Текст книги "Июнь 1941 года. Книга 2 (СИ)"

Автор книги: Алексей Махров

Соавторы: Валерий Гуров
сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 16 страниц)

Глава 22

Сон на войне, если он вообще приходит, редко бывает настоящим отдыхом. Тело вроде бы лежит, глаза закрыты, дыхание выравнивается, но где–то внутри всё равно остаётся маленький, злой, упрямый дежурный, который не выключается ни на минуту и продолжает слушать землю, воздух, чужие шаги, скрип веток, далёкую артиллерию и человеческое дыхание рядом.

Я провалился в это мутное состояние почти сразу, как лёг на кучу сена у сырой стенки в небольшой землянке, пристроив рядом автомат и подсумки так, чтобы не искать их руками в темноте. Вроде бы спал, но продолжал видеть перед собой карту в блиндаже Недвигина – стрелки немецких танковых дивизий, сходящиеся вокруг нас, как челюсти капкана.

Землянка была тесная, в ней не было и намека на вентиляцию, поэтому здесь буквально смердело кислым мужским потом, нестиранной одеждой, и оружейным маслом. Запах сена, которым кто–то застелил пол, не мог перебить это могучее «амбрэ». Но, измученные несколькими сутками боев, маршей и недосыпа, бойцы почти мгновенно вырубились, едва успев принять горизонтальное положение.

Только Зимин сидел у входа, прислонившись спиной к стене, и, кажется, тоже не спал. Вернее, глаза у него были закрыты, голова чуть склонилась к груди, но усы иногда шевелились, будто он беззвучно спорил с самим собой. Сержант держался на голом упрямстве. После всего, что случилось с нашим взводом, после доклада Недвигину, после встречи со Смирновым и известия, что от роты осталось всего шесть человек, нормальный человек должен был просто отключиться. Но Зимин был командиром. А командир спит только тогда, когда у войны временно кончаются вопросы к его людям.

Вопросы у войны не кончились.

Плащ–палатка у входа откинулась, впустив в землянку полоску слабого вечернего света, на фоне которой проступил силуэт бойца в пилотке. Посыльный остановился на пороге, привыкая к полутьме, потом нашёл глазами Зимина и меня.

– Сержант Зимин? Красноармеец Сошников? – сказал он приглушённо, но достаточно отчётливо, чтобы проснулись почти все. – К генералу. Немедленно.

Зимин открыл глаза сразу, без сонного моргания, будто и не спал.

– Понял, – сказал сержант и поднялся. – Вовка, вставай.

Я уже сидел. В голове за пару секунд исчезли остатки сна, как испаряется вода с раскалённого железа. Если нас с Зиминым вызывали к генералу так поздно, значит, Недвигин принял решение. И это решение касалось не всей дивизии, а лично нас. Разведчиков зовут, когда надо прощупать дорожку в ад.

– Командир, что случилось? – спросил Панкратов, поднимаясь вслед за нами.

– Пока ничего, Матвей, – ответил Зимин, проверяя карманы и кобуру с тем же спокойным автоматизмом, с каким другой человек проверяет, не забыл ли надеть брюки. – Если бы случилось, сюда бы не посыльный пришёл, а снаряд прилетел. Смирнову доложи, когда он вернется: нас вызвал комдив.

– Понял, – сказал Панкратов. – Людей будить?

– Пока нет. Лежи, отдыхай. Но будь готов. Если вернёмся и скажем «подъём», чтобы через минуту все уже стояли на ногах.

– Сделаем, – ответил Панкратов.

Я поднялся, пригнул голову под низким потолком, взял автомат, проверил магазин, потом машинально провёл ладонью по лицу. Кожа была шершавая от пыли и засохшего пота. Хотелось умыться, не жалея воды, принять душ хотя бы на десять минут, но все эти желания принадлежали мирной физиологии, которую на войне обычно не спрашивают. Война сказала: встать. Значит, встали.

Мы вышли из землянки вслед за посыльным.

Поздний вечер уже почти перетек в ночь. Солнце село, и на западе растянулась широкая багровая полоса, будто там, за лесом, кто–то разложил огромный костёр и прикрыл его серым дымом. Небо выше этой полосы было серо–синим, прозрачным, с первыми бледными звёздами, которые ещё не решались светить в полную силу. Над позициями висела гарь. От переднего края доносился редкий, нервный огонь: одиночные винтовочные выстрелы, короткие очереди пулеметов – немцы вели беспокоящий огонь. Наши не отвечали – боеприпасы подошли к нулю.

Едва мы вылезли и огляделись, стало ясно – вокруг что–то происходит. Во всех окопах и ходах сообщения происходило «шевеление» – там перемещались, стараясь делать это бесшумно, десятки, а может и сотни людей. Вся эта «движуха» напоминала судороги большого больного организма. Дивизия готовилась к чему–то важному. Это чувствовалось сразу. Не к обычной ночи в обороне, не к очередному артобстрелу, а к решению, после которого уже нельзя будет вернуться на прежнее место и сказать: передумали.

– Значит, комдив все–таки решился, – негромко сказал Зимин, когда посыльный ушёл на несколько шагов вперёд.

– А других поступков я от него и неждал, – ответил я. – Да и нас бы не выдернули. Если бы решил сидеть в обороне до конца, разведчиков ночью не позвал. Значит, идем на прорыв.

– Ты думаешь – прорыв? – спросил сержант. – Не тихий отход через лес?

– Скорее всего, прорыв. Вопрос только куда.

Зимин хмыкнул.

– Куда бы ни решил, нам всё равно впереди идти. Такая уж у разведки работа: лезь в самое пекло, а потом докладывай, какого цвета там огонь.

– Главное, чтобы докладывать было кому, – сказал я.

– Вот умеешь ты, Вовка, душу согреть, – буркнул Зимин. – Прямо как печка без дров.

Мы прошли мимо землянки санроты. У входа, на свежем воздухе, лежали на носилках раненые. Один боец держал перевязанную руку на груди и смотрел на багровую полосу заката так спокойно, будто любовался им после мирной работы в поле.

Я подумал, что Недвигин совершенно точно не бросит здесь тяжелораненых. А, значит, вот этих людей придётся тащить на себе по лесным тропам, через огонь, через немецкие позиции, через темноту. И часть из них не выживет. Но если оставить их немцам, в надежде на милосердие «европейцев», красноармейцев точно ждет мучительная смерть в концлагере. На войне часто выбираешь не жизнь и смерть, а разные способы умереть и небольшую вероятность выжить между ними.

У входа в блиндаж комдива стояли двое бойцов нашей роты. Они молча откинули плащ–палатку и пропустили внутрь. Лейтенант Метёлкин встретил сразу за порогом. «Ванечка» выглядел ещё более усталым, чем днём, но форма сидела на нём всё так же аккуратно, а ремешок планшета висел ровно параллельно ремешку портупеи, будто лейтенант в этом хаосе отвечал не только за делопроизводство, но и за остатки разумного порядка.

– Сержант Зимин, красноармеец Сошников прибыли по вызову комдива, товарищ лейтенант, – доложил Зимин.

Метёлкин кивнул и, как мне показалось, на секунду задержал на нас взгляд с обычной смесью штабного превосходства и скрытого любопытства.

– Генерал ждёт. Ведите себя по существу, лишнего не говорите. Обстановка сложная.

– Спасибо, товарищ лейтенант, – сказал Зимин с такой искренней вежливостью, что я едва удержался от усмешки. – А мы–то думали, что обстановка у нас лёгкая, праздничная.

Ванечка поджал губы.

– Сержант, сейчас не время для шуточек.

– Вот именно, – сказал Зимин и прошёл мимо него.

В блиндаже Недвигина стало темнее и теснее, чем днём, хотя помещение не изменилось. Просто ночь давила снаружи, а внутри всё казалось собранным вокруг стола с картой и одинокой карбидной лампой. Лампа шипела, давая белёсый, резкий свет, от которого лица людей выглядели жёстче. На столе лежала карта. Рядом стоял начальник штаба – сухой, узколицый полковник, с воспалёнными глазами, в гимнастёрке, на которой пыль легла уже вторым слоем. Недвигин оперся ладонями о столешницу, и смотрел на карту так, словно хотел прожечь её взглядом насквозь. И увидеть настоящую землю: дороги, болота, свои и вражеские позиции, мосты, обозы, артиллерию.

– Прибыли, товарищ генерал, – сказал Зимин.

Недвигин поднял голову. В глазах у него не было ни прежнего удивления, ни той короткой человеческой радости, с которой он встретил нас днём. Теперь перед нами снова стоял командир дивизии. Человек, которому за ближайшие часы нужно было вывести из ловушки всё, что ещё могло идти, ехать, стрелять и дышать.

– Решение принято, – сказал генерал без предисловий. – Прорываемся.

Он произнёс это спокойно, но слово будто рвануло в блиндаже, словно граната. Даже начальник штаба, который явно уже знал решение, зябко передернул плечами. Я смотрел на карту и чувствовал, как внутри, вместо усталости, просыпается холодное рабочее спокойствие. Прорыв – это все–таки не отступление. Это драка.

Недвигин выпрямился.

– Пойдём тремя группами. Две группы – пешком через лес. Большая часть личного состава со своим оружием и минимумом груза. Но у нас много тяжелораненых. Нести их на руках можно, но бессмысленно: не донесём. До первой серьёзной трясины, до первого налёта, до первой немецкой засады. Поэтому появилось предложение: слить топливо в несколько грузовиков, погрузить в них раненых и прорываться по дорогам.

Он говорил ровным голосом, словно о чем–то до жути банальном, вроде воскресного похода в кино.

– Артиллерию, которая осталась, а это меньше половины, уничтожаем, – продолжил Недвигин. – Орудия без лошадей, без тягачей и почти без снарядов. Через лес их не протащить. И немцам оставлять нельзя. Но перед этим из всех наличных стволов можно сделать ровно три залпа. Три, сынки. Больше снарядов нет. Эти три залпа должны расчистить дорогу третьей группе.

Зимин шумно выдохнул сквозь зубы.

– Значит, третья группа с ранеными будет выходить с боем?

– Так точно, – по «старорежимному» ответил Недвигин. – И я поведу её лично. Раненых не брошу.

Начальник штаба посмотрел на генерала, но ничего не сказал. Наверное, этот разговор они уже вели. Наверное, он приводил все правильные штабные доводы: командиру дивизии нельзя идти в самой рискующей группе, управление надо сохранить, прорыв третьей колонны может сорваться, связь будет потеряна, нужны заместители, нужен порядок. И, наверное, Недвигин уже ответил. А сейчас повторять было бесполезно.

Генерал подошёл к карте и ткнул пальцем в точку на шоссе севернее Малориты.

– Вот здесь отмечен поворот на просёлок. Это по нему вы добрались до Пинска. Правильно?

Зимин сделал шаг ближе, наклонился над картой. Я встал рядом, всматриваясь в линии дорог, отмеченные карандашные пометки, пятна лесов, тонкие «штрихи» болотистых участков. При свете карбидной лампы карта казалась живой кожей, на которой уже проступили синяки.

– Да, товарищ генерал, – сказал Зимин. – Мы вернулись по шоссе от моста, и свернули на эту грунтовку. Она идёт через леса до Клёнников, и дальше до самого Пинска.

– Место поворота ты запомнил? – спросил Недвигин.

– Конечно, товарищ генерал, – ответил Зимин. – Даже в темноте найду. Там такой ельник приметный. Не промахнусь.

Недвигин провёл пальцем по карте.

– Шоссе перекрыто немцами. Но, конечно же, не на всём протяжении. А только непосредственно у наших фланговых позиций. Какие–то посты, скорее всего, стоят и дальше, но вряд ли многочисленные. Удара в этом направлении, на Кобрин, они точно не ожидают. Наверняка думают, что если мы и пойдём на прорыв, то на восток, через леса. Или будем сидеть в обороне до последнего патрона. На север, вдоль занятого ими шоссе, нормальный командир не полезет.

– А ненормальный полезет, – тихо сказал Зимин.

Недвигин впервые за весь разговор улыбнулся.

– Именно. Ненормальный, у которого осталось три залпа артиллерии, несколько грузовиков с ранеными и разведчики, уже прошедшие эту дорогу. Значит, чтобы попасть на просёлок, нам нужно прорваться через их позиции и проехать пять–шесть километров по шоссе до поворота. А дальше мы будем в безопасности?

Он задал вопрос прямо, глядя на нас обоих. В таких случаях очень хочется соврать. Сказать: да, товарищ генерал, дальше чисто. Сказать: мы проскочим. Сказать: немцев там нет. Сказать то, что даст людям надежду, а командиру – лишнюю уверенность. Но на войне ложная уверенность убивает быстрее пули.

– Нет, товарищ генерал, – сказал я. – На том просёлке тоже немцы. Мы видели их колонну: танки, артиллерия, пехота. Они прошли в сторону Клёнников. Это единственное место на той дороге, где можно закрепиться и перекрыть проезд. Там мост через ручей, холм, с которого простреливаются все окрестности. Если они встали там и закрепились – придётся штурмовать.

– Танки? – переспросил начальник штаба.

– Мы видели в колонне четыре танка, до роты пехоты и батарею легких гаубиц, – ответил я.

Недвигин молча смотрел на карту и думал. Я видел, как его палец медленно двигается от западного края обороны к северо–востоку, потом возвращается к шоссе, потом к повороту на просёлок, к лесным участкам, к Клённикам. Он считал не километры даже. Он считал людей. Сколько дойдёт лесом. Сколько уедет на грузовиках. Сколько ляжет на шоссе. Насколько точно сработает артиллерия. Сколько минут немцы будут приходить в себя после первых залпов. Сколько времени понадобится, чтобы вывести на шоссе грузовики с ранеными. И сколько останется до того момента, когда немецкие клещи сомкнутся окончательно.

– Значит, будем прорываться, – сказал он наконец. – Вы, парни, пойдёте в авангарде. Вместе с остатками разведроты. Дорогу уже хорошо изучили, не заблудитесь.

Зимин вытянулся.

– Есть, товарищ генерал.

Я тоже выпрямился, но промолчать не смог и добавил.

– Товарищ генерал, есть предложение.

Недвигин повернул ко мне голову. В его взгляде не было раздражения. Скорее интерес: ну, давай, боец, удиви меня.

– Говори, Сошников.

– На этом просёлке мы припрятали трофейные броневик и грузовик. Полностью исправные, заправленные. «Sd.Kfz. 221» и «Опель–Блиц», – сказал я. – Если мы доберемся до них и вернем на дорогу, то у авангарда появится дополнительный шанс – будем ехать впереди и изображать немцев. При любом контакте с противником неразбериха с опознанием даст нам несколько секунд форы. Не много, но иногда и этого хватает.

Начальник штаба нахмурился.

– Ехать впереди колонны на немецкой технике – риск получить «горячий привет» от своих.

– Так мы сядем в трофейные машины только когда прорвёмся через немецкий передний край, – ответил я. – Там своих впереди уже не будет. До самого Пинска.

Недвигин посмотрел на начальника штаба.

– Готовьте приказ. Выступаем через два часа. Две первые группы тихо уходят через лес. Третья пойдёт на прорыв. Сколько всего раненых, сколько будет грузовиков?

Начальник штаба взял лист, который лежал возле карты, и зачитал сразу, видно было, что цифры уже подготовлены.

– Неходячих тяжелораненых около шестидесяти человек, товарищ генерал–майор. Все они уже собраны в расположении санитарной роты. Для перевозки понадобится четыре–пять грузовиков. Исправных машин сейчас девять, но горючего на всех нет. Топливо сольём в пять лучших. Плюс одна полуторка для медицинского имущества, если разрешите. Иначе инструменты и медикаменты придется бросить.

– Медимущество грузить в кузов к раненым, – сказал Недвигин. – Отдельную машину надо отдать разведчикам. На чем–то им надо ехать, пока они до своих трофеев доберутся. Сформируйте колонну, но на передний край ее не гоните. Немцы могут по звуку моторов засечь и гаубицами накрыть. Проведите к ним отдельную телефонную линию. Я им лично отдам приказ на выдвижение, когда прорвем немецкие позиции на шоссе.

– Есть, товарищ генерал, – ответил начальник штаба.

Метёлкин, который всё это время стоял у входа и быстро записывал в блокнот, шагнул вперёд.

– Товарищ генерал–майор, разрешите уточнить порядок оформления приказа по группам? Нужны списки командиров, маршруты, условные сигналы, время выхода, порядок уничтожения имущества и артиллерии. Я могу подготовить несколько экземпляров на машинке.

Недвигин посмотрел на него тяжёлым взглядом.

– Машинка твоя сейчас никому не нужна, Ваня. Нужны ноги и голова. Напишешь от руки. Один экземпляр начальнику штаба, один мне. Командирам – устно.

Метёлкин вытянулся так, будто его не осадили, а наградили.

– Есть, товарищ генерал–майор. От руки. Вам и начштаба. Командирам устно.

– И не забудь полевой телефон к Чеботареву, – добавил Недвигин. – Я пойду на его наблюдательный пункт. Мне нужна связь с артиллеристами и транспортной колонной до самого начала.

– Есть. Связиста с кабелем подготовлю.

Недвигин снова повернулся к нам.

– Идите, готовьте своих людей. Сбор через час на позициях батальона капитана Чеботарева. Вы это место должны помнить – через Чеботарева вы в поиск уходили. Прорываться будем там.

Мы с Зиминым козырнули и вышли из блиндажа. Снаружи уже стемнело. Не окончательно, а по–летнему, когда горизонт ещё хранит слабое багровое свечение. Первые звёзды появились на восточной стороне неба, в воздухе стало прохладнее. Где–то рядом звонко стукнуло железо о камень, кто–то ругнулся – неподалеку бойцы перекатывали ящики или волокли свертки. Дивизия приходила в движение.

Зимин несколько десятков метров шёл молча. Потом сказал:

– Он решил бить в ту сторону, где нас не ждут.

– Это единственный шанс, – ответил я. – Немцы наверняка перекрыли все пути на восток. Они нас там и ждут.

– Хороший план, – сказал Зимин. – Такой, от которого хочется сразу лечь в яму и не отсвечивать.

– Зато неожиданный.

– Вовка, неожиданный план – это когда ты к девке через окно лезешь, а её батя тебя в сенях ждёт. А тут мы на грузовиках с ранеными полезем через немецкие позиции. Это уже не неожиданность, это чистая наглость.

– Иногда работает.

– Иногда, – согласился сержант. – Но, чую, ночь будет такая, что потом про неё внукам рассказывать не захочется.

К ПВД разведроты мы пришли быстрым шагом. Смирнов уже нас ждал у входа в землянку. Лейтенант стоял в тени, но по тому, как он держал голову и как сразу посмотрел на нас, было понятно: спать он тоже не собирался.

– Ну? – спросил он.

Зимин остановился перед ним.

– Прорыв. Через два часа. Тремя группами. Наша рота в авангарде третьей группы, с грузовиками раненых. Сбор через час на позициях батальона капитана Чеботарева. Комдив лично поведёт колонну. Артиллерия перед уничтожением даст три залпа по немцам у шоссе.

Смирнов молча выслушал. Его спокойное лицо почти не изменилось, только взгляд стал жёстче.

– Куда прорываемся?

– По шоссе к Кобрину, потом через пять–шесть километров поворот на просёлок к Клённикам и дальше к Пинску, – ответил Зимин. – Немцы такого не ждут. По крайней мере, не должны ждать, если у них мозги устроены нормально.

– У немцев мозги устроены нормально, – твердо сказал Смирнов. – И, возможно, что в данном случае это играет нам на руку. Ладно. Поднимаем людей.

Он откинул плащ–палатку и вошёл в землянку.

– Подъём, разведка! – произнёс он негромко, но так, что люди начали садиться сразу. – Полная готовность к выходу. Боекомплект, вода, перевязочные пакеты, лишнее бросить. Идём в авангарде прорыва.

В землянке началась короткая, деловая возня. Никто не задавал лишних вопросов, не охал, не матерился слишком громко. Люди, оставшиеся от разведроты, и наши новички уже достаточно насмотрелись на войну, чтобы понимать: если командир сказал «прорыв», значит, сейчас не время выяснять политическую обстановку в мире.

Сборы и путь к передовым позициям у шоссе занял не так много времени, гораздо меньше назначенного нам часа. У позиций батальона капитана Чеботарева нас остановили раньше, чем мы сами увидели пост. Из темноты, справа, раздался знакомый голос:

– Стой! Кто идёт?

Мы остановились. Смирнов ответил сразу:

– Свои. Пятьдесят четвёртая разведрота. К капитану Чеботареву. Комдив приказал устроить сбор здесь.

Из–за куста поднялась фигура. Я узнал сержанта Коваленко по голосу раньше, чем по лицу.

– Сошников? Зимин? – сказал он. – Опять вы впереди всех.

– Такая у нас вредная привычка, – ответил Зимин. – Где Чеботарев?

– На наблюдательном пункте. Вас ждут. Корнеев проводит. А я остаюсь колонну ждать. Моя задача их до шоссе через наши позиции проводить.

Из куста выбрался знакомый молодой красноармеец.

– Здравствуйте, товарищ Сошников, – сказал он негромко. – Опять через нас пойдёте?

– Похоже, да, Корнеев, – ответил я. – Только теперь не в поиск, а наоборот – всем табором.

– Капитан сказал, что если прорыв начнётся, будет жарко, – сказал Корнеев. – Немцы у шоссе окопались. Днём видно было, как они что–то таскали. Может, пулемёты, может, ящики. Но ночью они шумят мало.

– Хорош трепаться, боец, – сказал Смирнов. – Веди на НП.

Мы прошли через позиции Чеботарева. Окопы здесь были избиты сильнее, чем те, что я видел днём у штаба. Видимо, немцы давили на этот участок особенно упорно.

Корнеев вёл нас уверенно. Несколько раз останавливал, показывал рукой низко, почти у самой земли, и мы пригибались, проходя открытые участки. Немцы иногда пускали ракеты, но сейчас небо оставалось тёмным. Лишь далеко впереди, за шоссе, мелькали редкие огоньки – как будто немцы бегали вдоль кромки леса с электрическими фонариками.

Наблюдательный пункт капитана Чеботарева оказался чуть более широким и глубоким окопом, вырытым на небольшом бугорке, прикрытом сверху жердевым навесом. Места здесь хватало на троих–четверых. Из оборудования – бинокль на ящике в углу, телефонный аппарат, и две щели для наблюдения, закрытые ветками. Сам капитан Чеботарев стоял и смотрел в сторону шоссе. Услышав шаги, он обернулся, узнал меня, Зимина, кивнул Смирнову.

– Разведка пришла, – сказал он. – Хорошо. Скоро веселье начнётся.

– Где немцы? – спросил Смирнов.

Чеботарев показал в щель.

– Вон там, у самого шоссе. Окопов они не копали. Расставили наблюдательные посты на опушке леса, а сами укрылись за деревьями. Будь у нас чуть больше снарядов – живо бы их оттуда выкурили.

– Наша артиллерия даст три залпа, – сказал Зимин.

– Да, три залпа, – повторил Чеботарев. – Я слышал.

В его голосе не было насмешки. Три залпа – это мало. Очень мало. Но когда у тебя нет ничего, три залпа становятся богатством.

Мы едва успели разместить своих людей в траншее у выхода с НП, когда в темноте позади послышались шаги. Шли несколько человек. Не бегом, но быстро. Корнеев, окликнул пришедших, получил какой–то ответ и пропустил группу. На наблюдательный пункт вышел Недвигин. Рядом семенил Метёлкин, прижимая к бедру кожаный планшет. За ними шёл связист с катушкой кабеля.

Чеботарев встретил генерала по стойке «смирно». Разведчики тоже слегка подтянулись.

– Товарищ генерал–майор, батальон к прорыву готов. Проход для колонны размечен. Провожающие выделены, – доложил капитан.

– Не забудь, капитан: как только мы прорвемся – уводи людей через покосы в лес! Не сиди здесь, не жди ответного удара, – сказал Недвигин и повернулся к связисту, протягивая руку: – Ну?

Связист сунул ему телефонную трубку.

– «Гром», я «Дубрава». Ответьте. «Гром», я «Дубрава». Приём! – сказал генерал.

В трубке зашуршало, затрещало.

– «Гром» на связи, – довольно громко и отчётливо услышал я.

– «Гром», какая готовность?

Трубка опять сначала протрещала, и только потом ответила «человеческим голосом»:

– Готовность десять минут. Цели зафиксированы со слов комбата–три: немецкие позиции у опушки леса.

– Принято, «Гром», – сказал Недвигин. – Огонь только по моей команде. После третьего залпа – уничтожить материальную часть согласно приказу и отходить по маршруту второй группы. Повторите.

На этот раз динамик трещал так, что я слов артиллериста не разобрал, а генерал смог – он выслушал собеседника, потом кивнул, хотя тот, на другом конце провода, не мог этого видеть.

– Верно. Ждите, – добавил Недвигин и вернул трубку связисту. – Вызывай транспортную колонну.

Связист отсоединил кабель, подключил к аппарату второй, снова начал крутить ручку.

– «Телеги», «Телеги», я «Дубрава». Ответьте. «Телеги», приём. Есть «Телеги», товарищ генерал!

Недвигин взял трубку.

– Колонна, готовность?

Он слушал. Его лицо в темноте НП почти не менялось, но я видел, как напряглась челюсть.

– Сколько машин? Пять с ранеными и одна под разведку? Раненые погружены? Горючее залито? Вышло по полбака? Хорошо. Двигатели пока не заводить.

Он вернул трубку связисту и оглянулся, ища кого–то взглядом.

– Смирнов!

– Я, товарищ генерал! – откликнулся ротный.

– После артиллерийских залпов и начала движения твоя разведрота едет в первой машине. Сошников и Зимин показывают место поворота на просёлок, – Недвигин посмотрел на меня и сержанта. – Не подведите, сынки!

– Сделаем, товарищ генерал, – очень серьезно ответил Зимин.

Некоторое время мы все дружно пялились в темноту. Немцы затихли, даже осветительные ракеты пускать перестали. Беспокоящий огонь по центральным позициям тоже затих. Многие из присутствующих на НП даже дышать прекратили от напряженного ожидания.

Наконец Недвигин посмотрел на часы, тяжело вздохнул, снова взял трубку и велел соединить его с артиллеристами.

– «Гром», я «Дубрава». Приготовиться!

В трубке затрещало.

– Цели прежние. Три залпа. После третьего – отход. Огонь по моей команде.

Генерал поднял свободную руку, словно артиллеристы могли видеть этот жест через темноту. Потом резко опустил её.

– Огонь!!!