Текст книги "Июнь 1941 года. Книга 2 (СИ)"

Автор книги: Алексей Махров

Соавторы: Валерий Гуров
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 16 страниц)

– Всем стоять! – скомандовал Зимин, вылезая из кабины. – Не стрелять!

Я не отрываясь смотрел на телегу – среди узлов и мешков виднелись две пары ног в полосатых плисовых шароварах, заправленных в грубые сапоги.

Зимин начал осторожно приближаться к повозке, держа ее на прицеле автомата. Я пошёл следом, обходя с другой стороны. Панкратов на крыше молчал, но я знал, что его палец лежит на спусковом крючке пулемета.

– Зима, давай справа, я слева, – сказал я одними губами.

Сержант кивнул.

Мы подошли к телеге с двух сторон одновременно. Лошадь всхрапнула и шарахнулась, но деваться было некуда – повозка застряла капитально. Я приподнял край дерюжного мешка.

Мужчина под ним смотрел в небо остановившимися глазами. Лет шестидесяти, может, чуть больше. С окладистой седой бородой, в холщовой рубахе, поверх которой надет старый пиджак. На груди темнеют три аккуратных входных отверстия. Пули легли плотно, почти в одно место – короткая очередь с близкого расстояния.

– Крестьянин. Убит из автомата в упор, – констатировал я и отошёл на шаг, разглядывая содержимое телеги. – Судя по узлам и мешкам – беженец.

– Похоже, что старик нарвался на диверсантов, – негромко сказал Зимин. – Что–то увидел и они пристрелили свидетеля.

Лошадь жалобно всхрапнула, дёрнула постромки. Телега скрипнула.

– Что делать будем, командир? – спросил я.

Зимин посмотрел на меня и пожал плечами.

– Времени нет хоронить. Диверсанты уйдут дальше. Оставим здесь – может, кто еще проедет, приберут.

Из–за «Опеля» вышел Гаврилюк. Посмотрел на убитого старика, печально вздохнул, достал нож и перерезал постромки.

– Нельзя здесь лошадку оставлять, – пояснил он свои действия. – А так, глядишь, до какого–нибудь жилья сама добредет.

Мы с Зиминым переглянулись – Григорий Гаврилюк нравился мне всё больше – не забыл о животном побеспокоиться, а я даже об этом не подумал.

Мы загрузились в грузовик и с черепашьей скоростью поползли дальше. Километра через два лес вокруг дороги вдруг расступился, и мы выехали на большую поляну. Слева, у кромки небольшой берёзовой рощи, стояли две телеги, запряжённые лошадьми – вожжи привязаны к стволам деревьев. Животные тряслись, дергались, явно неоднократно пытались ускакать с этого места – земля возле них была изрыта копытами, но постромки держали крепко.

Вокруг телег, среди разбросанных мешков и узлов, лежали тела.

Я насчитал пять. Двое мужчин лет сорока, две женщины того же возраста, одна старуха в чёрном платке. Они лежали в разных позах: кто на спине, кто ничком, кто на боку.

– Глуши, – сказал Зимин и растерянно помотал головой, прошептав себе под нос: – Что, черт возьми, происходит?

Я заглушил мотор. Стало слышно, как где–то в лесу кричат потревоженные птицы.

Зимин вылез из кабины, озираясь по сторонам, я последовал за ним. Красноармейцы не стали без команды покидать кузов, но взяли оружие наизготовку.

– Гриша, иди сюда! – Зимин позвал Гаврилюка. – Посмотри следы, может поймешь, что здесь случилось.

Гаврилюк выпрыгнул из кузова и пошёл к телам, низко пригибаясь, словно под обстрелом. Мы с сержантом двинулись следом.

Первая женщина лежала лицом в траву. На спине, на выцветшей кофте, – три дырки. Мужчина рядом лежал на боку. Ладонь прострелена, словно он ей заслонялся от пуль, но не помогло – на груди темнели четыре отверстия, все в районе сердца.

Вторая женщина уткнулась лицом в развороченный узел с каким–то барахлом. Второй мужчина лежал отдельно, метрах в пяти, у кустов. Видно, пытался убежать, но пули оказались быстрее.

Старуха полусидела на краю телеги – ноги свисали, спина упиралась в большой мешок.

Раны на всех аккуратные, плотными «осыпями». Одинаковый почерк – в упор, короткой очередью, без промаха.

Гаврилюк присел на корточки возле тела мужчины, осмотрел, пощупал, перешел к старухе, повторил «процедуру». Обошел всю поляну, глядя под ноги, пару минут всматривался в кусты, и, наконец, подошёл к Зимину.

– Это была одна семья – тот старик на дороге – глава, эти мужики – его сыновья – по лицам видно сходство. Их убили несколько часов назад, – сказал он негромко, – окоченение уже сошло. Гильзы в траве – такие же, как на месте нашей дневной стоянки. Лошади простояли здесь всю ночь. Полчаса назад их что–то напугало – они стали рваться из постромок.

– Значит, та лошадь сумела вырваться? – спросил я, кивнув в сторону, откуда приехали. – А эти не смогли…

Гаврилюк еще раз посмотрел в сторону кустов, повернулся ко мне и тихонько сказал:

– Поблизости волки. Пришли на запах крови. Лошади их почуяли и взбесились. Одной удалось сбежать.

– Значит, перебили крестьян еще ночью… – задумчиво произнес Зимин. – А я–то, увидев труп старика, решил, что мы почти догнали диверсантов. Гриша, а деревня рядом?

– Нет, товарищ сержант! – твердо ответил Гаврилюк. – Не ближе, чем в десяти километрах – крестьяне после дневного перехода на постой встали.

– Странно, что детей нигде не видно! – заметил я. – У крестьян обычно много детишек. А тут… Отцы и матери присутствуют, дедушка с бабушкой тоже… были. А детей нет!

– Так ты на возраст убитых посмотри, Вовка! – ответил сержант. – У них, небось, дети уже взрослые!

– Старшие дети – да, взрослые, лет по двадцать, наверное, – согласился я. – И живут, наверняка, уже отдельно. Но должны быть и младшие! Гриша, что скажешь, следы детей есть?

– Нет, товарищи, непохоже, чтобы здесь дети были! – качнул головой Гаврилюк. – Так–то Владимир прав – ребятишек должна быть куча – тут же две семейные пары во вполне еще детородном возрасте. У меня самого пять младших братьев и сестер. И четыре старших…

– Загадка, – пробормотал сержант.

– Что будем делать, Зима? – спросил я, наклонившись к самому уху сержанта. – Нельзя здесь тела оставлять, на поживу зверью.

– Не трави душу, Вовка! – так же тихо ответил Зимин. – Сам знаю, что это не по–человечески. Но что поделать? Начнем их хоронить – время потеряем! Так что, заткнись и лезь за руль! Этот грех я на себя возьму!

Он повернулся к грузовику и скомандовал:

– Погнали!

Я, скрепя сердце, сел за руль, завёл мотор. Лошади на поляне продолжали тревожно прядать ушами. Одна жалобно всхрапнула, когда мы тронулись с места.

От автора:

Конторович и Гуров отправляют современного сапёра в 1941-й – к мосту, который нельзя отдать немцам.

/reader/597720

Глава 9

Дорога стала чуть получше – чувствовалось, что ей пользовались, хотя и не каждый день. Если утром мы едва ползли со скоростью пешехода, то теперь грузовик, можно сказать, «летел» – с «бешеной» скоростью' под тридцать кэмэ в час. Изредка колёса все–таки проваливались в рытвины, кузов кренился то влево, то вправо, и бойцам в кузове приходилось хвататься за борта, чтобы не вывалиться. Я вцепился в руль обеими руками, стараясь объезжать самые глубокие ямы, но манёвр удавался далеко не всегда – просёлок был узок, как окоп, и зажат между двумя стенами леса.

Прошло несколько часов. Солнце почти подобралось к зениту, сквозь кроны пробивалось яркие световые столбы. Одуряюще пахло хвоей. Над дорогой вилась мошкара, то и дело оставляя на лобовом стекле кляксы.

Зимин сидел рядом со мной в кабине, уперев автомат в пол разложенным прикладом, и молча смотрел вперёд. Его лицо было хмурым и сосредоточенным. После того, что мы увидели на поляне, говорить не хотелось. Слишком много смертей за одно утро. И все – не солдаты, не бойцы, а простые крестьяне, которым просто не повезло оказаться на пути у фашистских мразей.

Панкратов возвышался в кузове, уперев сошки «МГ–34» в крышу кабины и обозревал окрестности. Именно он первым увидел новую угрозу.

– Командир! – нагнувшись к открытому окошку, крикнул Панкратов, перекрывая шум мотора. – Дым! Справа от дороги, в стороне!

Зимин, привстав с сиденья, вгляделся в просвет между деревьями.

– Где?

– Да вон, над лесом! Километра полтора, не больше!

Я на секунду оторвал взгляд от дороги и посмотрел направо. Над морем зелёных крон действительно поднимался столб дыма. Не чёрный, густой и маслянистый, как от горящего грузовика или танка, а серый, с белыми прядями.

– Вижу, – сказал Зимин. – Похоже, что горит дом или сарай.

– Проверим? – спросил я, не сбавляя хода.

– Будет поворот – глянем, – ответил Зимин. – А сейчас куда соваться? Лес сплошной…

Через некоторое время Зимин вдруг положил руку мне на плечо.

– Тормози! Вон, смотри!

Справа показался ответвление дороги, которое уходило в лес и сразу терялось за толстыми стволами сосен.

Я притормозил напротив поворота.

– Григорий! – позвал Зимин. – Пойди, глянь!

Гаврилюк выпрыгнул из кузова и подошёл к повороту. Присел на корточки, посмотрел отпечатки колес, глянул вглубь леса.

– Видны следы телег, товарищ сержант, – доложил он. – И отпечатки шин автомобилей. Тех же, что были на поляне.

– Значит, они там, – сказал Зимин. – Сворачиваем. Только медленно, Вовка. Бойцы, смотреть в оба!

«Опель» с трудом втиснулся в поворот и пополз, цепляя бортами лапы елей.

Минут через десять запахло гарью. Сначала едва–едва, потом всё сильнее. Пахло горелым деревом, как от костра.

Зимин, хлопнул меня по руке.

– Стой, Вовка! Чувствуешь? – спросил он полушёпотом.

– Либо там большой костер жгут, либо… – ответил я так же тихо.

– Дальше пойдем пешком, глуши мотор! – Зимин выбрался из кабины. – Бойцы, разойтись в цепь, двигаться перебежками. Гаврилюк, Круглов и Панкратов – левый фланг, Кулешов, Климчук и Сошников – правый. Добрынин, Седых – остаетесь с Тарасом.

Мы двинулись дальше – короткими перебежками от дерева к дереву. С каждым шагом запах гари усиливался. Лес начал редеть. Впереди замаячил просвет – большая поляна. А на ней какие–то строения.

Я присел за толстой сосной и выглянул.Первым делом увидел пожар – горел сарай – длинное, приземистое строение, крытое почерневшей от времени соломой. Он пылал, как спичечный коробок, выбрасывая в небо языки оранжевого пламени и клубы серого дыма. Рядом с ним стоял ещё один такой же сарай, пока целый, но искры уже падали на его соломенную крышу, и было ясно – скоро вспыхнет и он. Но никто не занимался тушением огня. Никто не бегал с вёдрами.

Хутор был небольшой – изба–пятистенок, сложенная из потемневших от времени сосновых брёвен, с маленькими окнами, украшенными резными наличниками. Крыша – из той же соломы, что и на сараях, только более тёмная, почти чёрная от старости. Колодец с деревянным воротом и бадьёй на веревке. Плетень, огораживающий огород с грядками картошки и лука. Телега без колёс, прислонённая к стене сарая.

И прямо на утоптанной земле возле колодца лежало тело.

– Зима, – прошептал я. – Глянь у колодца. Похоже на труп.

Зимин, стоявший за соседней елью, кивнул.

– Вижу, Вовка. Похоже, что мы снова опоздали. Ни машин, ни людей в военной форме.

– Товарищ сержант! На той стороне поляны, в лесу, кто–то прячется, – доложил бесшумно подошедший Гаврилюк. – Несколько человек. Сидят тихо, почти не шевелятся. Наблюдают за нами.

– Немцы?

– Не похоже. Оружия не видать, и роста маленького.

– Роста маленького… – задумчиво протянул Зимин. – Ладно, выдвигаемся на хутор. Осторожно. Передай Панкратову, чтобы занял позицию на опушке и глаз с леса не спускал.

Мы вышли из–за деревьев и двинулись к хутору. Шли цепью: Зимин и я – прямо к колодцу, Гаврилюк и Круглов – левее, к домам, Кулешов и Климчук – правее, к сараям. Панкратов с пулеметом залег на опушке, прикрывая фланг.

Чем ближе я подходил, тем яснее видел убитого. Это был старик. Лет под семьдесят, может, больше. Седые редкие волосы, взлохмаченные, слипшиеся от крови. Густая длинная борода. Простая холщовая рубаха, подпоясанная кручёным шнурком. Домотканые порты, заправленные в стоптанные сапоги. Он лежал на спине, запрокинув голову, и его открытые глаза, подёрнутые мутной плёнкой, смотрели в небо. На груди, прямо по центру, темнели три аккуратных отверстия – автоматная очередь в упор. Рубаха вокруг ран была чёрной от запёкшейся крови. Рядом с откинутой рукой валялся топор.

Я присел на корточки, потрогал пальцем руку старика. Она была холодной и мягкой. Смерть наступила несколько часов назад.

– Похоже, они остановились воды набрать, – констатировал я. – И на чём–то прокололись. Может, по–немецки заговорили. Он на них бросился с топором, они его пристрелили.

Зимин угрюмо кивнул и повернулся к дому.

– Григорий! Есть кто–нибудь в избе?

Гаврилюк стоял на крыльце большего дома, осторожно заглядывая в распахнутую дверь. Услышав вопрос сержанта, скрылся внутри, через несколько секунд вышел и отрицательно помотал головой. Никого. Потом наш следопыт снова нырнул в избу – осмотреть там всё более внимательно.

Кулешов и Климчук обошли сараи и вернулись к колодцу.

– Там пусто, – доложил Климчук. – Лопаты, косы, вилы… телега без колёс. Следов борьбы нет.

Наконец вернулся Гаврилюк. Лицо его было мрачным.

– Товарищ сержант! – сказал он, подходя вплотную. – Здесь были дети. В доме детские вещи и игрушки – куклы тряпичные, деревянные лошадки.

– Какие дети? – спросил Зимин, и в его голосе прозвучало непонимание.

– Вероятно, те самые, которых на той поляне не было, – ответил Гаврилюк. – Помните, Владимир спрашивал?

Я поднялся с корточек, отряхнул руки.

– Получается, что та семья завезла сюда детей, а сами дальше поехали? – уточнил я, глядя на Гаврилюка.

– Скорее всего – да, – кивнул тот. – Убитый – хозяин хутора. Я в избе на стене фотографии видел. И на одной из них он стоит рядом с тем стариком, которого мы на дороге нашли первым. Друзьями, видно, были. Или какими–то родственниками. Вот и решили детей здесь спрятать – место–то довольно глухое, в стороне от дороги.

Зимин покачал головой, потом махнул рукой.

– Ладно, нам сейчас не до выяснения этих родственных связей. Диверсанты здесь побывали?

– Утром. Часа три–четыре назад, – ответил Гаврилюк. – Следы шин и сапог оставили. В доме всё перевернули, что–то искали.

– Значит, мы опоздали, – процедил Зимин. – Ладно. Привал на полчаса! Подгоните сюда грузовик. А ты, Вовка, помойся! Ты же весь в кровище, смотреть страшно!

Я опустил взгляд на свою гимнастёрку. Запёкшаяся кровь рыжего немца покрывала грудь и плечи бурой коркой, рукава пропитались насквозь, и даже на лице, судя по тому, как стягивало кожу, тоже были пятна. В горячке после боя я этого даже не заметил, а потом не до того было. Теперь же, при ярком дневном свете, вид у меня был тот ещё.

Я подошёл к колодцу, скинул гимнастёрку, стянул майку, взялся за ворот – набрал полную бадью ледяной воды, начал мыться, покряхтывая от холода. Затем занялся стиркой формы, едва вспомнив в последний момент о лежащем в кармане комсомольском билете, и переложив его в штаны.

Тем временем Круглов подогнал грузовик, поставил его под старой берёзой у въезда на поляну. Сарай уже догорел, огонь, к счастью, на другие строения не перебрался. Бойцы занялись обустройством временного лагеря – развели небольшой костёр, вскрыли консервы. Всё делали быстро, без лишних разговоров. Каждый понимал – полчаса на отдых, и снова в путь.

Я, натянув мокрую гимнастёрку, подошёл к костру и взял протянутую Климчуком банку с тушёнкой. Есть хотелось нестерпимо – последний раз мы ели вчера вечером, у костра на лесной стоянке. Мясо было жирным, солёным, и я жевал его, почти не чувствуя вкуса, запивая колодезной водой. Солнце припекало, мокрая ткань гимнастёрки приятно холодила тело, и меня начало размаривать. Я тряхнул головой, прогоняя сон. Не время.

Круглов попытался накормить Косулю, но Тарас так и не пришел в сознание – его трясло от лихорадки.

Панкратов, сменившийся с поста, вдруг кашлянул и негромко сказал:

– Командир. От леса идут.

Все замерли. Зимин медленно, без резких движений, поднялся и повернулся в сторону леса.

Из зарослей вышел мальчик. Лет двенадцать, не больше. Худой, с острыми плечами, в застиранной до дыр ситцевой рубахе и коротких, чуть ниже колена, штанах. Босой. Светлые волосы торчали в разные стороны, на щеке – глубокая царапина, уже подсохшая. В глазах – не испуг, а настороженное, недетское напряжение. Он остановился в двадцати метрах от нас, возле угла дома, и замер, готовый в любой момент нырнуть обратно в лес – одна нога чуть сзади, корпус развёрнут вполоборота.

– Кто вы такие? – громко спросил он.

Зимин шагнул вперёд, положил автомат на траву и выпрямился.

– Бойцы Красной Армии, – ответил он ровно, стараясь, чтобы голос звучал как можно спокойнее.

Мальчик не шелохнулся.

– Чем докажете? – спросил он.

Зимин чуть развёл руками.

– Ну, вот, форма… Оружие наше…

– У тех, которые утром приезжали, была такая же форма и оружие, – перебил мальчик. – А потом они деда Игната убили.

Он сказал это без слёз, без истерики – просто констатируя факт. И от этой простоты у меня внутри похолодело. Зимин растерянно оглянулся на меня. Я только пожал плечами.

Что мы могли ему предъявить? Комсомольский билет? Звезду на пилотке? Приказ комдива? Так у диверсантов наверняка нашлись бы схожие «доказательства».

Тишина затянулась. Мальчик постоял ещё несколько секунд, глядя то на Зимина, то на меня, то на стоящего у сарая Панкратова, потом отступил на шаг.

– Деда Игната мы сами похороним, – сказал он. – Уходите.

Повернулся и пошёл обратно в лес. Не побежал – именно пошёл, медленно, не оборачиваясь, всё так же напряжённо. У кромки зарослей остановился на мгновение, бросил короткий взгляд через плечо, и исчез в орешнике.

Зимин выдохнул сквозь зубы, поднял с травы автомат и посмотрел на меня.

– Вот так, – сказал он. – Из–за тех уродов нам уже местные не верят.

– Мальчишка поверил, – ответил я. – Иначе бы не вышел. Но, видимо, не до конца.

Гаврилюк подошёл ближе и тихонько произнес:

– Товарищ сержант. В лесу их пятеро. Этот – за старшего. Остальные – мельче. Лет по восемь–десять.

– Откуда знаешь? – удивился Зимин.

– Пока вы с парнишкой разговаривали, я присматривался. Они за кустами сидели, пятеро их – еще один мальчик, остальные – девочки.

– Девочки, значит… – повторил Зимин и замолчал.

– Представляю, в каком они состоянии, – медленно сказал я. – Парнишка явно в шоке был. На его глазах убили близкого человека. И это он ещё не знает о гибели своих отца–матери, дяди–тети и дедушки–бабушки.

Зимин посмотрел на меня, потом на лес, потом снова на меня. Ничего не сказал. Только желваки заходили на скулах.

Бойцы у костра тоже молчали. Даже Круглов, который обычно не лез за словом в карман, сидел хмурый и ковырял ножом землю. Тишина висела над хутором тяжёлая, давящая, нарушаемая только треском углей на пепелище сарая да криками птиц в лесу.

– Командир, – нарушил молчание Добрынин, – мы что, так и оставим их здесь?

– Здесь им даже безопасней будет! – ответил я. – Это же не городские дети, а крестьянские, с хозяйством управятся.

– Тогда может, оставить им чего? Бинтов, консервов? – продолжил Добрынин.

– Нет смысла, – качнул головой Гаврилюк. – Дом немцы не разграбили, в подполе картошки полно, в сенях – бочки с солеными огурцами и квашеной капустой. Живность в овине цела, не как на других хуторах. А бинты у нас только трофейные – если немцы их найдут – плохо будет.

Зимин повернулся к бойцам.

– Мы их не можем взять с собой, это ясно. Сообщим о них в ближайшей деревне. Может, кто приютит.

– Если деревня ещё цела, – мрачно добавил Добрынин. – И если будет кому сообщить.

Ответов на эти «если» ни у кого из нас не было.

Через десять минут мы погрузились в грузовик. Круглов оставил возле колодца звездочку со своей пилотки и записку, нацарапанную огрызком карандаша на листке из блокнота: «Красная Армия вернётся. Держитесь».

Дорога становилась всё лучше и лучше. Ямы и рытвины не исчезли совсем, но попадались всё реже, и я смог прибавить газу – на некоторых участках «трассы» грузовик разгонялся аж до пятидесяти километров в час. Двигатель трофейного «Опеля» работал ровно, без перебоев, и это было единственной хорошей новостью за последние сутки.

Лес начал редеть. Сосны и ели уступали место берёзовым рощицам, а те, в свою очередь, расступались, открывая поля. Сначала попадались небольшие, засеянные овсом. Потом потянулось широкое, пшеничное, раскинувшиеся чуть ли не до горизонта. Колосья только начали наливаться, и поле казалось бескрайним зелёным морем, по которому ветер гнал волну за волной. Кое–где среди пшеницы алели маки – яркие, как капли крови на зелёном сукне.

Лес окончательно отступил от дороги. Теперь по обе стороны простирались возделанные поля – овёс, пшеница, ячмень. Где–то вдалеке темнели перелески, но основная масса деревьев осталась позади, и мир вокруг стал открытым, светлым, залитым полуденным солнцем. В опущенное окно бил ветер, пахнущий нагретой травой, и этот запах после кислой вони горелого сарая казался почти сладким. У меня непроизвольно улучшилось настроение – невозможно было мрачно взирать на это великолепие.

– Красотища–то какая! Как на картинке! – восторженно сказал Зимин.

– Красота, – согласился я. – Только людей не видно. Ни одного человека.

– Вот любишь ты, Вовка, настроение испортить! – недовольно пробурчал Зимин и снова помрачнел.

Впереди, километрах в трёх, из–за горизонта начал вырастать холм – невысокий, пологий, с округлой вершиной. И на этом холме, как опята на пеньке, темнели дома. Крыши были крыты потемневшей от времени дранкой, но дома выглядели добротными, крепко срубленными. Над одной из крыш вился дымок – значит, там кто–то жил.

– Зима, гляди, – я кивнул вперёд. – Деревня.

– Вижу, – ответил он, доставая карту. – Кажись это – Клённики. До Пинска отсюда километров двадцать, не больше.

Перед холмом, огибая его подножие, текла речка. Скорее даже ручей – неширокий, метров пять, с низкими, заросшими осокой берегами и чистой, прозрачной водой, в которой отражалось небо. Через ручей был перекинут мостик – простая деревянная конструкция на четырёх сваях, с дощатым настилом и перилами из жердей. Мостик выглядел старым, но ещё крепким – видно, за ним следили.

И прямо возле этого мостика стояла «полуторка». Рядом никого не было.

– К бою! – рявкнул Зимин, высунувшись в окно. – Вовка, притормози!

Я сбросил газ и заглушил мотор, «Опель», проехав по инерции ещё метров пятьдесят, остановился недалеко от «полуторки». Видавший виды «ГАЗ–АА», с облупившейся зелёной краской на бортах и мятым передним крылом, стоял на обочине, уткнувшись носом в кусты. Капот был открыт, ветровое стекло разбито вдребезги, и осколки блестели на земле, как россыпь бриллиантов. В кузове, аккуратно увязанные в пачки, перехваченные шпагатом, лежали газеты – много, больше тридцати штук.

– Рассыпаться! – скомандовал Зимин. – Гаврилюк, Сошников – за мной. Панкратов – прикрывай!

Бойцы быстро выскочили из кузова и разбежались в стороны. Матвей остался на своем «боевом посту» у переднего борта, пригнувшись к пулемету.

Мы медленно двинулись вперед. Гаврилюк шёл первым, низко пригибаясь и глядя под ноги. Я – за ним, держа автомат наизготовку. Зимин – чуть позади, контролируя обстановку.

Григорий остановился у самой «полуторки», присел и стал изучать землю. Я подошёл к кабине, заглянул внутрь. Пусто. В кузове только газеты. Я вытянул одну пачку, разрезал шпагат, достал верхнюю, развернул. Это оказалась «Пинская правда» – малотиражная местная газетёнка, отпечатанная, судя по дате, двадцать второго июня сорок первого года. Печатали, естественно, накануне ночью, поэтому о войне в ней не было ни слова. На первой полосе – статья о досрочном выполнении плана по сдаче молока, заметка о предстоящем открытии нового «клуба водника» и сводка погоды.

– Зима, – позвал я. – Газета – «Пинская правда».

– Значит, ехали из Пинска, – отозвался он. – Газеты по деревням развозили. А тут их перехватили.

– Вот только дата выпуска этого листка – двадцать второе июня! – отметил я. – А сегодня уже двадцать шестое! Не слишком ли долго они развозили? К тому же мне кажется, что груз вообще не трогали.

Гаврилюк, закончивший осмотр, подошёл к нам.

– Товарищ сержант! На сиденье в кабине пятна крови. А от дверцы тянутся две борозды – словно кого–то волокли. Следы уходят к воде, – он показал на берег, метрах в десяти от мостика.

– Пойдем, глянем! – снова насторожился Зимин.

Ручей здесь был совсем мелкий – не больше полуметра глубиной, с песчаным дном и быстрым течением. Вода журчала, перекатываясь через коряги, и этот мирный, успокаивающий звук странно контрастировал с тем, что я увидел.

Два красноармейца лежали прямо в воде, на самой кромке берега. Молодые, лет по девятнадцать–двадцать. Оба в выгоревших гимнастёрках с черными петлицами на отложных воротниках. Один лежал ничком, уткнувшись лицом в дно, и его светлые волосы колыхались в такт течению. Второй – на спине, запрокинув голову, и его открытые глаза смотрели в небо. На обоих – тёмные пятна пулевых отверстий. Три у одного, четыре у второго. Кровь смыло водой, и ткань вокруг ран была чистой, почти белой.

– Опять тот же почерк, – сказал я. – Короткая очередь в упор. Как на поляне, как на хуторе.

– Били с близкого расстояния, пули легли очень кучно, – сказал Гаврилюк, присаживаясь на корточки возле тел. И добавил, обыскав карманы убитых. – Документов нет.

Зимин махнул рукой Кулешову и Климчуку.

– Парни, идите сюда! Вытащите ребят.

Мы вернулись на дорогу. Я обошел «полуторку», глянул на бензобак – он был пробит. В металле зияло ровное треугольное отверстие с загнутыми внутрь краями. Под баком было сухо. Ни пятна, ни капли. Бензин слили через дырку, не став заморачиваться со шлангом. Я подошел к капоту и приложил ладонь к двигателю. Металл был тёплый.

– Мотор ещё не остыл, – сказал я, оборачиваясь к Зимину. – Значит, диверсанты были здесь час–полтора назад. Убили водителя и сопровождающего, пробили бак, слили бензин.

– Час–полтора, – повторил Зимин и тяжело вздохнул. – Значит, они уже в Пинске.

– Нам их не догнать, – подтвердил я. – Фора у них небольшая, но ловить их в городе… Бесперспективно.

– Ну, раз так… Тогда давай в деревню заедем! – сержант обреченно махнул рукой и отвернулся, глядя как Кулешов и Климчук вытаскивают из воды тела красноармейцев.

– Зачем? – удивился я.

– Затем, что мы должны рассказать кому–то о детях на хуторе и о погибших крестьянах в лесу, – твёрдо ответил сержант. – И ещё – узнаем новости из Пинска. Хоть что–то. Кто сейчас в городе – всё ещё наши или уже немцы.

Убитых уложили в кузов. Я глянул через борт на Косулю. Его лицо стало серым, губы пересохли и потрескались. Он метался в бреду, что–то бормотал – я разобрал только «мама» и «пить». Добрынин сидел рядом и вытирал ему лоб мокрой тряпкой.

– Как он? – спросил я.

– Плох, – тихо ответил Добрынин. – Совсем плох. Лихорадка, рана воспалилась. Если до госпиталя не довезём…

Он не договорил. Я и так всё понял.

– Потерпи, Тарас, – сказал я раненому, хотя знал, что он не слышит. – Потерпи.

Забрался в кабину, завёл мотор. Зимин сел рядом.

– Едем. Только медленно. Кто знает, что в деревне…

Мы переехали мостик – доски заскрипели, но выдержали, – и медленно, на первой передаче, начали подниматься на холм. Дорога здесь была грунтовой, но хорошо укатанной, без рытвин и ям. Видно, крестьяне следили за ней. По обе стороны тянулись заборы из жердей, огораживающие огороды. Картошка, капуста, свекла, лук – всё ухоженное, прополотое, окученное. В огородах стояли пугала – старые пиджаки, набитые соломой, на палках. Ветер шевелил рукава, и издали казалось, что пугала машут нам руками.

Когда мы поднялись на вершину холма, нам открылась единственная улица – неширокая, пыльная, с деревянными штакетниками по обе стороны. Дома на улице стояли крепкие, сложенные из бревен, с резными наличниками и ставнями. На улице было пусто – ни людей, ни собак, ни кур. Но деревня не выглядела брошенной – над крышами вились дымки – но не из печных труб, а из дворов – с летних кухонь.

В центре деревни, на небольшой площади, стоял дом. Он был чуть выше остальных – на высоком каменном цоколе, с красным флагом на крыше. Флаг висел безжизненно, обмякнув в безветренном воздухе, и его алый цвет ярко выделялся на фоне голубого безоблачного неба.

Перед домом стояли машины.

Я прищурился, вглядываясь. «Эмка». Легковой автомобиль «ГАЗ–М1», запыленный так, что невозможно было различить цвет. Рядом «полуторка» с тентом на кузове.

Вокруг машин суетились люди в военной форме. С такого расстояния было непонятно, что они делают.

– Зима, – сказал я, чувствуя, как внутри холодеет. – Посмотри на фуражки.

Зимин вгляделся и замер. Его рука сама собой легла на автомат.

Люди возле машин были в советской форме. А фуражки на их головах имели краповый околыш и васильковый верх.