Текст книги "Июнь 1941 года. Книга 2 (СИ)"

Автор книги: Алексей Махров

Соавторы: Валерий Гуров
сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 16 страниц)

Третье правило диверсанта. Книга 2. Июнь 1941 года

Глава 1

Пулемёт стрелял с другого берега, явно не прицельно, а поверх голов – пули, просвистев над мостом, ушли выше, срезая ветки сосен где–то высоко у нас над головой. Звук выстрелов сразу сменился многоголосым ором – грязной русской бранью вперемешку с немецкими командами.

Я быстро сместился влево, пригибаясь и раздвигая плечом кусты. Ветки цеплялись за гимнастёрку, хлестали по лицу, но я не обращал внимания. Мне нужно было понять, что там происходит.

Метров через десять кусты расступились, и передо мной открылась вся картина. На середине моста замерла группа людей. Тот самый здоровяк, которого я заприметил полчаса назад, с квадратной челюстью и бычьей шеей, стоял в полный рост на изломанном дощатом настиле, широко расставив ноги для устойчивости, и держал перед собой офицера–сапёра, заломав его руку за спину. В правой руке здоровяк сжимал топор, упирая лезвие немцу прямо в горло, в самый кадык, чуть выше расстёгнутого ворота кителя.

Офицер, уронив свой чёртов стек, держался неестественно прямо, словно проглотив кол, откинув голову назад и оттопырив вторую руку в сторону. Фуражка слетела и лежала рядом. Его лицо, обращённое к небу, было искажено гримасой – не страха, а какого–то брезгливого недоумения, словно он никак не мог поверить, что с ним, офицером Вермахта, могло случиться такое.

Остальные пленные сгрудились вокруг здоровяка плотной толпой, сообразив, что немцы не будут стрелять по ним, опасаясь зацепить своего. Кто–то стоял, сжимая в руках топор, кто–то обломок доски с торчащими гвоздями, кто–то просто голые кулаки. Несколько пленников присели на корточки, прикрывая голову руками. Я отчетливо видел, как у одного из них, худого и светловолосого, мелко дрожат плечи.

Офицер–сапёр что–то заорал по–немецки – резко, пронзительно, срываясь на фальцет. Я не разобрал слов, но догадался, что он велел своим людям не стрелять. Здоровяк сильнее надавил лезвием на горло немца, и тот вытянулся в струнку еще сильнее, привстав на цыпочки от напряжения.

– Если подойдёте – я ему башку оттяпаю! – проревел красноармеец, и его голос, густой и раскатистый, разнёсся над рекой, как удар колокола. – Всем стоять, суки! Стоять, я сказал!

Немцы на нашем берегу вскинули карабины, но не стреляли. Я видел их отчётливо, они не сумели восстановить маскировку, сделанную погибшими пограничниками: восемь солдат в двух окопах, и отдельное пулемётное гнездо в стороне, в котором расчёт торопливо разворачивал ствол «МГ–34» в сторону моста. Их командир стоял у бруствера и что–то негромко втолковывал своим солдатам, указывая рукой то на пленных, то на лес.

Пулемётчик в коляске «Цундаппа» на противоположном берегу дал ещё одну короткую очередь поверх голов. Пленные пригнулись. Кто–то упал на доски лицом вниз. Кто–то закричал. Но здоровяк даже не шелохнулся.

Зимин, оказавшийся рядом со мной буквально через секунду после того, как я продрался через кусты, выглянул из–за моего плеча и оценил обстановку. Опытный боец, он мгновенно понял – лучшего момента для нападения на охрану не придумать: все немцы смотрят на мост, их карабины направлены в сторону реки. Пулемётчики в гнезде заняты переносом своего оружия. На лес за спиной никто не смотрит.

– Атакуем! – шепнул Зимин, вытаскивая из–за пояса гранату «М–24». – Сейчас, пока они в ту сторону пялятся! Вовка, ты берешь левый окоп, я – правый, Седых – пулеметное гнездо! Погнали!

Я тоже вытащил из–за пояса «колотушку» и принялся откручивать защитный колпачок, под которым прятался вытяжной шнур.

Сержант швырнул гранату первым. «Колотушка», вращая в воздухе длинной деревянной ручкой, описала пологую дугу и упала точно между офицером–пехотинцем и одним из его солдат. Моя граната улетела в левый окоп на секунду позже. Седых одновременно со мной метнул свою в пулеметчиков.

Три взрыва слились в один. По ушам саданул оглушительный грохот. Вверх взметнулись комья земли, обломки веток, какие–то тряпки. И сразу, перекрывая эхо взрывов, с той стороны леса, где засели Косуля и Добрынин, ударили длинные очереди. Парни били по мотоциклу на том берегу, как и было условлено.

– Вперед! – заорал Зимин, вскакивая и бросаясь к окопам.

Я бежал за ним, успев заметить краем глаза, как на том берегу пулемётчик в коляске обмяк, свесившись через борт. Остальные сапёры бросились врассыпную от грузовиков, кто–то залёг за колёсами, кто–то побежал к кустам.

Сержант первым спрыгнул во вражеский окоп. Его «МР–40» рявкнул несколько раз короткими очередями, добивая тех, кто ещё шевелился после взрыва гранаты. Я, не останавливаясь, пробежал мимо него к «своей» траншее. Из нее, покачиваясь, поднимался немец – молодой парень лет двадцати, с залитым кровью лицом и безумными глазами. Он пытался нащупать лежащий на бруствере карабин. Я дал короткую очередь ему в грудь, и он рухнул на дно окопа, на труп товарища. Второго немца, который сидел за поворотом, привалившись спиной к стенке и зажимая рукой рану на животе, я добил, не разглядывая особо – не до этого. Еще два солдата не шевелились, но, помня третье правило, я всадил в каждого по несколько пуль.

– Чисто! – крикнул я по старой привычке, перезаряжая автомат.

– Готово! – отозвался сзади Седых.

Зимин уже выбрался из окопа и, припав на колено у бруствера, начал стрелять по тому берегу.

А я, прежде чем выбрать цель, осторожно и внимательно осмотрелся.

На мосту происходили столпотворение и давка. Пленные, решив, что оказались под перекрёстным огнём, ломанулись кто куда. Некоторые прыгали в реку, поднимая тучи брызг, и плыли к нашему берегу. Другие бежали по только что установленным брёвнам, балансируя руками, как канатоходцы. Один при этом сорвался и, с громким плеском, ушел под воду. Здоровяк одним мощным движением вспорол горло офицеру–сапёру – лезвие описало короткую дугу, блеснув на солнце, тело мешком осело на доски, из раны брызнула тонкая струйка тёмно–багровой крови. Красноармеец, не выпуская из руки топор, стремительно рванул по бревну в нашу сторону.

Сапёры на том берегу, оправившись от первого шока, открыли беспорядочный винтовочный огонь по мосту. Их выстрелы хлопали один за другим, и я видел, как несколько пленных, бежавших последними, споткнулись и упали – кто в воду, кто на доски. Один, молодой парень в разорванной гимнастёрке, схватился за живот, сделал ещё пару шагов и рухнул с брёвен вниз головой. Другой, раненный в ногу, попытался ползти, цепляясь за доски, но новый выстрел опрокинул его навзничь.

– Седых! Сошников! Прижмите их! Не давайте высунуться! – рявкнул Зимин, не оборачиваясь, продолжая стрелять по тому берегу короткими, прицельными очередями.

Я прижался грудью к брустверу, точно в том месте, с которого вёл огонь вчера в это же время.

Один из сапёров, присев за задним колесом грузовика «Мерседес», перезаряжал карабин, никак не попадая обоймой в пазы затвора – его руки ходили ходуном. Я поймал его в прицел и дал короткую очередь. Пули выбили щепу из кузова над его головой, заставив немца пригнуться. Второй очередью я зацепил его в плечо, и он, выронив оружие, повалился на бок.

Седых стрелял с правого фланга, и его «МР–40» работал размеренно, как часы. Косуля с Добрыниным поливали тот берег, не давая немцам поднять головы. Через пару минут всё было кончено. Последний из сапёров попытался перебежать от грузовика к кустам, но Косуля достал его длинной очередью, и немец, взмахнув руками, свалился в заросли ивняка. Наступила относительная тишина – слышались лишь стоны раненых красноармейцев, разбежавшихся по окрестным кустам. Ещё несколько человек вылезали из воды ниже по течению, и падали без сил на песок.

Зимин, выйдя на открытое пространство перед окопами, замахал рукой, подзывая людей.

– Все сюда! Все ко мне! Быстро!

Его громкий голос, усиленный командной интонацией, разносился над берегом, перекрывая плеск воды. Пленные, услышав русскую речь и увидев знакомую форму, начали подтягиваться к окопам. Они шли, пошатываясь, хромая, опираясь друг на друга.

Первым к Зимину подошёл здоровяк, всё ещё сжимая в руке топор. Его гимнастёрка на груди была залита кровью – судя по всему, вражеской. Он остановился в двух шагах от сержанта, тяжело дыша, вытер лезвие топора о штанину и вытянулся по стойке «смирно».

– Ефрейтор Панкратов, – произнёс он без всякого выражения, словно докладывал на утреннем построении. – Четырнадцатый мехкорпус, двадцатый мотоциклетный полк.

Зимин окинул его быстрым, оценивающим взглядом – с головы до ног, задержавшись на топоре и на кровавом пятне на груди.

– Сержант Зимин, – ответил он коротко. – Пятьдесят четвёртая отдельная разведрота, семьдесят пятая стрелковая дивизия. Выжил, стало быть, Панкратов?

– Выжил, товарищ сержант, – Панкратов усмехнулся, и усмешка эта вышла невесёлой. – А вот офицерику тому не повезло.

– Это тот, что вами командовал? – уточнил Зимин.

– Он самый. Гауптман Штольц, инженер, – Панкратов сплюнул под ноги, вытер рукавом пот со лба. – Больше командовать не будет.

– Молодец, ефрейтор! – Зимин хлопнул его по плечу. – Давай собирай своих – всех, кто может ходить, – и подберите трофейное оружие. Раненых вон к тому дереву. Ты теперь над ними старший.

Панкратов кивнул и, не говоря больше ни слова, повернулся к пленным, которые продолжали подходить к окопам.

– Седых! Сошников! – Зимин обернулся к нам. – Ваша задача – перейти на тот берег и проконтролировать сапёров. Если кто живой – добить. Карабины заберите, патроны, медпакеты, всё, что найдёте. Грузовики поджечь. И быстро – одна нога здесь, другая там. Поняли?

– Понял, командир, – отозвался Седых, поправляя ремень автомата.

Переход по брёвнам через реку был тем ещё испытанием – они слегка пружинили под ногами и отчаянно скрипели, каждый шаг давался с трудом, отзываясь холодком где–то в животе. Внизу, в паре метров под нами, плескалась тёмная вода, и я старался не смотреть туда, фиксируя взгляд на том берегу, на неподвижном теле в серо–зелёном мундире, свисающем из мотоциклетной коляски. Седых, шедший за мной, пару раз оступился, и я слышал, как он сквозь зубы материт шаткие брёвна, и заодно немцев.

Перейдя через остатки моста, мы сразу разделились. Седых пошёл вправо, к кустам, где могли укрыться те, кто пытался бежать. Я двинулся к грузовикам, держа автомат наизготовку.

Первый «Мерседес» стоял, уткнувшись капотом в заросли ольхи. Его кузов, набитый досками и ящиками, был изрешечён пулями – работа Косули. Рядом три трупа.

У заднего колеса второго грузовика я заметил двух живых немцев.

Один, с перевязанной наспех головой, сидел, привалившись спиной к скату, и держал в руках карабин, водя стволом из стороны в сторону. Увидев меня, сразу выстрелил, но пуля пролетела в паре метров левее. Я навскидку дал очередь из автомата, и фриц завалился на бок, так и не успев передернуть затвор.

Второй немец выронил карабин и попытался заползти под грузовик, но я догнал его в два прыжка. Поняв, что скрыться не удастся, фриц перевернулся на спину, и я на секунду задержал палец на спусковом крючке. Вражина оказался молодым, лет двадцати, с испуганными глазами и капельками пота на висках.

– Нихт шиссен, нихт шиссен! – залепетал он по–немецки – просил не стрелять.

– Нихт шайзен! – с ухмылкой ответил я ему. – Не срать! – и нажал на спуск. Очередь оборвала его лепет.

Со стороны кустов грянуло три выстрела, и вскоре оттуда вышел Седых, неся на плече четыре карабина и связку ремней с подсумками.

– Ты как? – спросил разведчик, мельком глянув на трупы у колеса.

– Чисто! – ответил я. – Двое трепыхались.

Сбор оружия занял ещё минут десять. Мы стащили к мосту восемь карабинов «Маузер», столько же комплектов подсумков с патронами, шесть гранат «М–24». Сняли с коляски «Цундаппа» неповрежденный «МГ–34» и шесть полных «улиток» к нему. Обыскали убитых – забрали перевязочные пакеты и «зольдбухи». В солдатских книжках было написано «Pionier–Bataillon 39 der 3. Panzer–Division» – 39–й саперный батальон 3–й танковой дивизии.

Покончив со сборами, мы подошли к грузовикам. Отрезали две полоски брезента от тента, вымочили их в бензобаке, затем подожгли торчащие из горловин «хвостики». Через полминуты оба «Мерседеса» пылали, уперев в небо столбы чёрного дыма.

Мы постояли ещё немного, завороженно глядя, как горят вражеские машины.

– Пора, – сказал я, взваливая на плечо пулемет и мешок с патронами.

Седых подхватил связку карабинов и ремней, первым зашагал к мосту.

«Цундапп» мы столкнули в воду вместе с пулеметчиком – перетащить мотоцикл по бревнам на наш берег не представлялось возможным.

Когда мы вернулись, у окопов уже собрались все – подошли Косуля с Добрыниным, вышли из леса уцелевшие пленные. Раненые сидели под большой сосной прямо на земле, их перевязывали трофейными бинтами. Всего выжило двенадцать человек, считая троих раненых.

Зимин стоял чуть поодаль, о чём–то тихо переговариваясь с Косулей, изредка косясь на черный дым, окутавший противоположный берег. Пулеметчик казался спокойным, но я видел, как пальцы его правой руки, лежавшие на прикладе оружия, мелко подрагивают от избытка адреналина после боя.

Большинство бывших пленных уже успели подобрать себе оружие. Я видел, как несколько человек, ещё полчаса назад уныло и безропотно таскавших бревна под дулом пулемета, сейчас радикально преобразились – деловито затягивали на себе трофейные ремни с подсумками, щелкали затворами «Маузеров». Трофеев на всех не хватило – те, кто последними вышел из леса, переминались рядом с ноги на ногу, с завистью поглядывая на вооружившихся товарищей. Но и в их движениях уже не было той скованной, роботоподобной заторможенности, которую я наблюдал час назад.

Здоровяк Панкратов возвышался над всеми на полголовы. Он каким–то спокойным, хозяйственным жестом, тщательно, не торопясь, застегнул ворот гимнастёрки. Затем одёрнул ее, аккуратно сдвинул складки под ремень, выпрямился, расправил плечи – и в этом движении было столько спокойной, уверенной силы, что я на мгновение залюбовался. Это был уже не измученный пленный, а солдат, приведший себя в порядок после боя.

Я подошёл к нему и протянул трофейный пулемёт, снятый с коляски мотоцикла.

– Эта штука поудобней топора будет, – с усмешкой сказал я.

Панкратов посмотрел на меня, потом перевёл взгляд на пулемёт, потом снова поднял глаза на меня. Его губы дрогнули в скупой улыбке – едва заметной, одними уголками рта, но она сразу изменила его лицо, сделав его моложе – стало видно, что ему не больше 22–23 лет. Он принял оружие обеими руками, и тихо произнес:

– Спасибо!

И в этом единственном слове было больше чувства, чем в иной длинной речи.

– Меня Матвей зовут. Четырнадцатый мехкорпус, двадцатый мотоциклетный полк, пулемётчик.

– А я – Володя. Раз ты пулемётчик, стало быть, с этой «дурой» справишься?

– Разберёмся… – задумчиво протянул Панкратов, погладив ствольную коробку ладонью. – От «дегтяря» сильно отличается?

– Полностью! – ответил я. – Они работают на совершенно разных принципах автоматики: у «ДП» – отвод пороховых газов, у «MГ–34» – короткий ход ствола. И питание другое – у нашего магазин, у немецкого – лента.

– Разберемся! – уверенно заявил Матвей.

Он помолчал, глядя куда–то поверх моего плеча, на догорающие за рекой грузовики, и добавил негромко:

– А вы, значит, разведка. Лихо вы немчуру поганую уделали.

– Работа такая! – пожал я плечами.

– Работа, значит… Лихая у вас работа! А вот мы… я… не справился со своей работой, – Панкратов вдруг как–то резко «потух» и заговорил монотонно, не глядя на меня. Его голос стал каким–то отстранённым, словно он читал по бумажке давно заученный текст, и я понял, что он сейчас не со мной разговаривает, а сам с собой, перебирая в памяти события последних дней. – Когда немцы в самый первый день прорвались к Жабинке, наш полк контратаковал… – начал он, и его глаза, устремлённые на чёрный дым за рекой, словно подёрнулись пеленой. – К вечеру от моей роты осталось двадцать человек… Нас долбили из пушек, расстреливали из танков, самолеты висели над головой каждую минуту…

Матвей замолчал на секунду, прищурившись, словно видел перед собой эту чудовищную расправу. Потом продолжил так же монотонно, без выражения:

– Вчера утром мы заняли позиции у шоссе. Успели выкопать неглубокие ячейки. У меня всего два «диска» к «дегтярю» оставалось. Я думал, на полчаса боя хватит. Но боя не было – снова налетели самолеты, бомбардировщики, с торчащими под днищем колесами… Они ужасно выли… Аж мороз по коже от их воя. Я не успел ни одного выстрела сделать – рядом рванула бомба. Меня швырнуло, как кутёнка, и я отключился. Очнулся в полдень. Рядом – немцы, человек пять, что–то галдят по–своему. Меня за шкирку подняли, ремень сорвали. Согнали всех, кто выжил, в одну кучу, привели в какой–то сарай. Заперли… Ни воды, ни, тем более, еды, не дали.

Он замолчал и судорожно сглотнул.

– А сегодня утром пришли другие немцы, из сапёрной команды. Отобрали два десятка самых здоровых. Прикладами загнали в грузовики, повезли куда–то. Мишка Опанасенко по дороге выпрыгнул – пары метров пробежать не успел – срезали очередью с едущего следом мотоцикла. Из вот этого самого пулемета. Привезли сюда. Построили. Сказали: будете работать на ремонте моста. Двое сразу отказались – их тут же пристрелили. И ведь как–то беззлобно это сделали, спокойно, по-деловому – я даже не сразу понял, что их убили – показалось, что это какая–то шутка. Пришлось работать, врагу помогать… – он стиснул зубы так, что желваки заходили под скулами. – Я уж думал, всё. Хана. Свои не придут.

– Мы вовремя подоспели, Матвей, – сказал я. – Вас бы после завершения ремонта тут бы где–нибудь рядом и прикопали.

Я смотрел на этого огромного, как медведь, парня, на его залитую вражеской кровью гимнастёрку, на побелевшие костяшки пальцев, сжимавших трофейный пулемёт, и понимал: в нём сейчас горит та самая ярость, которая помогает солдату выжить и победить. Ярость, усиленная унижением в плену. И горе тому врагу, который попадётся ему на пути в ближайшие дни.

Солнце окончательно скрылось за лесом, и над рекой начали сгущаться сумерки – особенные, июньские, когда небо ещё долго остаётся светлым, а в низинах уже прячется густая, влажная темнота. Запах гари мешался с запахом речной воды и хвои. Война на несколько минут отступила, притаилась, давая нам короткую передышку. Но я знал, что это ненадолго.

Глава 2

– Значит так, товарищи, слушайте меня! – обращаясь сразу ко всем, громко произнёс Зимин. – Звук взрывов и горящие грузовики – отличный маяк для немецкого подкрепления. Если у них есть резервы в радиусе десяти–пятнадцати километров, они скоро будут здесь. В любом случае, чем дольше мы тут торчим, тем выше шансы, что нас накроют. Надо уничтожить переправу и валить отсюда.

Он обернулся к мосту, вернее, к тому, что от него осталось – изломанный настил, зияющий провал на месте подорванных вчера пролётов, и две тонкие нитки брёвен, переброшенных пленными через огрызки опор.

– Всем, кто может стоять на ногах – на мост! Задача: сбросить брёвна в реку! – Голос сержанта звучал буднично, словно речь шла о хозяйственных работах в казарме. – Работать быстро, без лишней суеты. Панкратов!

– Я! – ефрейтор шагнул вперёд, всё ещё сжимая в руке топор.

– Ты отвечаешь за результат! А мои разведчики прикроют вас с этого берега, на случай, если немцы появятся раньше, чем вы закончите.

– Есть! – рявкнул Панкратов и повернулся к своим «коллегам по несчастью». – Все слышали? А ну–ка, поднялись! Все за мной!

Бывшие пленные зашевелились. Те, кто сидел под сосной, поднялись, опираясь на винтовки. Даже раненые шагнули вперёд. Я видел, что они восприняли задание Зимина как проверку на лояльность после плена. В движениях красноармейцев появилась цель.

Панкратов первым шагнул на брёвна. Они заскрипели под его весом. Здоровяк прошёл до середины, остановился над провалом, где вчера взрывом срезало два центральных пролёта, и принялся осматривать крепления. За ним потянулись остальные, на ходу доставая топоры.

– Седых! Сошников! Правый фланг! Смотреть в оба! – скомандовал Зимин. – Косуля! Добрынин! Левый фланг. Без команды огонь не открывать.

Я занял позицию в правом окопе, отодвинув в сторонку трупы немцев. Острый запах пороха и крови щекотал ноздри. Пристроил «МР–40» на бруствере и принялся всматриваться в сгущающуюся темноту на том берегу. Седых устроился рядом, и тоже замер.

С моста доносился скрежет металла, треск дерева, тяжёлое дыхание работающих людей и приглушённый мат. Панкратов орудовал ломом, поддевая скобы, которыми брёвна крепились к опорам. Двое бойцов помогали ему, раскачивая и выбивая клинья.

– Давай, давай, родимая! – рычал Панкратов. – Пошла!

Первое бревно с грохотом рухнуло в воду, подняв фонтан брызг. Течение подхватило его, развернуло, и тяжёлый ствол сосны медленно поплыл вниз по реке. За ним последовало второе, третье. Работа спорилась. Я краем глаза наблюдал за мостом и одновременно всматривался в темноту на том берегу. Там было тихо – только потрескивал догорающий «Мерседес» да шелестел ветер в кронах сосен.

– Сошников! – негромко окликнул меня Седых. – Как думаешь, оклемаются эти парни? У них глаза до сих пор стеклянные. А ежели сержант решит их с собой тащить, как они себя в разведке поведут? Это ж не бревна ковырять – тут думать надо, соображать быстро, ежели что.

Я помедлил с ответом, продолжая всматриваться в темноту на том берегу. Там, среди догорающих остовов «Мерседесов», мелькали редкие языки пламени – огонь ещё не наелся, продолжал пожирать резину и дерево.

– Оклемаются, деваться все равно некуда, – ответил я. – Им бы хотя бы пару часов отдохнуть. Горяченького поесть. Сто грамм водочки выпить. Они ведь не на курорте были. Но лучшее лекарство, как мне кажется, это оружие в руках и враг, которого можно убить. Это сразу любые зажимы снимает.

Седых хмыкнул – на этот раз задумчиво:

– Ты, Володя, как–то странно говорить начал после той контузии.

– Голова – предмет тёмный и исследованию не подлежит, – ровно ответил я. – Сам не понимаю, откуда новые мысли берутся. Не обращай внимания.

– Ну–ну, темный, значит, – Седых замолчал, не став развивать тему.

Прошло ещё минут десять. Работа на мосту подходила к концу. Панкратов со своими людьми сбросил уже большую часть брёвен, осталось последнее – но оно «сопротивлялось» сильнее остальных – Матвей, матерясь, всё никак не мог подсунуть лом под скобу. Разозлившись, он несколько раз долбанул по ней. Удары металла о металл разнеслись над рекой, отражаясь от воды гулким эхом. Этот звук наверняка будет слышен за несколько километров, но что с этим поделать?

Наконец Панкратов кое–как подцепил кончиком лома скобу, выворотил ее, и последнее бревно полетело в воду.

Ефрейтор выпрямился, отёр рукавом пот со лба и крикнул:

– Товарищ сержант! Готово! Всё, что можно, сбросили! Остались только опоры – их без взрывчатки не взять!

Зимин вышел на берег, придирчиво осмотрел остатки моста и скомандовал:

– Возвращайтесь! Все назад!

Когда все снова собрались у окопов, Зимин приказал:

– Панкратов! Доложить о наличии личного состава!

Ефрейтор вытянулся по стойке «смирно», одёрнул гимнастёрку и чётко произнёс:

– Двенадцать человек, товарищ сержант. Трое легкораненых, но идти могут, – после этих слов красноармейцы тоже вытянулись и начали выстраиваться в шеренгу. А Панкратов продолжил доклад: – У всех трофейные винтовки, штыки, у некоторых гранаты. Боеприпасов – по сорок–пятьдесят патронов на ствол. Шанцевый инструмент отсутствует. Личные документы утеряны при пленении.

– Вольно, – Зимин окинул строй взглядом и одобрительно кивнул. – До особого распоряжения вы все находитесь в моём подразделении – третий взвод пятьдесят четвёртой отдельной разведывательной роты семьдесят пятой стрелковой дивизии. Я – сержант Зимин, исполняющий обязанности командира взвода. Вопросы есть?

– Нет, товарищ сержант! – ответил за всех Панкратов.

– Тогда слушай боевой приказ. Сейчас мы уходим по шоссе в направлении Малориты. Двигаемся колонной. Впереди – я и красноармеец Сошников. Замыкающим – Седых. Косуля и Добрынин прикрывают отход – занимают позицию в окопе и ждут пятнадцать минут. Если за это время немцы не появятся – догоняют колонну. Если появятся – обстрелять, но в длительный бой не ввязываться. Всё ясно?

– Командир, есть просьба! – сказал Косуля. – В том окопчике еще несколько лент осталось – возьмите их. Мне столько не утащить, а они точно нам пригодятся

– Добро! Дельное предложение! – кивнул Зимин, подходя к пулемётному гнезду, которое уничтожил Седых.

Тела двух немецких пулемётчиков скрючились у развороченного «МГ–34». Но рядом с ними лежали полные ленты – по пятьдесят патронов каждая – много, чуть ли не десять штук. Почему их не подобрали при сборе трофеев – непонятно. Какая–то инертность мышления – раз пулемет разбит, то и патроны к нему не нужны.

– Забираем, – скомандовал Зимин. – Каждый боец берёт по две ленты.

Красноармейцы «украсили» себя «гирляндами» и выстроились в колонну по двое.

– Готовы? – спросил сержант. – Тогда, двинулись!

Косуля с Добрыниным остались в окопе, а мы зашагали по тёмной дороге. Я шёл рядом с Зиминым, позади слышался топот полутора десятков ног и тяжёлое дыхание. Панкратов замыкал колонну, подгоняя отстающих – даже раненые старались не сбавлять шаг.

К замаскированному на обочине «Опелю» мы вышли через час, уже в полной темноте. Разведчики настолько хорошо укрыли его ветками, что мы с сержантом непременно прошли бы мимо, если бы не запах. Вонь разложения еще не выветрилась, ощущаясь даже на расстоянии в несколько метров.

Рядом с «Опелем» темнел силуэт «М–72» с коляской. Я подошёл, машинально проверил бензобак – почти полный. Включил зажигание, нажал рычаг кик–стартера. На этот раз двигатель завелся быстро – с третьего раза и зарокотал ровно и мощно.

– Грузитесь, бойцы! – приказал Зимин красноармейцам. – Раненые – в кузов, ближе к кабине. Остальные – по бортам. Седых – за руль. Панкратов! Назначь наблюдателей – пусть смотрят назад и в стороны. Остальным – быть в готовности к бою.

– Есть! – Панкратов начал распределять людей. – Завьялов, Кулешов – наблюдаете за лесом слева. Бойко, Ступин – справа. Остальные – в кузов. Живее, живее, парни, чего вы носы морщите – подумаешь, запашок – не на танцах!

Бывшие пленные загружались быстро и суетливо, зажимая носы. Ничего, принюхаются…

Зимин подошёл к мотоциклу, осмотрел его и обернулся ко мне:

– Вовка, я – за руль, ты в коляске. Потом поменяемся.

– Понял.

Я забрался в коляску, пристроил «МР–40» на коленях, сдвинул поудобнее подсумки, чтобы не упирались в колени.

Седых, уже сидевший в кабине «Опеля», нажал на педаль стартёра. Из выхлопной трубы грузовика вырвалось сизое облачко, быстро растаявшее в ночном воздухе. Двигатель сперва «затроил», но через полминуты выправился.

Выехали на дорогу, фары пока не включали.

– Ждём, – коротко бросил Зимин и замер, оперевшись на руль.

Ждать пришлось недолго. Минут через десять из темноты, со стороны моста, показались две фигуры. Я на всякий случай вскинул автомат, хотя предполагал, что это нас догоняют Косуля и Добрынин. Разведчики подошли к мотоциклу и пулеметчик доложил:

– Командир, на мосту тишина. Никого. Мы прождали пятнадцать минут, как ты велел – ни души. Ну, мы и потопали на соединение с основными силами.

– Добро, Тарас! – кивнул Зимин. – Ты в кузов, поставь пулемет на кабину и держи сектор по ходу движения. А ты, Витя, лезь к Седых и смотри в оба. Передай ему, что порядок движения такой: я и Сошников – на мотоцикле, в авангарде. Идём в трёхстах–четырёхстах метрах впереди. Вы, главное, сильно не отставайте. Но и вперед не лезьте. В общем, соблюдайте дистанцию! Тарас, одним глазком следи за этими архаровцами! Они вроде бы ребята неплохие, но всё же… Понял?

– Понял, командир! – кивнул Косуля и пошел к «Опелю». Добрынин поспешил за ним.

Мы тронулись с места и медленно, со скоростью велосипедиста, покатили по шоссе. Фара выхватывала из темноты всего полсотни метров. Я всматривался вперёд, держа автомат наготове. Но ничего угрожающего не встречалось. Только однажды, в густом ельнике, мелькнули два зелёных огонька – глаза какого–то крупного зверя – должно быть волка.

Внезапно Зимин сбросил газ и напрягся.

– Видишь? – спросил он, указывая вперед движением подбородка.

Там, метрах в трёхстах, мелькнул слабый отблеск – словно кто–то на секунду включил и тут же выключил фонарик. Зимин заглушил двигатель. Мы оба замерли, прислушиваясь. Но пока слышали лишь ветер в кронах да далёкое уханье филина.

Сержант спешился и шагнул вперёд на несколько метров, всматриваясь в темноту. Я последовал за ним, держа автомат на изготовку. Свет мелькнул снова – на этот раз отчётливее. Это была фара. И она двигалась в нашу сторону.

– Судя по звуку – едет один мотоцикл, – сказал сержант. – Ну–ка, Вовка, спрячься за деревом и подстрахуй!

– Если бы ехали немцы – их было бы больше! – сказал я и, отойдя на обочину, укрылся за стволом сосны. – Может это Круглов? – предположил я. – Он должен вернуться от Недвигина.

– Может, и он. А может, и нет, – медленно произнёс Зимин. – Гляди в оба!

Мы ждали. Фара приближалась. Через минуту показался и сам мотоцикл. Без коляски, с одним седоком. Он подъехал метров на десять и остановился. Теперь я четко видел – это «М–72» – такой же, как у нас. А в седле сидел…

– Круглов! – воскликнул сержант, опуская оружие. – Можешь выходить, Вовка, свои!

Круглов был весь в пыли, лицо осунувшееся, под глазами залегли тёмные круги.

– Командир! – обратился он к Зимину. – Донесение комдиву доставлено. Ответ получил.

– Давай сюда, – Зимин взял у него сложенный вчетверо листок бумаги, развернул и принялся читать, поднеся его к фаре. Я подошёл ближе и тоже заглянул в записку. Недвигин писал карандашом, размашистым, торопливым почерком, но буквы были чёткими, как и всё, что делал генерал:

«Мост – уничтожить. Разведку в направлении Пинска продолжить. Комдив Недвигин»

– Ясно, – Зимин сложил записку и сунул её в нагрудный карман. – Петька, как там наши?

– Дивизия держится, командир. Новых атак не было, но два раза проводился артобстрел. Связи по–прежнему нет, – ответил Круглов. – Рота заняла оборону возле КП Недвигина. А у вас как? Пленных отбили? Потери были?

– Отбили, Петя, отбили… – Зимин призадумался, поглядывая на ночное небо.

– Мы сработали без потерь, – пояснил я Круглову, явно жаждущему подробностей. – Среди пленных двенадцать человек уцелело. Три легкораненых. Сейчас они в «Опеле» вслед за нами едут.

– А мост? Что с мостом? – уточнил Круглов.