Текст книги "Июнь 1941 года. Книга 2 (СИ)"

Автор книги: Алексей Махров

Соавторы: Валерий Гуров
сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 16 страниц)

Григорян отчетливо скрипнул зубами.

– Кстати, Левон–джан, а почему ты в кустах сидел? – я вспомнил странное появление Григоряна. – Твои дуболомы без пригляда совсем на нормальных людей перестали походить – как болванчики стояли.

Григорян вздохнул – как мне показалось, с грустью.

– Или у тебя живот скрутило и ты там дристал, оторваться не мог? – с усмешкой предположил я.

Но вдруг, по заалевшим ушам диверсанта понял – угадал! Оберфельдфебеля действительно в самый неподходящий момент прихватил понос.

Зимин коротко хохотнул – тоже сообразил. Мы с сержантом переглянулись, и начали ржать в голос.

Григорян смотрел на нас с ненавистью, но снова ругаться не стал. Мы проржались только минуты через две. В горнице стало тихо, слышно было как муха бьется о стекло, пытаясь вырваться наружу.

– Ладно, посмеялись, и хватит. – Сказал сержант. – Продолжим по делу: как вы держите связь с немецким командованием?

– Радиостанция на базе. Выходим на связь два раза в сутки. Утром и вечером. Я должен был доложить о результатах разведки сегодня в двадцать один ноль–ноль.

– Позывные? – уточнил я.

Григорян помолчал, нервно облизывая губы, но всё же ответил.

– Позывной штаба – «Река», наш – «Берег–три». Коды меняются каждый день.

– Теперь расскажи про другие группы, – продолжил сержант. – Сколько вас всего в нашем тылу? Где еще действуют такие же банды?

– Насколько я знаю, полк «Бранденбург–800» действует в полосе 4–й армии шестью группами, – медленно заговорил Григорян. – Первая – группа оберлейтенанта Климке, десять человек, позывной «Берег–1». Они захватили один из мостов через Буг. Вторая – группа гауптмана Штольца, самая многочисленная, почти шестьдесят человек, позывной «Берег–2». Она работает на Минском шоссе. Третья – группа оберлейтенанта Фогеля, восемь человек, позывной «Берег–27». Они должны действовать на шоссе Кобрин–Малорита. Четвертая – группа лейтенант Янкаускаса, шесть человек, позывной «Берег–11». Пятая – группа лейтенанта Трумпа, десять человек, позывной «Берег–22». Шестая – моя группа.

– А мне Фогель только о трех группах рассказал! – хмыкнул я. – Вот же сука…

– Где они сейчас? – спросил Зимин.

– Я точно не знаю, – пожал плечами Григорян. – Мы не поддерживаем связь между группами. Каждая действует автономно.

Зимин потер переносицу.

– Ладно. Теперь про твою базу. Где точно она находится? Как лучше подойти? Какое охранение?

– Лагерь разбит в старом ельнике, на небольшой поляне, туда ведет едва заметная лесовозная дорога. Охрана – двое часовых, которые меняются каждые четыре часа. Остальные отдыхают, чистят оружие, готовят пищу. Грузовики стоят в кустах, замаскированные ветками. Там же – палатка с радиостанцией, – как–то излишне подробно рассказал Григорян.

– Молодец, всех сдал! – мрачно усмехнулся Зимин, когда Григорян замолчал. Сержант посмотрел на меня и сказал: – Вовка, выведи его пока. Пусть у сарая посидит. Скажи Мишке Седых, чтобы приглядел. Особо уточни: он не должен ни с кем разговаривать.

Я выволок Григоряна из дома. Он шел, спотыкаясь, и на крыльце чуть не упал. Я усадил его на землю у пустого овина, и жестом подозвал Седых. Оставив пленника на попечение разведчика, пошел к колодцу ополоснуться.

Ступин развел костер на опушке, пристроил над огнем котел, и теперь в нем булькала каша, распространяя по всей поляне густой запах пшена и тушенки. Бойцы, успевшие помыться, сидели вокруг, блаженно щурясь на огонь, и ждали, когда повар разрешит снимать пробу. Отставшие торопливо полоскали гимнастерки в ведре, выжимали их, развешивали на веревке, протянутой между сараем и амбаром. Мокрая ткань хлопала на ветру.

Косуля по–прежнему лежал на опушке за пулеметом. Панкратов стоял у сарая. Климчук колол дрова для костра. Бойко и Коваль о чем–то тихо переговаривались, сидя на бревне. Младший Седых чистил «дегтярь», разложив детали на промасленной тряпице.

Из дома вышел Зимин. Лицо его было задумчивым. Он подошел ко мне, встал рядом, глядя на солнце, которое начало клониться к западу.

– Надо решить, – негромко сказал он. – С одной стороны – у нас приказ: двигаться к Пинску. С другой – в лесу сидят шесть диверсантов, которые уже к вечеру поймут, что их подельники, во главе с командиром, куда–то пропали. И начнут действовать. Выйдут на дорогу и на кого–нибудь нападут. Мы сумели дать им настоящий отпор только потому, что вовремя их опознали – и эффект неожиданности перешел на нашу сторону. А другие красноармейцы угодят в ловушку.

– Ты прав – нельзя оставлять за спиной живых врагов! Надо атаковать их базу! – предложил я. – Сейчас, пока светло. У нас преимущество – они не ждут нападения. К тому же, насколько я помню, основные цели поиска: уточнить обстановку по пути следования, выявить наличие противника, его силы и состав. Вот мы и найдем противника. И, так сказать, уточним его силы. А Григорян нам поможет, доведет до места.

Зимин покачал головой:

– Не нравится он мне. Слишком быстро согласился помогать. Слишком быстро всё рассказал.

– У него не было выбора.

– Выбор есть всегда, – возразил Зимин. – Он мог умереть молча. А он заговорил. И теперь я думаю – не врет ли? Не ведет ли в засаду?

Я посмотрел на Григоряна. Тот по–прежнему сидел неподвижно, но я заметил, что его плечи слегка тряслись.

– Хорошо, тогда не будем его с собой брать, сами проверим, – сказал я. – Он сказал – база в двенадцати километрах. За пару часов можем управиться. Если что – у нас четыре пулемета.

Зимин долго молчал, глядя на лес. Потом кивнул.

– Ладно. Сначала пусть бойцы поедят. Потом – совет. Решим, как действовать.

В этот момент Ступин ударил поварешкой о край котла и громко объявил:

– Каша готова! Налетай, братва!

Глава 6

Ступин ещё договорить не успел, а бойцы уже потянулись к котлу. Солнце заливало поляну густым золотым светом, в котором каждая травинка, каждая хвоинка отбрасывала чёткую, резкую тень, будто кто–то нарисовал их тушью на белом листе. От построек хутора тянуло теплом нагретых брёвен и запахом сухого сена, из леса доносилась ленивая перекличка птиц.

Я достал из вещмешка ложку, подумав мельком, что пора начать носить ее, как здесь принято – за голенищем сапога. Котелков ни у кого не было, поэтому красноармейцы по очереди подходили к котлу и, зачерпнув ложками наваристой каши, отходили в сторону, уступая место товарищам. Это выглядело, как хорошо отлаженный конвейер.

– Не увлекайтесь, парни, оставьте часовым! – сказал подошедший Зимин и глянул на меня. – Вовка, как закончишь, подойди!

Зимин встал у крыльца, прислонившись плечом к столбику, и принялся смотреть на лес, который начинался сразу за баней – тёмный, мрачноватый, будто старый медведь, прилегший отдохнуть возле берлоги. Сержант жевал ус, теребил пальцами ремень автомата, и я видел, что он думает о чём–то, что не даёт ему покоя. Я сделал еще четыре «подхода» к котлу, решил, что хватит, вытер ложку о штанину, и подошёл к командиру.

– Зима, ты бы закинул в топку горяченького! – негромко сказал я. – На полный живот воевать веселей!

– Не до того сейчас, Вовка! Я всё про тех упырей в лесу думаю. Может, ну их на хер? Поедем дальше? – Зимин повернулся ко мне, и в его глазах была надежда, что я скажу «да» и он сможет со спокойной совестью отдать приказ ехать дальше, не рискуя людьми.

– Зима, сам же знаешь – нельзя их там оставлять! Если мы их сейчас не добьём, они выйдут из леса и ударят нам в спину. Или ещё хуже – нападут на какой–нибудь госпиталь, перережут всех.

Сержант помолчал, глядя на лес, потом кивнул – медленно, тяжело, как человек, который принял решение, но не рад ему.

– Ладно. Приведи сюда Косулю, Добрынина, Круглова и Мишку Седых. Подумаем, как лучше с теми тварями управиться. И скажи остальным, чтобы побыстрее заканчивали с обедом. Ступину передай, что он молодец, пусть сворачивает кухню.

Я обошёл поляну, собирая нужных людей. Косуля уже сменился с поста, поел и сидел на бревне у сарая, протирая свой «МГ–34» чистой ветошью. Добрынин развешивал на верёвке выстиранную гимнастёрку, но когда я тронул его за плечо и сказал о сборе на совещание, снял ее и натянул на себя, как была, влажную. Круглов возился у мотоцикла, проверял пинками ноги давление в шинах, и тоже пошёл, не задавая вопросов. Михаил Седых сидел на крыльце рядом со своим новообретенным двоюродным братом и что–то оживленно обсуждал, однако после слов «Зимин зовёт», резко встал и, хлопнув Андрея по плечу, двинулся за мной.

В дом мы заходили по одному. Кто–то открыл окна, и теперь в горницу задувал свежий ветерок, шевеля вышитые занавески. Запах крови стал слабее, но не исчез совсем. На столе всё так же стояли чашки с недопитым молоком – никто не решился их убрать, будто они были частью какого–то страшного памятника, который не положено трогать. Фотографии смотрели со стены – женщина с мягкой улыбкой, мужчина в пиджаке, две девочки и я поймал себя на мысли, что смотрю на них уже без той острой боли, что была час назад, а с тупой, привычной горечью, которая становится постоянным спутником на войне.

Зимин встал у печи так, чтобы его не было видно из окон – видимо, абсолютно машинально, по въевшейся в подкорку привычке. Остальные расселись на лавках. Я притворил дверь в сени, оставив щель для тока воздуха, и сел на табурет, придвинув его к дальней стене – тоже не захотел «светиться» в окнах.

– Короче, мужики, – негромко начал Зимин, но так, что каждое слово было слышно. – Ситуация такая. Где–то поблизости, в лесу, в двенадцати километрах отсюда, сидят уцелевшие диверсанты из группы Григоряна. Шесть человек. С автоматами, с пулемётами.

– Найти их и завалить! – решительно сказал Косуля, машинально поглаживая кожух «МГ», который он держал на коленях. – Чего тут думать?

– А если там засада? – спросил Круглов.

– Вполне может быть, – ответил Зимин. – Григорян – мутный тип. Подозреваю, что он врет или что–то недоговаривает. Но проверить надо. Если обманул – мы с ним по–другому поговорим!

Добрынин, нахмурившись, спросил:

– А нам никак нельзя мимо проехать, в лес не соваться? Это же сколько мы времени потеряем! До темноты в Пинск не доберемся.

– Если мы их сейчас не грохнем, они много неприятностей доставят, – сказал я. – Пусть и не нам – мы уедем в Пинск, а кому–то другому из наших. Нельзя оставлять их живыми!

Михаил Седых негромко сказал:

– Тарас прав – чего тут думать? Найти уродов и прибить! Это ведь они семью вырезали, которая здесь жила? – разведчик кивнул в сторону фоток на стене.

– Ну, раз почти все согласны, – Зимин оглядел каждого по очереди. – То выдвигаемся через десять минут. Не будем тянуть кота за… причиндалы. Парни поели, помылись, пусть одеваются. Если Григорян не соврал – тут ехать всего ничего. Через час, максимум, будем на месте. До темноты однозначно управимся. Вопросы?

– Вопросов нет, – сказал я.

– Нет, – повторил Круглов.

Остальные молча кивнули.

– Тогда – по машинам! – жестко усмехнулся Зимин.

Мы вышли из дома – я последним, аккуратно притворив дверь, словно оставив ее дожидаться хозяев. Ступин мыл пустой котел у колодца, красноармейцы торопливо одевались в непросохшие гимнастерки. Косуля и Добрынин привычно забрались в кузов «Опеля», Седых подошел к брату, обменялся с ним какими–то репликами, засмеялся. Зимин сел за руль мотоцикла, я – позади него, предварительно затолкав в коляску Григоряна – связанного, с кляпом во рту.

– Показывай дорогу, – сказал ему Зимин. – И без фокусов. Помни, что если обманешь, легкой смерти не будет.

Григорян кивнул, что–то промычав. Мотор взревел, и мы покатили по просёлочной дороге, оставляя хутор позади – с брошенным домом, с недопитым молоком на столе, с фотографиями убитых детей, которые так и останутся висеть на стене, потому что некому будет их снять.

Дорога сразу нырнула в сосновый лес – старый, с высокими стволами, почти без подлеска. Коричневая хвоя под деревьями контрастировала с белым лишайником на коре, похожим на седую бороду. Воздух стал холоднее, пахло смолой, прелой землей и ещё чем–то, похожем на лесные ягоды.

Дорога стала хуже – к колдобинам и рытвинам прибавились корни, выступающие из земли, будто выползшие погреться змеи. Мотоцикл трясло, я держался за ремень сержанта, а Григоряна мотало в коляске. Ехали медленно, осторожно, чтобы не сломать подвеску. «Опель» рычал сзади, и его колёса продавливали глубокие колеи в мягкой земле.

Солнце пробивалось сквозь кроны золотистыми, ласковыми лучами, и на мгновение мне показалось, что нет никакой войны, что мы просто едем на рыбалку, и сейчас выскочим на какую–нибудь речку, и Зимин достанет из коляски удочки, и мы будем сидеть на берегу, болтать о всякой ерунде, пить «компот» и смотреть, как солнце садится за лес.

Иллюзия развеялась через минуту.

Григорян в коляске дёрнулся, замычал, показывая головой направо. Зимин сбросил газ, остановился. Я спрыгнул на землю, осмотрелся по сторонам, ничего подозрительного не заметил и тогда подошёл к пленному, выдернул кляп.

– Ну? – односложно спросил я.

– Вон там, – Григорян кивнул на едва заметный просвет между соснами, заросший травой и папоротником. – Это старая лесовозная дорога. Через два километра упрётесь в ельник. Лагерь в его глубине, на заброшенной вырубке.

Я моментально сунул кляп обратно, и пошел изучать поворот.

– Встаем, – сказал Зимин, глуша мотор.

«Опель» подтянулся, остановился рядом. Бойцы высыпали из кузова – большинство разминало ноги, озираясь по сторонам, только Косуля и Панкратов привычно заняли позиции на флангах, а Добрынин и Седых подошли к командиру. Зимин, едва заметно сморщившись, проследил за действиями бойцов. И вдруг вполголоса скомандовал:

– Взвод, становись!

Красноармейцы быстро, но немного бестолково построились.

– Слушай мою команду! – продолжил Зимин. – Делимся на две группы, ударную и охранения. Ударная группа – я, Сошников, Косуля, Добрынин, Круглов, Седых, Панкратов, Бойко, Климчук, Коваль, Кулешов, Гаврилюк. Остальные – Завьялов, Ступин и трое раненых – останутся охранять технику и пленного. В усиление им пойдет Андрей Седых с пулеметом.

Он обвёл взглядом каждого, кто оставался.

– Не прохлаждаться! Сторожите мотоциклы, грузовик и пленника. Андрей, выбери позицию так, чтобы простреливать дорогу в обе стороны. Нефёдов, Сомов, Кузьмин – вы, хоть и раненые, помогайте Завьялову и Ступину. Завьялов, ты за старшего. Диверсанта держать в кузове, связанным, кляп изо рта не вынимать ни в коем случае. Если попытается бежать – стрелять на поражение.

– Есть, командир, – ответил за всех Завьялов.

– Вовка, ну, что там? – спросил сержант, когда я вернулся после осмотра лесовозной дороги.

– Узкая просека, – ответил я. – Заросла травой чуть более, чем полностью. На траве видны две примятые борозды – явно недавно проезжали грузовики.

– Круглов и Седых – в передовой дозор. Дистанция – тридцать метров, – скомандовал Зимин. – Остальным построиться в цепочку. Панкратов – идешь первым, я вторым, Сошников третьим. Косуля и Добрынин – замыкающими. Прочие – в середине! Оружие на боевой взвод, но без команды не стрелять. По пути никаких разговоров. Ну, пошли!

Петр Круглов и Михаил Седых первыми двинулись по просеке – быстро и бесшумно скользя вдоль зарослей. Я шёл за Зиминым, стараясь не наступать на сухие ветки, и каждый неосторожный треск казался мне выстрелом.

Минут через двадцать Круглов поднял руку – стоп. Мы замерли. Он медленно пригнулся и скользнул в сторону. Но вскоре вышел и махнул нам – подходите. Мы осторожно двинулись вперёд, слегка ускорившись. Когда сержант подошёл ближе, Круглов указал пальцем вправо.

– Часовой, – прошептал он. – Сидел за поваленным стволом. Хорошо спрятался – я засек его в последний момент.

– Снял? – деловито уточнил Зимин.

– Обижаешь, командир! – усмехнулся Круглов. – Он и пикнуть не успел. Кстати, он в нашей форме был, петлицы пехотные. Но оружие немецкое – автомат. А в кармане…

Круглов показал знакомую серую книжицу – «Зольдбух». Я развернул и прочитал «Lehr–Regiment Brandenburg z. b. V. 800».

– Это они, – шепнул я Зимину. – Значит, Григорян не соврал про лагерь. Он где–то рядом.

– Это радует! – ответил сержант. – Но надо удвоить внимание! Петька, продолжаем движение!

Круглов и Седых снова выдвинулись вперед, мы шли за ними, стараясь даже не дышать. Ельник кончился внезапно – тёмные деревья расступились, и перед нами открылась поляна. Старая вырубка, поросшая молодыми ёлочками. Они росли редко, через каждые два–три метра, такие чистые, зелёные, с пушистой на вид хвоей, словно с предновогоднего базара.

У дальнего края поляны стояли грузовики, замаскированные срубленными «лапами», и палатка с торчащим из неё штырём антенны. Но людей поблизости видно не было.

– Пусто, – растерянно прошептал Панкратов.

– Здесь они, – возразил Зимин. – Спят, небось.

Зимин внимательно оглядел поляну, прикидывая диспозицию будущего боя, потом повернулся к Добрынину и Косуле:

– Тарас, Витя, идите в обход. Выходите на ту сторону, к палатке. Как будете готовы – бейте по ней из пулемёта. Это будет сигналом к общей атаке. Ваша задача – не выпустить никого с поляны.

Косуля и Добрынин ушли в ельник, огибая вырубку по дуге. Я видел, как их силуэты скользят между деревьями, пропадают, снова появляются, и через несколько секунд растворяются среди зеленых лап.

– Бойцы, рассредоточиться по периметру, охватить поляну полукольцом! – шепотом приказал Зимин остальным. – Панкратов, ты рядом со мной. Вовка, ты тоже.

Мы тихо залегли и приготовились ждать. В ушах стучала кровь, по спине под гимнастёркой тек пот, и комары, которых в ельнике оказалось около двух миллионов, вились над лицом, лезли в глаза, но я терпел, не шевелясь, потому что любое движение могло нас выдать.

Ждали, как мне показалось, очень долго. Минуты тянулись, как резиновые. Солнце стояло ещё высоко, хотя и клонилось к западу, летний день не торопился заканчиваться. Я слышал, как дышит Зимин – ровно, глубоко, без напряжения, как спортсмен перед стартом. Где–то вдалеке прокричала птица – резко, тревожно, и затихла. Потом другая, и тоже замолчала.

Прошло целое столетие (на самом деле не больше десяти минут) и, наконец, с той стороны поляны ударила длинная очередь. Пули хлестнули по палатке, разрывая в клочья брезент, сшибая ветки рядом с ней.

И тут поляна словно ожила.

Из–за ёлочек начали вставать люди. Как мне показалось от неожиданности – целая толпа. Но почти сразу я оценил их количество более объективно – человек двадцать. Но всё равно их было много. Слишком много. Григорян говорил о шести, а здесь оказалось минимум в три раза больше.

Некоторые из них были в советской форме, но большинство – в немецкой, только на головах вместо шлемов или пилоток – кепи с длинными козырьками. Похоже фрицы лежали на земле, в тенечке, мирно отдыхали после ночных приключений, и потому мы их не заметили.

Почти у всех в руках были «МП–40», у двух или трех – «МГ–34». И они начали стрелять сразу, как только поднялись, хаотично, во все стороны, неприцельно, но оружия было так много, что воздух буквально застонал от проносящихся во всех направлениях пуль.

– Огонь! – заорал Зимин, и сам дал длинную очередь из своего автомата.

Я тоже начал стрелять – короткими очередями, отсекая по три–четыре патрона, выбирая тех, кто стоял на открытом месте. Немцы быстро сообразили, что находятся под перекрестным огнем и попытались укрыться за «новогодними» елочками. Но деревца на поляне были с тонкими стволами и ветками, пули пробивали их насквозь, не теряя убойной силы. Слева от меня бил пулемёт Панкратова – он положил уже не меньше четырех или пяти, но фрицы все пёрли на него, как сумасшедшие.

Кто–то из немцев завёл один из грузовиков. Мотор взревел, машина рванула с места, раскидав маскировочные ветки, и понеслась по поляне к просеке, давя молодые деревца, подпрыгивая на кочках. Этот маневр стал неожиданностью – диверсанту с трудом, но удалось «вписаться» в просеку. Но он не успел проехать по ней и пары десятков метров – по лобовому стеклу хлестнула очередь Мишки Седых. И грузовик на полном ходу врезался в дерево. Капот смялся, из–под него повалил пар, водитель с простреленной головой навалился на руль.

Пять немцев, пользуясь тем, что прорыв грузовика отвлек наше внимание, скрылись в лесу.

– Зима! – заорал я, перекрывая стрельбу. – Они сейчас уйдут!

– Вижу! – рявкнул он в ответ. – Круглов, Добрынин, за ними! Вовка, ты тоже!

Разведчики бросились в погоню. Я побежал следом, перепрыгивая через корни, уворачиваясь от веток. Началась перестрелка в лесу – накоротке, на «пистолетной» дистанции в пять–шесть метров.

Прямо передо мной мелькнула спина удирающего немца. Я дал очередь – он упал лицом в траву, даже не вскрикнув. Справа, за кустами, мелькнул ещё один, здоровенный, с закатанными рукавами, без кепки, рыжий. Я развернулся, снова нажал на спуск, на автомат только впустую клацнул бойком.

Патроны в магазин закончились, в горячке боя я перестал их считать.

Я сбросил пустой, сунул руку в подсумок за новым, вытащил, но вставить не успел – из кустов, прямо на меня, выскочил рыжий фриц с ножом в руке.

Я машинально прикрылся автоматом, клинок с мерзким скрежетом скользнул по стволу и оружие отлетело в сторону. Инерция здоровенного диверсанта была настолько велика, что меня опрокинуло на землю.

Немец оказался сверху, его широкие, как лопаты, ладони, сошлись на моем горле. Я извернулся, выхватил из–за голенища свою финку и ткнул вражину в бок. Лезвие вошло мягко, почти без сопротивления, но чертов диверсант не ослабил хватку, только охнул от боли. Перед глазами поплыли багровые круги, и тогда я приставил финку к горлу фрица и из последних сил дернул в сторону. Кровь хлынула на меня тёплой волной, залила лицо, руки, гимнастёрку. Немец захрипел, наконец–то разжал руки, и всей массой тела навалился на меня.

Отдышавшись, я с большим трудом столкнул с себя его тяжелую тушу и привстал, шаря глазами по сторонам в поисках автомата. Про «Парабеллум» в кобуре на поясе я в этот момент забыл напрочь, зато вспомнил о «Вальтере» в кармане. Достав пистолет, я присел на одно колено и прислушался.

Выстрелы стихли. Стало так тихо, что был слышен отчаянный гомон перепуганных птиц.

Я увидел свой автомат, отлетевший под еловую лапу, подобрал его, обмахнул рукавом налипшую хвою, вставил магазин и побрёл обратно на поляну.

Разведчики уже собирались там – кто–то сидел на земле, кто–то стоял, сжимая оружие. Зимин ходил между ними, заглядывая в лица, что-то спрашивая. Круглов перевязывал Добрынина – у того была пробита левая рука выше локтя. Косуля сидел на земле, зажав ногу ниже колена. Климчук стоял в стороне, бледный, прижимая руку к плечу – сквозь пальцы сочилась кровь.

Увидев меня живым, сержант облегченно выдохнул, но тут же снова нахмурился – я был весь залит кровью.

– Ты цел? – участливо спросил Зимин.

– Вполне, – устало кивнул я. – Это не моя кровь.

– У нас большие потери, Вовка. Бойко и Коваль убиты. Добрынин и Косуля ранены. Климчук тоже, но у него – царапина, – с горечью сказал Зимин. – Остальные вроде невредимы.

– Надо немцев… проконтролировать, – медленно произнес я.

– Бойцы! – громко позвал Зимин. – Ну–ка, не расслабляться! Осмотреть поле боя, собрать оружие и боеприпасы. Недобитков – прикончить!

Разведчики разошлись по поляне, собирая трофеи. Я пошёл между ёлочек – уже не таких аккуратных и пушистых, как десять минут назад, а сильно ободранных пулями и залитых кровью – и начал считать трупы. В советской форме – четверо. Двое лежали у самого края поляны, двое – возле палатки. В немецкой форме – тринадцать. Итого семнадцать трупов только здесь. Плюс несколько в лесу, включая рыжего.

Только сейчас я обратил внимание, что на немцах были не сапоги, а высокие ботинки на шнуровке – добротные, с толстой подошвой, такие же, как у егерей–десантников. Я наклонился к одному из трупов, расстегнул карман мундира, достал «зольдбух» и прочитал «I. Bataillon, Fallschirmjäger–Regiment 1». Первый батальон Первого парашютно–егерского полка.

Так и есть, снова они.

– Зима, – позвал я. – Посмотри.

Зимин подошёл, взял книжицу, глянул.

– Это что–то новенькое. Они не из «Бранденбурга–800».

– Егеря–парашютисты, – объяснил я. – Значит, к группе Григоряна пришло подкрепление. Целый взвод, судя по количеству трупов.

– И Григорян наверняка знал об этом, – сказал сержант, – То–то я в его словах фальшь почувствовал. Он понадеялся, что мы нападем на его лагерь, и нас всех перебьют.

– Подставил нас, гад, – кивнул я, чувствуя, как внутри разливается чистая, без примесей, холодная злоба. – Ох, ну он у меня и попляшет. Голой жопой на муравейник посажу!

– Ладно, потом с ним разберёмся, – мотнул головой Зимин. – Давай сначала палатку осмотрим.

Мы зашли внутрь. Брезент был изрешечён пулями, внутри всё перевёрнуто, разбито. На пустом ящике от консервов – полевая рация «Torn.Fu.d2» с телеграфным ключом. Рядом с ней, на полу, молодой парень в красноармейской форме, с наушниками на голове – радист. На груди два кровавых пятна.

У противоположной стенки – ещё один труп, в немецкой форме, с погонами оберлейтенанта. В руке – «Вальтер Р38».

Зимин бегло осмотрел рацию.

– Вроде бы такая же, как в «Опеле» была.

– Похожа, – ответил я. – Только в этой несколько лишних отверстий. И вряд ли они предназначались для вентиляции.

Сержант наклонился над убитым оберлейтенантом и вытащил у него из–за отворота мундира свернутую карту. Развернул, пробежал глазами, присвистнул.

– Я не очень понимаю, Володь, но, кажется, немцы какую–то особенную бяку для нашей дивизии готовят. Ладно, на досуге разберемся. Пора сваливать отсюда.

Мы вышли из палатки. Бойцы уже грузили трофеи во второй грузовик – тоже «Опель–Блиц», почти не пострадавший при перестрелке – всего несколько дырок в кабине и досках кузова.

Нам достались три пулемёта «МГ–34», двенадцать автоматов «МП–40», ящики с патронами, подсумки с магазинами. Было еще несколько карабинов «Маузер» и даже четыре трехлинейки, но их решили оставить, сняв затворы.

– Заводи, – скомандовал Зимин Круглову.

Тот сел за руль, крутанул стартер. Мотор чихнул, покашлял, но завёлся.

– Погнали, братцы! Все в машину! – крикнул Зимин. – Тела Бойко и Коваля тоже погрузите. Похороним в красивом месте.

Мы залезли в «Опель», но едва выехали с поляны на просеку, как уперлись в другой грузовик – тот самый, который пытался вырваться и врезался в дерево. Он полностью «закупорил» узкую просеку, и объехать его было невозможно – с обоих сторон сплошной стеной стояли ели. И не те маленькие, почти игрушечные, как на поляне – а солидные, многолетние, со стволами в один обхват.

– Твою мать, – выругался Зимин.

Он вылез из кабины, подошёл к разбитой машине. Осмотрел – разбитый капот упирался в дерево, но в целом грузовик можно было вытащить, если подцепить тросом.

– Круглов, доставай буксир! – крикнул сержант.

И в этот момент издалека донеслись выстрелы.

Сначала одиночные, частые, почти без пауз. И через несколько секунд – очередь из ручного пулемёта. Судя по скорострельности – работал «ДП–27».

Все замерли.

Я оглянулся на Зимина. Сержант смотрел в ту сторону, откуда доносились выстрелы – с юго–востока, от поворота на просёлочную дорогу, где мы оставили технику и охранение.

Михаил Седых вдруг побелел, как мел. Он сделал два шага вперед, потом остановился, и я услышал, как он прошептал почти беззвучно, одними губами:

– Андрюха… братан… «Дегтярь» был только у него.