытянулся в полный рост.

Мир мгновенно стал слишком большим. Когда лежишь в траве, у тебя есть хотя бы иллюзия укрытия. Когда встаёшь под прицелом пулемета, чувствуешь каждый сантиметр собственного тела: грудь, живот, горло, лоб. Всё кажется огромной мишенью. Трава шуршит у сапог, солнце бьёт в лицо, пот ползёт по спине, а где–то впереди, из кустов, на тебя смотрит ствол, и боец, прильнув к прицелу, уже выбрал на тебе точку, куда всадит пулю, если решит, что ты враг.

– Свои! – крикнул я, поднимая руки выше. – Красноармеец Сошников Владимир Михайлович! Пятьдесят четвёртая отдельная разведрота! Идём из немецкого тыла! У нас срочное донесение для генерала Недвигина!

– Стоять! – крикнули из кустов. – Ещё шаг – стреляем!

Я остановился. Стоять с поднятыми руками оказалось тяжелее, чем идти. Мышцы плеч сразу начали ныть, будто я держал не пустые ладони, а пару ящиков с патронами.

– Стою! – ответил я. – Только вы тоже головой думайте, мать вашу! Позовите старшего!

Кусты впереди зашевелились. Я увидел ствол винтовки, потом край пилотки, потом чьё–то грязное, заросшее щетиной лицо. Ещё правее блеснул диск «ДП–27». «Секрет» был устроен грамотно: один пулемётчик, двое стрелков. Позиция замаскирована свежими ветками и дерном, подкопана в старой межевой канаве. Если бы они не окликнули, мы могли подойти почти вплотную и заметить их только тогда, когда стало бы поздно.

– Назови свою фамилию ещё раз! – потребовал голос.

– Сошников! Владимир Михайлович! – крикнул я. – Девятнадцать лет, комсомолец, боец пятьдесят четвёртой разведроты!

В кустах наступила короткая пауза. Потом кто–то выругался и переспросил уже совсем другим, удивлённым тоном.

– Твою мать… Сошников?

Из канавы поднялся широкоплечий коренастый парень с сержантскими треугольниками на петлицах, и спокойными внимательными глазами. На его груди висел «ППД» с барабанным магазином. Я вспомнил его не сразу – два дня назад, когда мы познакомились, он выглядел как «с картинки» – подтянут, гладко выбрит. И даже в начищенных сапогах. Сейчас его гимнастёрка была покрыта пылью и засохшими пятнами глины, а на посеревшем бинте, намотанном на предплечье, виднелись бурые пятна. Он смотрел на меня так, будто увидел человека, которого собственноручно закопал позавчера.

– Сержант Коваленко? – спросил я, не опуская рук. – Узнал наконец? Может, теперь перестанете стрелять?

Коваленко несколько секунд молчал. Потом резко махнул рукой своим.

– Отставить огонь! Свои это! Мать вашу так, стволы вниз, но смотреть по сторонам! Сошников, ты что ли? Живой?

– Вроде пока да, – ответил я. – Руки можно опустить, или ты хочешь, чтобы я тут памятником постоял?

– Опускай, – сказал Коваленко, выбираясь из канавы. – Только без резких движений. Не обижайся, брат, время сейчас такое, что родную мамку из пулемёта встретишь, если она из леса не вовремя выйдет.

– Не обижаюсь, – сказал я, опуская руки и чувствуя, как кровь снова побежала по затёкшим плечам. – Зима! Поднимай людей. Только медленно. Это свои.

Зимин поднялся из травы первым, держа руки открытыми и не трогая оружия. За ним поднялись остальные. Климчук рывком поставил на ноги пленных, причём сделал это так резко, что молодой немец едва не ткнулся лицом обратно в землю.

Бойцы Коваленко не расслаблялись – стволы уже не смотрели нам прямо в грудь, но каждый боец держал оружие так, чтобы в случае чего вернуть его на линию огня за долю секунды.

Коваленко подошёл ближе и остановился в двух шагах от меня. Лицо у него было пыльное, серое от усталости, на правой скуле свежая ссадина, губы потрескались. Он оглядел меня с ног до головы, потом перевёл взгляд на Зимина, на Панкратова с немецким пулемётом, на Климчука, на связанных пленных, и только после этого покачал головой.

– А я уж думал, всё, пропали вы, – сказал он. – С тех пор, как за линию окопов вас проводил, ничего про вас не слышал.

Коваленко посмотрел на немцев. В его взгляде не было любопытства. Только тяжёлая ненависть человека, который похоронил слишком много своих сослуживцев, павших от рук этих скотов.

– Ну, вы даете, разведка! Вернулись! И пленных привели, – сказал он.

– Нам надо срочно к комдиву! – сказал я. – Что тут у вас происходит?

– Немцы утром ударили по флангу, – ответил Коваленко. – Со стороны шоссе на Кобрин. Без артподготовки – хотели врасплох застать – до двух десятков танков при поддержке батальона пехоты. Но мы были готовы к атаке с той стороны, отбились, хотя и с трудом. Одновременно навалились на центр нашей обороны, чтобы мы не смогли перебросить людей. Там тоже было жарко. И вот с тех пор жмут с двух сторон, три или четыре атаки было. Мы держимся, но боеприпасы почти закончились. У некоторых бойцов в моем взводе по пять патронов на винтовку осталось. У пулеметчиков – по полдиска. Комдив час назад по окопам ходил. Если бы не он, может, уже посыпались бы.

– Нам срочно нужно в штаб дивизии, – сказал Зимин. – Это немецкая танковая дивизия во фланг вышла. Мы их передовой отряд уничтожили, пленных взяли.

Коваленко выругался тихо, но очень выразительно.

– Я дам вам провожатого. А то ребята на позициях сейчас нервные, а у вас вид такой, что любой боец сначала стрелять начнёт, потом разбираться. С трофейными автоматами, немецким пулемётом, пленными… Хорошо ещё, что я тебя узнал, Сошников. А то лежали бы сейчас в траве, и я бы потом до конца жизни себе это вспоминал.

– Не ты один, – сказал Зимин. – Я бы тоже вспоминал. Недолго, но очень громко.

Коваленко даже не улыбнулся. Он повернулся к своим и крикнул:

– Корнеев! Ко мне!

Из канавы поднялся молодой красноармеец. Его я тоже, как и Коваленко, узнал не сразу, хотя видел всего два дня назад. Тогда это был мальчишка с растерянным взглядом, худой, веснушчатый, с сидевшей набекрень пилоткой, жутко краснеющий от смущения. Теперь перед нами стоял другой человек. Те же веснушки, тот же острый подбородок, те же большие глаза, но взгляд стал сухим и внимательным. Пилотка сидела низко, винтовка в руках лежала уверенно. На рукаве – засохшая кровь, может, чужая, может, своя. На лице – серый налёт пыли и усталости. Война успела пройтись по нему грубой рукой и стереть лишнее.

– Виделись, – сказал я, глядя на него. – Ты на посту стоял, когда я из Кобрина вернулся. Водил меня к комбату, и в его блиндаже штыком плащ–палатку пропорол.

Парень моргнул, узнал меня и чуть заметно смутился, но не покраснел.

– Так точно, товарищ, – ответил он. – Помню. Вы тогда на мотоцикле приехали.

– Было дело, – сказал я. – А ты изменился.

Он посмотрел куда–то в сторону позиций, где снова глухо ухнул разрыв.

– Все изменились, – сказал Корнеев. – Кто не изменился, тех уже хоронят.

Слова прозвучали без позы, без желания показаться старше. Просто факт. И от этого стало особенно тяжело.

Коваленко положил ему руку на плечо.

– Проведёшь их к штабу дивизии. Быстро, но не по прямой. Через старый ход сообщения, потом по обратному скату. Понял?

– Понял, товарищ сержант, – ответил парень.

– И смотри, Корнеев, головой отвечаешь. Это люди из разведки. Их сам комдив ждёт.

– Доведу, – сказал красноармеец.

Коваленко снова повернулся к нам.

– Дальше идите за ним. Оружие держите так, чтобы наши не нервничали. Пленных – в середину. Если где окликнут, сразу называйте часть и говорите, что идёте к Недвигину. Я бы сам проводил, но «секрет» оставить не могу. Немцы сегодня уже два раза пытались щупать в этом направлении.

– Спасибо, сержант, – сказал Зимин, уже собираясь идти. – Что не перестрелял нас к чёртовой матери.

Коваленко посмотрел на него устало и прямо.

– Не за что благодарить. Чуть не перестрелял. Просто повезло, что Сошникова узнал. Идите уже. Чем быстрее комдив услышит, что вы принесли, тем больше шансов, что все наши смерти были не зря.

Провожатый повёл нас вдоль канавы, потом через узкую полоску кустов к ходу сообщения. Сначала мы шли по открытым покосам, пригибаясь, хотя прямой опасности вроде бы не было. Потом земля под ногами резко ушла вниз, и мы оказались в старой траншее, наспех восстановленной после артобстрела. Стены осыпались, кое–где их подпирали жердями и досками, выдранными, видимо, из ближайших сараев.

Чем ближе мы подходили к штабу, тем отчётливее становилось видно, насколько тяжёлым было сегодняшнее сражение. Окопы на многих участках выглядели как цепочка воронок, кое–как выровненных в паре мест.

ЗКП дивизии оказался не в домике, где я видел Недвигина раньше, а в большом блиндаже на обратном скате холма. Вход в него прикрывали маскировочные сети, на которые набросали свежих веток. Рядом в стрелковых ячейках разместились бойцы охраны. Старший из них, увидев нашу процессию, настороженно поднял ствол «СВТ».

– Стоять, кто такие? – рявкнул он.

– Разведка! – ответил Зимин. – Пятьдесят четвертая разведрота. Вернулись из поиска. Хотим доложиться комдиву.

– Зимин? Славка, ты, что ли? – опустил оружие боец.

– Толька? Платов? – удивился сержант. – А вы тут чего?

– Всех, кто от нашей разведроты остался, на охрану штаба поставили, – ответил боец. – Всех шестерых…

– Смирнов… живой? – срывающимся голосом спросил Зимин.

– Жив наш командир, жив! Прилег на полчасика, пока затишье, – махнул рукой Платов. Сержант при этом с облегчением выдохнул. – А у тебя, я смотрю, наоборот, пополнение? Вы вроде вшестером уходили?

– Уходили вшестером, да двоих потеряли, – печально вздохнул Зимин. – Витьку Добрынина – наповал, Тараса Косулю – в ногу ранили, мы его в Пинске в госпиталь сдали.

– Добрались, стало быть, до Пинска? – уточнил Платов. – И как там?

– Если коротко, Толь, то – жопа! – ответил Зимин. – А подробно я только генералу расскажу.

– Ждите здесь, парни, – сказал Платов. – Я доложу о вас.

Он нырнул под маскировочную сеть, и примерно через минуту вернулся в компании с молодым лейтенантом – адъютантом генерала Недвигина, которого тот звал «Ванечка». При знакомстве он показался мне чисто кабинетным офицериком – аккуратным, исполнительным, важным от близости к генералу, с лёгкой штабной спесью. Сейчас от прежнего лоска ничего не осталось – лицо осунулось, под глазами легли тени, ворот гимнастёрки был расстёгнут, на рукаве виднелась полоса грязи, а голос, когда он заговорил, прозвучал хрипло.

– Что за… – начал он резко, но увидел меня и замолчал.

Несколько секунд он просто смотрел. На меня. На Зимина. На Панкратова с «МГ–34». На пленных немцев. На нашу пыльную, оборванную, обвешанную трофейным оружием группу. Потом медленно выдохнул.

– Сошников? – сказал он наконец. – Зимин? Вы… живы?

– Пока да, товарищ лейтенант, – ответил Зимин.

«Ванечка» провёл ладонью по лицу, словно стирая с него усталость.

– Мы вас уже считали пропавшими, – сказал он. – Семён Иванович приказал докладывать немедленно, если появятся хоть какие–то сведения. А вы сами явились. Ещё и с пленными. Господи… Ладно, это потом… Зимин, Сошников, быстро за мной. Остальные остаются на месте.

– Слышали? – Зимин повернулся к разведчикам. – Круглов, ты за старшего. Климчук, пленные на тебе.

– Есть, командир, – ответил Круглов.

Панкратов устало снял с плеча пулемёт и поставил его стволом вверх. Климчук усадил пленных у стенки траншеи. Гаврилюк остался чуть в стороне, продолжая оглядываться по сторонам. Даже здесь, возле штаба, он оставался максимально бдительным.

Мы с Зиминым пошли за адъютантом. Вход в блиндаж был низкий, завешанный двумя плащ–палатками. Внутри пахло сырой землёй, карбидом, кислым мужским потом, оружейным маслом и пороховой гарью. Блиндаж оказался довольно просторным, но явно сооруженным впопыхах – стены без обшивки, просто земляные, потолок из довольно тонких брёвен, подпертых в центре столбами из свежесрубленных березок – на одной еще виднелись зеленые листочки. В центре стоял стол, на котором лежала большая карта района Малориты, испещрённая красными и синими линиями, флажками, стрелками, пометками карандашом. Освещение давали три карбидных лампы. У стены сидели двое связистов с телефонными аппаратами. Один держал трубку у уха и что–то повторял хриплым голосом, второй молча глядел прямо перед собой пустыми глазами – мне показалось, что он спал прямо так – не смыкая век.

В блиндаже находились Недвигин и штабные командиры – всего трое, не считая адъютанта. Артиллерист с чёрными петлицами стоял, наклонившись над картой, и водил по ней карандашом. Начальник штаба, сухой, узколицый полковник, с красными глазами, держал в руках лист бумаги. Ещё один командир сидел у стола и что–то писал в блокноте. Недвигин в помятой гимнастерке прохаживался у дальней стены.

Наше появление заметили не сразу. Начарт говорил генералу про левый фланг, тыкая в карту карандашом. Недвигин кивал. Связист монотонно повторял в трубку:

– «Роща», ответь «Дубраве»! «Роща», ответь «Дубраве»! «Роща», слышите меня?

«Ванечка» сделал шаг вперёд и негромко, но так, что его услышали все, сказал:

– Товарищ генерал–майор… разведчики вернулись.

Недвигин, кажется, не сразу услышал адъютанта. Он медленно оторвал взгляд от карты, посмотрел на Ванечку, затем перевёл глаза на нас.

Несколько секунд генерал молчал.

Я видел, как меняется его лицо. Сначала раздражение человека, которого оторвали от важных размышлений. Потом недоверие. Потом узнавание. Потом такое выражение, какого я у него ещё не видел: будто перед ним действительно стояли люди, которых он мысленно уже вычеркнул из списка живых, отложил боль на потом, потому что командиру дивизии некогда оплакивать каждого, а они вдруг вошли в блиндаж, грязные, уставшие, с чужим оружием.

Недвигин подошел к нам, положил руки на плечи одновременно мне и Зимину, слегка сжал пальцы, словно для того, чтобы убедиться – перед ним не мертвецы, а потом тихо сказал:

– Ну, здорово, сынки! Какие вести принесли?