Текст книги "Июнь 1941 года. Книга 2 (СИ)"

Автор книги: Алексей Махров

Соавторы: Валерий Гуров
сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 16 страниц)

Панкратов нажал на спуск. «МГ–34» заполнил кабину грохотом и запахом пороховых газов. Пули хлестнули по кабине первого «Круппа». Лобовое стекло разлетелось вдребезги, на решетке радиатора заплясали искры. Офицер, стоявший на подножке, дёрнулся, как кукла, и рухнул под колёса.

Я резко ударил по тормозам, останавливая броневик в пяти метрах от цели. Панкратов не прекращал огонь. Он водил стволом вправо и влево, прошивая кузов и кабину, загоняя пули в моторный отсек. Из второго грузовика, который стоял чуть позади, начали выпрыгивать солдаты, но их было мало – человек пять или шесть.

Из подъехавшего «Опеля» начали молотить автоматы. Некоторые немцы падали сразу, сражённые очередями, другие пытались скатиться вниз по склону, укрыться за кустами. Но практически все сразу были убиты, только один, худой и щуплый, продолжал нестись зигзагами.

– Матвей, уйдет! – заорал я.

Панкратов увидел беглеца и перенёс огонь. От двух коротких очередей худой солдат каким-то чудом увернулся, но третья настигла его и бросила на землю. Безжизненное тело еще пару мгновений катилось вниз, но потом зацепилось за что-то и свернулось калачиком.

Разведчики, рассыпавшись цепью, двинулись к грузовикам. Я не вылезал из броневика и не глушил мотор, готовый в любой момент прийти на подмогу.

Первым подбежал к «Круппу» Гаврилюк. Офицер лежал на земле, лицом вниз, и под ним растекалась тёмная лужа. Водителя, сидевшего за рулём, буквально размазало по кабине.

– А ну, гляньте, что в кузове! – крикнул Зимин.

Климчук заглянул внутрь и присвистнул.

– Твою мать, – сказал он. – Там словно какой-то завод!

Я не выдержал, заглушил мотор, и подошёл посмотреть. Кузов первого «Круппа» был забит оборудованием: слесарные верстаки с тисками, токарный и сверлильный станки, ряды висящих на стенках инструментов – отвертки и гаечные ключи. Во втором грузовике – примерно то же самое.

– Ремлетучка, – сказал я. – Ремонтники танков.

Сержант оглядел грузовики, потом перевёл взгляд на склоны, на убитых немцев, валявшихся в траве. Лицо его было мрачным, но спокойным.

– Жаль, – сказал он. – Оборудование бы пригодилось. Но не утащим. Да и не до станков нам.

– Тогда – сбросим их вниз. Чтобы не достались врагу.

Мы сняли первый «Крупп» с ручника, навалились гурьбой. Круглов, сев за руль, направил грузовик к краю дороги. Там, где склон стал круче, он выскочил, и машина покатилась вниз, набирая скорость, ломая кустарник. У подножия холма она пару раз кувыркнулась и застыла на боку, выпустив из разбитого радиатора облачко пара.

Второй столкнули аналогичным способом.

Обыскивать убитых немцев не стали. Надо было торопиться.

Когда я вернулся в броневик, Панкратов сидел в башне с довольной улыбкой, поглаживая приклад «МГ–34», будто это была любимая собака.

– А лихо получилось! – сказал он, – минута огня и полдесятка вражин стали покойниками. Я бы так всегда воевал – сидишь, жмёшь на спуск.

– Не расслабляйся, – ответил я. – Нам просто повезло.

– Да я и не расслабляюсь, – хмыкнул Матвей. – Но всё-таки лихо мы их!

Я завёл мотор и тронулся.

Броневик полностью оправдал себя. Враг видел перед собой немецкую машину и не ждал подвоха до последнего мгновения. «Sd.Kfz. 221» дал нам драгоценные секунды, чтобы приблизиться вплотную и расстрелять врагов с короткой дистанции.

Я бросил взгляд на спидометр – стрелка дрожала на отметке, которую на такой дороге иначе как авантюрой не назвать. Но времени не было.

Малорита приближалась.

От автора:

Новинка от Гурова и Фишера!

В суде он вытаскивал безнадёжных. Теперь безнадёжный – он сам: чужое тело, чужой век и враги у самой двери.

/reader/608254

Глава 19

Радость от победы над ремонтниками была недолгой. Она сдулась, как проколотый мяч, стоило только отъехать от места боя и снова оказаться среди этого бесконечного белорусского леса, где за каждым поворотом могла стоять немецкая колонна, а за каждым кустом прятаться дозор с пулеметом.

Впереди всё явственнее гремела канонада. Не одиночные выстрелы, а сплошной, непрекращающийся гул артиллерии. Он лишь изредка затихал на несколько минут, а потом снова накатывал плотной волной, будто там, за лесом, кто–то огромный и злой ворочал железные жернова.

Я держал максимально возможную скорость, но «максимально возможная» на этом просёлке означала постоянное балансирование между желанием лететь как можно быстрее и твёрдым знанием, что один неверный манёвр посадит машину на брюхо или разобьёт подвеску о корень, торчащий из земли, как спрятанный лом. Колёса то цеплялись за плотный песок, то проваливались в подсохшую грязь, то скользили по глинистой колее. Броневик мотало, подбрасывало, иногда так сильно, что Панкратов бился плечом о край башни, негромко охал от боли, но не ругался, а лишь старался встать устойчивее, и продолжал смотреть вперёд.

– Володя, правее бери! – крикнул он сверху, перекрывая гул двигателя. – Впереди промоина.

Я послушно взял правее, чувствуя, как переднее колесо прошло буквально по краю глубокой ямы, наполненной жидкой грязью. Идущий позади «Опель» повторил мой манёвр, стараясь не отстать.

– Слышишь канонаду? – громко спросил я.

– Слышу! – отозвался Матвей. – Громыхает так, будто кто–то железными дверьми хлопает. Так мы прямо в мясорубку едем!

– Мы едем к своим, – ответил я. – Разница небольшая, но очень важная.

В просветах между деревьями иногда открывались полосы болот – неподвижные, тёмные, покрытые ряской, с кривыми соснами на кочках и мёртвыми стволами, торчащими из воды, словно обломанные колья. Над водой висела мошкара, плотная, живая, дрожащая в солнечных лучах. По обочинам попадались низкие кусты малины, заросли папоротника, ольха и молодые берёзки, совсем ещё тонкие, светлые, как на открытках.

Сейчас вся эта летняя зелень только раздражала меня. Мир не имел права быть таким красивым, когда где–то впереди немецкая артиллерия месила позиции нашей дивизии, а мы, вместо того чтобы лететь туда напрямик, вынуждены были пробираться по просёлкам, прятаться от каждой встречной колонны и считать минуты, как патроны в последнем магазине.

Первый хутор появился неожиданно, после длинного поворота, где дорога огибала заболоченную низину и выбралась на небольшой сухой пригорок. Я узнал его сразу. Дом, сараи, колодец, старый плетень, за которым темнели огороды. Мы проезжали здесь всего два дня назад. Тогда в отряде было гораздо больше людей, тогда Ступин, живой, розовощёкий, суетливый, умудрился соорудить горячую еду из того, что нашёл в доме и у нас в запасах. Тогда бойцы, измученные дорогой, ели так жадно, будто ложками не кашу черпали, а саму возможность ещё немного пожить.

Я невольно сбросил скорость. Не потому, что собирался останавливаться, а просто нога сама чуть отпустила педаль газа, когда взгляд зацепился за знакомое крыльцо. В памяти всплыло бледное, с каплями пота, лицо Ступина, когда он умирал у сгоревшего грузовика, пытаясь рассказать, кто напал на оставленных у техники людей.

Панкратов тоже узнал это место.

– Не будем останавливаться? – спросил он.

– Нет, – решительно ответил я.

– Правильно, – сказал Матвей после короткой паузы. – Нечего тут теперь делать.

Он сказал это грубо, почти сердито, но я понял, что сердится он не на хутор и не на меня. Просто это место слишком многое напоминало.

Мы знали, что здесь произошло. Григорян рассказал достаточно. Диверсанты убили хозяев, а тела сбросили в болото. И вроде бы дом ещё цел, на столе чашки с недопитым молоком, на лавке детские игрушки, в сарае – инструмент, в амбаре – зерно, но людей, ради которых всё это существовало, больше нет.

«Опель» позади тоже не остановился. Хотя стоило бы набрать воды из колодца. У ребят, видимо, тоже были схожие грустные мысли.

Нам дико везло – мы проехали еще часа два, проскочили мимо второго пустого хутора, но везение на войне – штука изменчивая – впереди, за поворотом, послышался шум моторов. Сначала слабый, почти неотличимый от далёкой канонады, потом всё более явный. Двигатели работали ровно, уверенно, без натуги, будто двигались по хорошей дороге. Панкратов немедленно ударил сапогом по спинке моего сиденья и поднял руку, давая сигнал сержанту.

– Матвей, нам надо убраться с дороги! – заорал я, сбрасывая скорость. – Ищи подходящее место!

– Справа ельник! – прокричал в ответ Панкратов. – Вижу просвет между деревьями, метров через тридцать! Если аккуратно, броневик пройдёт!

Я резко повернул руль и увёл «Sd.Kfz. 221» с просёлка в едва заметный просвет. Ветки ударили по броне, заскребли по бортам, одна хлестнула Панкратова по плечу, но он только пригнулся. Почва здесь оказалась сухой, песчаной, с толстым слоем хвои. Броневик прошёл метров тридцать и уперся бампером в бурелом. «Опель» протиснулся за нами. Круглов с трудом вписал грузовик в тот же просвет, хотя правым бортом ободрал несколько веток. Двигатели мы заглушили почти синхронно.

– Всем из машины! – послышался голос Зимина. – Рассредоточиться! Без команды не стрелять! Пленных на землю, мордой вниз! Гриша, замети следы!

Бойцы высыпались из кузова. Климчук рывком стащил обоих немцев на землю и уложил между корнями, поставив сапог одному на спину, чтобы не вздумал шевельнуться. Гаврилюк убежал к дороге, на ходу подбирая сорванные еловые лапы, чтобы использовать их в качестве веника. Седых залёг у поваленного ствола, положив пулемет в развилку между торчащими сучками. Зимин подошел ко мне, когда я выбрался из броневика.

– Сколько их? – спросил сержант.

– По звуку – несколько грузовиков, – ответил я. – Танков не слышно.

– Пропустим! – четко сказал сержант. – Даже если там всего взвод пехоты, нам сейчас бой не нужен. Чем ближе к Малорите, тем дороже каждая минута и каждый патрон.

– Сам понимаю, – буркнул я. – Но как же хочется не прятаться, а врезать по этим гадам от всей души.

– Дадим, когда будет смысл! – сержант посмотрел на меня и коротко кивнул.

В такие моменты он напоминал не двадцатипятилетнего сержанта, а старого матерого офицера, прошедшего через десяток горячих точек – в нем вдруг проступала усталость человека, вынужденного каждый час выбирать между плохим и очень плохим.

Немецкие машины показались через пару минут. За это время Гаврилюк успел подмести выезд с дороги.

Четыре «Опеля–Блиц» с пехотой в открытых кузовах, двигались неспешно, но уверенно. Солдаты в касках, с карабинами между колен, не ожидали опасности. Они проезжали настолько близко, что я слышал отдельные немецкие слова, стук прикладов об пол, кашель, смех. Водитель первого грузовика на секунду повернул голову к нашему укрытию, и мне показалось, что он смотрит прямо на меня. Прямо за ним, у переднего борта стоял унтер и разглядывал лес с ленивым любопытством туриста.

Я стоял за елкой в десяти метрах от дороги и видел их лица. Молодые, веселые, запыленные, с обветренными щеками. Самые обычные парни. Пришедшие на мою землю, чтобы уничтожить мой народ. Мы могли бы врезать сейчас по ним из всех стволов, положить пару десятков человек, если повезёт. Но остальные рассредоточатся, прижмут нас огнем и начнут загонять, как дичь.

Замыкающий грузовик притормозил возле нашего съезда. Я похолодел и успокоился одновременно. Палец лёг на спусковой крючок автомата. Седых едва заметно сместил ствол «МГ». Климчук сильнее наступил пленному на спину. Немец под сапогом тихо замычал, и сапёр, наклонившись к нему, прошептал:

– Дёрнешься – башку прострелю, урод!

Пленный, конечно, слов не понял, но интонацию уловил и замер.

Из грузовика на дорогу спрыгнул немецкий солдат. В кузове кто–то громко крикнул «Pisser!». Сразу несколько человек начали ржать. Немец сделал несколько шагов к обочине, остановился, расстегнул штаны и начал ссать, совершенно не подозревая, что на него смотрят сразу несколько автоматных стволов. Ситуация получилась до идиотизма обыденной и смертельно опасной одновременно. Ещё три шага – и он увидел бы следы шин, уходящие в лес. Ещё один внимательный взгляд – и заметил бы обломанные ветки.

Зимин медленно повернул голову ко мне. В его глазах читался вопрос: что делать? Я едва заметно помотал головой – ждем.

Немец закончил журчать, застегнул ширинку, плюнул в траву и вернулся к грузовику. Ему протянули сразу несколько рук и буквально втащили в кузов, под новый выкрик «Eingepisster» и многоголосое ржание. Через несколько секунд «Опель» снова тронулся. Пыль медленно потянулась за ним по дороге, оседая на траву и нижние ветки елей.

Мы не двигались, пока звук моторов не удалился. Зимин выдержал ещё несколько минут, потом поднял руку.

– Гаврилюк, дорогу проверь, – тихо приказал он. – Остальным оставаться на местах.

Кубанец скользнул к обочине, выглянул за поворот и вернулся.

– Ушли, товарищ сержант, – доложил он. – Дозора позади не оставили.

– Это наверняка не последние, – сказал я.

– Не каркай, Вовка, – ответил Зимин. – Сам знаю…

– Я не каркаю, а намекаю, что пора задуматься о смене транспорта.

– Предлагаешь двигаться дальше на «своих двоих»? – Зимин глянул на меня с мрачной усмешкой, потом махнул рукой бойцам. – Все сюда! Будем думать…

Бойцы подтянулись к броневику. Климчук остался рядом с пленными, но тоже слушал, повернув голову. Кулешов сел на подножку и положил автомат на колени. Круглов вытер лоб рукавом, хотя в лесу было не жарко. Седых стоял чуть в стороне и смотрел на дорогу так, будто хотел прожечь взглядом все немецкие следы разом. Панкратов перегнулся через бортик башни. Зимин провёл ладонью по усам и посмотрел на нас по очереди. На его лице появилось то выражение, которое я уже видел несколько раз: решение созрело, осталось только произнести его вслух.

– Дальше ехать нельзя, – сказал Зимин негромко, но очень твёрдо. – Немцы появляются слишком часто. Третья колонна за день. Следующий раз можем не увернуться. А ведь мы еще до шоссе не доехали. Наш броневик хорошая штука, но он слишком заметен. Грузовик тем более. Предлагаю бросить технику и дальше идти пешком. Лесом до Малориты восемь–девять километров.

Лицо у Панкратова стало таким обиженным, будто у него отбирали не машину, а родного коня.

– Командир, ты точно хочешь бросить броневик? – спросил он, стараясь говорить спокойно, но голос всё равно дрогнул. – Мы же его с боем взяли. Он целый. На ходу. С пулемётом, с бронёй. Да мы с ним через любые немецкие позиции прорвемся!

– Матвей, нам не прорываться надо, с шумом и стрельбой, а доставить важные разведданные генералу Недвигину, – ответил Зимин.

– Так на броневике мы быстрее до него доберемся! – упорствовал Панкратов.

– По дороге – да. Но по дороге, где одна за другой шастают немецкие колонны, – нет. А через лес он не пройдёт. На болоте сядет. На первой же узкой тропе застрянет. А если встретим своих, они с перепугу влепят по нему из всего, что есть, потому что на борту немецкий крест. Ты хочешь объяснять каждому расчёту «сорокапятки», что внутри сидят свои?

Панкратов сжал челюсти и посмотрел на меня, словно надеялся, что я вступлюсь за броневик. Я прекрасно понимал его чувства. После нескольких дней ада, боёв, потерь, ночёвок в лесу, трофейный «Sd.Kfz. 221» казался не просто машиной. Он был воплощением огневой мощи, маленьким островком уверенности в мире, который разваливался на глазах. Бросать его было почти физически больно.

– Зима прав, – сказал я. – Очень хочется сохранить машину, но дальше она нас скорее погубит. Немцы уже плотно ходят по дорогам. Если мы снова нарвемся, то нам хана. А лесом за несколько часов дойдем. До своих недалеко.

Панкратов глухо выдохнул.

– Понимаю, – сказал он. – Только всё равно жалко.

– Всем жалко, – ответил Круглов. – Я бы и «Опель» не бросал. Хорошая машина. Но если нас вместе с хорошей машиной сожгут, толку от неё будет немного.

– Вот именно, – сказал Зимин. – Решение принято. Технику прячем. Забираем только то, что можем унести: оружие, боеприпасы, консервы, медпакеты. Лишнее оставляем. Пленных ведём с собой. Климчук, с немцев глаз не спускать. Если попытаются бежать или шуметь – стреляй.

– Понял, товарищ сержант, – ответил сапёр. – Будут идти тихо. Я им доходчиво объясню.

Один из пленных, молодой водитель броневика, поднял голову и внимательно посмотрел на нас, пытаясь понять по интонациям, что происходит. Может быть, он уже догадался, что машины бросают, и в его глазах мелькнула надежда: без техники, пешком, с пленными, русские становятся слабее. Климчук заметил этот взгляд и легонько толкнул немца стволом в затылок.

– Не радуйся, – сказал он. – Ножками пойдёшь. Полезно для здоровья.

Мы быстро обошли окрестности и выбрали место для стоянки техники – чуть дальше от дороги, за старым ельником и буреломом, в густом малиннике. Сначала туда загнали броневик. Я сел за руль, Гаврилюк шёл впереди, выбирая путь между корнями, мхом и кочками. Он показывал рукой, где грунт плотнее, где лучше повернуть, где под колёсами скрывается яма. Приходилось почти ползти, чтобы не сломать молодые деревца слишком заметно и не оставить прямую дорожку от просёлка.

Я поставил «Sd.Kfz. 221» между тремя елями так, что его низкий корпус почти полностью спрятался за зелёными лапами. Наступила странная тишина, в которой броневик, только что живой, ревущий и послушный, вдруг превратился в холодную железную вещь, оставленную в лесу.

Панкратов не сразу вылез из башни. Он стоял там, по пояс наружу, оглядывая бросаемую машину. Потом медленно провёл ладонью по кожуху «МГ–34».

– Пулемёт снимем? – спросил он.

– Снимем, – ответил Зимин. – Еще один «МГ» нам пригодится.

– Вот и хорошо, – радостно сказал Матвей. – А то совсем душа болит.

Он снял «МГ» с крепления, вытащил все магазины–«улитки», аптечку, флягу, запасные стволы, нашел в ЗИПе сошки.

– Как ты это всё потащишь? – усмехнулся я. – Тут одни только патроны килограмм на двадцать тянут!

– А–а–а, своя ноша не тянет! – отмахнулся Панкратов, пытаясь завернуть всё это «добро» в кусок брезента.

«Опель» спрятали рядом, чуть дальше и ниже, в небольшой ложбине, где густой подлесок закрывал кузов почти полностью. Круглов загнал туда грузовик задним ходом. Из кузова выгрузили всё необходимое. Автоматы, два «МГ–34», пистолеты. Карабины решили оставить. Боеприпасы распределили поровну: каждому досталось, кроме автоматных магазинов, по две ленты к пулемету. Консервы сложили в несколько вещмешков. Каждый получил столько, сколько мог нести, не рухнув под тяжестью. Досталось и пленным – на них тоже навьючили по огромному свертку. Но всё равно – большую часть трофеев пришлось оставить в грузовике, тщательно укрыв под брезентом и ветками.

Затем мы тщательно замаскировали стоянку. Набросали сверху еловых лап, воткнули поблизости тонкие молодые деревца, засыпали следы колес хвоей и рыхлой землёй. Гаврилюк несколько раз отходил к дороге, смотрел оттуда и возвращался с новыми замечаниями. То слишком ровная линия борта угадывалась между елями. То лобовое стекло «Опеля» блеснуло на солнце. То колея от колёс просматривалась и требовала новой порции хвои. Кубанец работал спокойно, без суеты, но с такой придирчивостью, что через двадцать минут технику действительно стало трудно заметить даже с расстояния в двадцать шагов.

Панкратов напоследок подошёл к замаскированному броневику и зачем–то поправил еловую лапу на лобовом листе.

– Надо место запомнить, – сказал он. – Вдруг вернемся.

– Я запомнил, – ответил Гаврилюк. – Не волнуйся, Матвей. Три кривые сосны у дороги, сухая берёза с раздвоенной вершиной, болотце справа. Не потеряем.

– А если немцы найдут? – с печалью в голосе продолжил Панкратов.

– Матвей, хватит уже душу травить! – сказал Зимин. – Бери свой «дрын» и становись в строй.

Панкратов последний раз посмотрел на зелёную кучу, под которой угадывался броневик, и поднял пулемёт на плечо.

– Эх, хорошая была машинка, – сказал он. – Недолго я барином поездил.

– Барином ты и так не выглядел, – ответил Круглов. – С такой квадратной рожей, как у тебя, бар не было.

– А ты откуда можешь знать, какие были баре? – огрызнулся Панкратов. – Ты же после революции родился.

– На картинке в музее видел! – с ноткой гордости в голосе ответил Круглов. – Нас как–то из школы водили…

Я тихо рассмеялся. Через пару секунд меня поддержал Зимин. Мгновением позже ржали уже все. Смех вышел горький, но полезный. Он снял напряжение, чтобы люди могли двигаться дальше.

Проржавшись, сержант посмотрел на наручные часы.

– Время – четырнадцать ноль семь, – сказал Зимин. – Значит, до темноты успеем добраться, если где–нибудь опять не встрянем. Гаврилюк!

Кубанец подошёл бесшумно, словно всё время стоял рядом.

– Гриша, пойдешь первым, – велел Зимин. – Веди так, чтобы не влететь в болото, и не завязнуть в буреломе. Справишься?

Гаврилюк посмотрел на солнце, потом на лес, прислушался к далёкой канонаде и ответил:

– Справлюсь, товарищ сержант. Болота обойдём севернее. Там есть сухая гряда, я её по лесу вижу: сосна высокая, мох белый, земля песчаная.

– Тогда порядок такой, – сказал Зимин, поворачиваясь к бойцам. – Впереди Гаврилюк. За ним Сошников. Потом я. Пленные в середине, под охраной Климчука и Кулешова. Панкратов с пулемётом – замыкающим. Круглов, Седых – смотрите по сторонам. Разговоры прекратить. Курорт закончился. Идём быстро, но без топота. Упали – поднялись. Устали – терпим. Вопросы?

Вопросов не было.

Гаврилюк первым нырнул в чащу, выбирая путь между соснами и зарослями папоротника. За ним пошёл я, чувствуя, как сразу изменился ритм движения. На машине дорога сама диктовала направление и скорость: колеи, повороты, ямы, подъёмы. При ходьбе лес становился живым противником. Он цеплял ветками, прятал под мхом корни, подсовывал кочки, внезапные ямы, сухие сучья, которые хрустели под ногой громче выстрела. Он мешал идти быстро, но одновременно скрывал нас от вражеских глаз.

Сначала шагалось легко. После тесного броневика ноги даже радовались движению. Плечи, правда, быстро напомнили о себе: автомат, подсумки с магазинами, вещмешок с патронами и консервами, пулеметные ленты. Всё это весило не так уж много по отдельности, но через двадцать минут превратилось в одну общую тяжесть, натирающую ключицы ремнями, тянущую к земле. Панкратову было хуже: он нёс «МГ–34» и большую часть боезапаса. Матвей молчал, но по тому, как он переставлял пулемёт с одного плеча на другое, было понятно, что даже его медвежья сила не бесконечна.

Пленные шли в середине. Климчук держался рядом, то подталкивая их, то показывая стволом направление. Иногда водитель спотыкался, и сапёр молча подхватывал его за воротник, не давая упасть. Не из жалости, а чтобы не терять время.

Лес постепенно становился гуще. Высокие сосны сменились берёзами, ольхой, осиной, елками, орешником. Под ногами лежал толстый слой листьев, влажный внизу и суховатый сверху. В низинах начинались участки болотного мха, пружинистого, обманчиво ровного. Гаврилюк обходил их заранее, иногда останавливаясь, приседая и касаясь земли ладонью. Он не пользовался компасом, не сверялся с картой каждую минуту, а словно чувствовал местность всем телом. Где другой увидел бы просто деревья, он видел плотность грунта и скрытые тропы зверья.

– Гриша, – негромко сказал я, когда мы на минуту остановились у поваленной берёзы, соображая, как ловчее через нее перелезть. – Ты уверен, что мы правильно идем?

– Уверен, – ответил следопыт. – Слышите канонаду? Она правее, но нам прямо на неё выходить нельзя. Мы возьмём немного левее, потом повернём. Сделаем небольшой крюк, но без боя к своим выйдем.

– Ты, выходит, по звукам стрельбы ведёшь?

– По звуку, по солнцу, по земле. И ещё по лесу. Тут сухая гряда тянется почти туда, куда нам надо. Дед говорил: в лесу дорога не всегда та, где люди ходят. Иногда дорога – там, где вода не стоит.

– Умный у тебя дед был.

Гаврилюк едва заметно улыбнулся.

Канонада становилась громче. Теперь отдельные разрывы уже не сливались в общий гул. Можно было различить серии: несколько тяжёлых ударов подряд, пауза, потом частая дробь чего–то более лёгкого, затем снова залп батареи. Иногда над лесом прокатывалась взрывная волна, и с веток на голову сыпались сорванные листья. Птицы замолчали. Только комары и мошка не обращали внимания ни на войну, ни на нашу спешку.

Чем дальше мы уходили от дороги, тем отчётливее становилось ощущение, что до своих уже недалеко. Не потому, что лес менялся или мы увидели какие–то признаки советских позиций. Канонада впереди была уже не далёкой угрозой, а ориентиром для движения. Где–то там, за полосой деревьев, сражались с врагом люди, которым нужна была наша информация.

Но вместе с этим ощущением близости росло другое, гораздо более тяжёлое: времени почти не осталось. Каждый пушечный выстрел впереди был не просто очередным звуком боя, а отсчётом. Каждая минута в лесу, каждый обход болота, каждая остановка на передышку означала, что где–то там у наших меньше снарядов, меньше патронов, меньше живых людей. И мы всё ещё шли. Не бежали, не ехали, не летели – шли, продираясь через чащу, ведя связанных пленных, таща оружие, боеприпасы и правду, которая могла оказаться нужной слишком поздно.