Текст книги "Июнь 1941 года. Книга 2 (СИ)"

Автор книги: Алексей Махров

Соавторы: Валерий Гуров
сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 16 страниц)

Глава 7

– Круглов, скольких вы в лесу упустили? – быстро спросил Зимин, не оборачиваясь.

Сержант буквально впился глазами в перспективу просеки, словно пытаясь разглядеть, что там происходит у поворота на проселочную дорогу. Его широкая спина в пропотевшей гимнастёрке была напряжена, как взведённая пружина.

Круглов аж задохнулся от обиды. Я видел, как кровь прилила к его скуластому лицу, как вздулись жилы на шее.

– Всех прищучили, командир, ни один не ушёл! Я тебе отвечаю! Своими руками двоих положил, Витька – одного, Вовка – оставшихся. Трупы там, в ельнике, хочешь – покажу!

– Тогда кто там стрелял? – громко спросил сержант и обернулся к нам.

Никто не ответил.

Михаил Седых стоял возле меня в кузове «Опеля», вытянувшись, как струна и прислушивался к далекой стрельбе. Панкратов, набычившись, установил сошки пулемёта на крышу кабины. Климчук и Кулешов придерживали раненых Добрынина и Косулю, которые сидели у борта, привалившись спинами к ящикам с патронами. У Тараса через повязку на ноге сочилась кровь, капая на доски кузова. Добрынин баюкал простреленную руку и зло щурился. Гаврилюк устало вытер пот со лба.

Зимин несколько секунд прислушивался, но выстрелы уже смолкли. Он медленно перевёл взгляд на застрявший поперёк просеки грузовик, на мертвого диверсанта, навалившегося грудью на руль, на темную лужу, натекшую из пробитого радиатора. В воздухе стоял густой запах бензина, горячего металла и моторного масла.

Сержант быстро принял решение и резко скомандовал:

– Раненые остаются здесь. Кулешов, Климчук, прикройте их! Займите позиции по обе стороны просеки, чтобы ни одна сволочь не подобралась. Стрелять без предупреждения по любой цели. Круглов, делай что хочешь, но грузовик этот чёртов вытащи! Остальные за мной, бегом!

Он не стал ждать ответа. Он просто побежал. Тяжёлые яловые сапоги глухо затопали по мягкой земле просеки, взбивая прелую хвою и мелкие ветки. Я выпрыгнул из кузова и бросился следом, чувствуя, как колотится в груди сердце и пот заливает глаза. Сзади загрохотали об борт подошвами Панкратов, Седых, и Гаврилюк.

Бежать было тяжело. Ветки елей, протянувшиеся с обеих сторон просеки, хлестали по лицу и плечам. Под ноги настырно лезли корни, и я дважды спотыкался, и чуть не упал, с трудом удержав равновесие.

Воздух в ельнике стал казаться плотным и влажным, как в бане, каждый вдох давался с трудом. Солнце, клонившееся к западу, пробивалось сквозь густые кроны лишь редкими, косыми лучами, и в лесу царил зеленоватый, тревожный полумрак. Где–то над головой со скрипучими криками метались потревоженные птицы.

Пятнадцать минут этого безумного спринта показались вечностью. Лёгкие горели огнём, мышцы ног сводило судорогой, но никто не сбавлял темпа. Зимин бежал первым, задавая ритм. Я не отставал, держась чуть правее, чтобы в случае внезапного столкновения с врагом не оказаться на одной линии огня с командиром.

Когда мы выбежали к просёлочной дороге, где оставили наш грузовик и мотоциклы, там было тихо. Я слышал лишь шума ветра, и хриплое дыхание товарищей.

От того, что я увидел, у меня похолодело внутри. Нет, не от ужаса – за два года на ЛБС я видел вещи и пострашнее. От ярости. От бессильной, ледяной ярости, которая мгновенно разлилась по жилам, смывая усталость и боль в натруженных мышцах.

«Опель» горел. Языки пламени жадно пожирали кузов, вырывались из кабины через лопнувшие стёкла. Густой, чёрный дым столбом поднимался к небу, и в этом дыму кружились искры, подхваченные восходящим потоком горячего воздуха. Рядом, завалившись набок, полыхал мотоцикл–«одиночка». Резина на колёсах пузырилась и текла на землю чёрными, вонючими каплями.

И над всем этим стоял тяжёлый, удушливый запах горящего бензина, резины, краски и того, что не спутаешь ни с чем – запах палёного мяса.

Вокруг лежали тела.

– Панкратов, охранение! – выдохнул Зимин. – Занять позицию у поворота, перекрыть дорогу! Остальным – осмотреться, быстро!

Панкратов, ни слова не говоря, побежал к повороту, выставив перед собой пулемёт. Гаврилюк, держа карабин наизготовку, двинулся в обход стоянки по широкой дуге, вглядываясь в кромку леса. Михаил Седых застыл на месте, шаря глазами по телам, и губы его беззвучно шевелились – он искал брата.

Я пошёл вперёд медленно, очень медленно, переводя взгляд с одного тела на другое. Я заставлял себя внимательно разглядывать и запоминать каждую рану, каждую позу, в которой моих товарищей застала смерть. Это было нужно для понимания произошедшего.

Первым я увидел Нефёдова, которого сержант назначил помощником повара. Он лежал на спине, раскинув руки, и его обмотанная бинтом голова была запрокинута к небу. Под затылком растеклась тёмная лужа, и в ней, как в зеркале, отражались отсветы горящего грузовика. Пуля попала точно в переносицу. Входное отверстие было маленьким, аккуратным, почти незаметным. Выходного я не видел, но знал, что оно там, на затылке, рваное и страшное.

Вторым я обнаружил Сомова. Он сидел, привалившись спиной к колесу второго мотоцикла. В руках он всё ещё сжимал трофейный карабин. Пулевое отверстие зияло на левой стороне груди, прямо над сердцем. Кровь пропитала недавно отстиранную гимнастёрку насквозь, сделав ткань почти чёрной. Рядом с ним валялись две стреляных гильзы – он все–таки успел выстрелить в ответ.

Метрах в пяти от Сомова ничком, уткнувшись лицом в траву, лежал Кузьмин. Тот самый москвич–физрук, раненый в руку. Его правая, здоровая рука была вытянута вперёд, словно он пытался ползти. В спине, между лопаток, темнели два входных отверстия. Его добили.

Я сжал зубы так, что заныли челюсти, и пошёл дальше. Ступина, Завьялова и Андрея Седых нигде не было видно.

И тут меня окликнул Зимин.

– Вовка, бегом сюда! Он еще дышит!

У самого края стоянки сержант опустился на одно колено, склонившись над чьим–то телом.

Я быстрым шагом подошёл ближе и увидел, что это Ступин, наш повар. Его лицо, всегда румяное и округлое, теперь было мертвенно–бледным, покрытым мелкой испариной. Глаза закрыты, но губы едва заметно шевелились. Он лежал на боку, поджав ноги, прижимая обе руки к животу. Сквозь пальцы, покрытые запёкшейся кровью, выпирало что–то влажное, сизое.

Ступин открыл глаза. В них уже поселилось то особое, отстранённое выражение, которое бывает у людей, стоящих на пороге смерти. Он посмотрел на Зимина, и в его взгляде мелькнуло узнавание.

– Командир… – прошелестел повар. Голос был тихим, словно шелест сухих листьев под ветром. – Мы… всё…

– Что произошло? – спросил Зимин, наклоняясь ещё ниже, чтобы расслышать. – Говори, Иван. Говори, браток.

Ступин сглотнул. Это простое движение далось ему с огромным трудом. По подбородку стекла струйка крови. Он заговорил снова, медленно, с долгими паузами между словами.

– Приехали… какие–то бойцы… В фуражках… с васильковым верхом… На «Эмке»… и полуторке… Человек десять… Начали спрашивать… что мы здесь делаем… Мы говорим – разведка… А они… начали… документы… требовать… Сомов… что–то заподозрил… и за винтарь схватился… А белобрысый… меня ножом в брюхо…

Он замолчал, тяжело переводя дух. Губы его посинели, на лбу выступили новые капли пота. Я видел, как пульсирует жилка на его виске, всё медленнее, всё слабее. Жизнь уходила из этого большого, сильного человека, как вода уходит в сухой песок.

– Завьялов… в кабину… полез… – продолжил Ступин, и в его угасающем взгляде мелькнула тень. – Уехать хотел… Но те… из карманов пистолеты… выхватили… и давай палить… Прямо в упор… Нефёдова – в голову… Сомова – в грудь… Кузьмин побежал… его догнали… Тут из кустов пулемет ударил… кого–то из этих… завалил… Я в сторону пополз…

Он снова замолчал, и глаза его начали закрываться. Веки, тяжёлые, словно налитые свинцом, опускались, отсекая его от мира. Зимин, всё ещё стоя на колене, положил руку ему на плечо. Я видел, как дрогнуло лицо сержанта. Всего на мгновение, но дрогнуло. И снова закаменело.

– Вовка, его бы перевязать… – тихо, почти растерянно сказал Зимин, повернув голову ко мне. В его голосе, всегда уверенном и твёрдом, сейчас звучала беспомощность. Беспомощность командира, который теряет своих людей одного за другим и ничего не может с этим поделать.

Я покачал головой. Даже в моём времени, с современными антибиотиками и хирургией, такие раны считались тяжелейшими. А здесь, в лесу, без медикаментов, без стерильных инструментов…

– Зима, ему сейчас только в больничке смогли бы помочь, – сказал я тихо, так, чтобы слышал только сержант. – И то – не факт. Проникающее в живот, все кишки порезаны, внутреннее кровотечение. Отходит он, минут пять ему осталось. Пусть лучше так… Он от шока сейчас боли не чувствует. Начнём его ворочать – всё равно умрёт, только в муках.

Зимин ничего не ответил. Он снова посмотрел на Ступина, на его бледное, заострившееся лицо, на руки, всё ещё прижатые к животу, и его пальцы, сжимавшие плечо повара, дрогнули ещё раз. Он понял. Понял, что я прав. Что медицина здесь бессильна. Что всё, что мы можем сейчас сделать для своего товарища – это дать ему умереть спокойно, без лишней боли. Мы молча простояли возле умирающего несколько минут, пока он не испустил дух.

В этот момент тишину разорвал крик. Отчаянный, срывающийся, полный ужаса и надежды одновременно. Крик, который заставил всех вздрогнуть и обернуться.

– Здесь Андрюха в кустах, ещё живой! Помогите вытащить!

Из зарослей, метрах в пятнадцати от стоянки, нам махал рукой Миша Седых. Кустарник был высокий, густой, переплетённый диким хмелем. Услышав призыв о помощи, Зимин мгновенно вскочил на ноги. Растерянность исчезла. Он снова был командиром, собранным и решительным.

Мы бросились к кустам. Андрей Седых лежал на боку, неестественно подвернув под себя левую ногу. Рядом с ним, задрав вверх сошки, валялся перевернутый «дегтярь». Вернее, то, что от него осталось. Диск был разворочен прямым попаданием, смятый металл топорщился рваными краями, патроны рассыпались по земле, тускло поблёскивая в полумраке. Кожух был пробит в двух местах, и сквозь пробоины виднелся покорёженный ствол.

Андрей был ещё жив. Но в каком состоянии… Лицо его представляло собой страшное зрелище. Оно было полностью залито кровью, которая текла из множества мелких ран на лбу, щеках и подбородке. Осколки от поврежденного диска хлестнули по нему, словно картечь, и изорвали кожу в клочья. Один глаз вытек, второй, чудом уцелевший, смотрел в небо расширенным зрачком.

– Осторожно, за ноги его берите, а я за плечи! – скомандовал Зимин, подхватывая Андрея под мышки.

Я ухватил его за поясной ремень, Мишка за сапоги. Втроём мы подняли раненого, стараясь не делать резких движений, и понесли к стоянке, продираясь сквозь кусты. Ветки хлестали нас по лицам, но мы не останавливались. Андрей был лёгким, неестественно лёгким для взрослого мужчины. Словно жизнь уже вытекла из него, оставив только оболочку.

Когда мы вынесли его из тени кустов на открытое место, Андрей вдруг застонал и моргнул уцелевшим глазом. Видимо, от толчков, от резкой смены положения, к нему на мгновение вернулось сознание. Он обвёл мутным взглядом лица, склонившиеся над ним, и его разбитые, окровавленные губы дрогнули в подобии улыбки. Он узнал двоюродного брата, стоявшего ближе всех.

– Братуха! Это были немцы! – прошептал Андрей, едва шевеля губами. Голос его был тихим, как шелест крыльев бабочки, но в нём звучала такая сила, такая убеждённость, что все услышали. – Немцы… В форме НКВД… Я не сразу сообразил… Они начали убивать наших… Я дал очередь. В одного попал… Точно попал… Он упал… И вроде второго зацепил…

Единственный глаз пулеметчика закатился, и он снова потерял сознание.

Повисла тяжёлая, давящая тишина. Только пламя гудело, пожирая остов грузовика, да где–то в лесу, очень далеко, куковала кукушка, отсчитывая чьи–то недолгие годы.

Зимин медленно выпрямился, глядя на Андрея. Потом перевёл взгляд на Михаила, стоявшего на коленях. Потом – на догорающий грузовик. Потом – на тела погибших бойцов, разбросанные по стоянке. И наконец, на меня.

– Кто это мог быть, Вовка? – спросил сержант, и в его голосе не было ни страха, ни растерянности. Только холодная, концентрированная ярость. Ярость человека, который только что потерял половину своего отряда и который жаждет узнать имя врага, чтобы воздать ему по заслугам.

Михаил достал из кармана гимнастёрки трофейный перевязочный пакет – в коричневой оберточной бумаге, перевязанный шпагатом. Когда он рвал упаковку, его пальцы, крупные, с обкусанными ногтями, едва заметно дрожали. Он начал перевязывать кузена бережно, почти нежно, как мать, которая пеленает младенца. Залитое кровью лицо Андрея, испещренное десятком мелких ран, постепенно скрывалось под белой тканью.

– Держись, братуха, – шептал Седых. – Держись, слышишь? Мы тебя вытащим. Я тебя не брошу.

Андрей не ответил. Только веко уцелевшего глаза дрогнуло – может, от боли, может, от того, что все–таки услышал.

Пламя, пожирающее «Опель», уже не ревело, а тихо шипело, ползая по обгоревшим доскам кузова и «скелету» кабины. Запах горелого мяса стал острее, он, казалось, висел над стоянкой тяжёлым, маслянистым облаком, оседал на одежду, на волосы, на кожу, забивался в нос, в горло, в лёгкие, и от него хотелось кашлять.

К нам бесшумно приблизился Григорий Гаврилюк, завершивший обход по «большому кругу». Он двигался вроде бы неторопливо, но его неторопливость была обманчивой: я заметил, как он сканирует взглядом каждый предмет, каждое дерево, каждую травинку.

– Товарищ сержант, разрешите доложить? – сказал Гаврилюк со своим особым, южнорусским акцентом, растягивая гласные.

Зимин поднял голову, выпрямился. Хрустнули позвонки – он слишком долго стоял согнувшись, разглядывая раненого Андрея.

– Давай, Григорий. Что–нибудь обнаружил?

– Они приехали с той стороны на двух машинах, – начал он, кивнув в сторону дороги. – На грузовике и легковушке. Их было шестеро. Они стреляли из пистолетов. Не наших… Вот, полюбуйтесь!

Он протянул ладонь, на которой блеснули свеженькие чистенькие гильзы.

– Это от патронов «Девять миллиметров 'Парабеллум», – разглядев их, сказал я. – Мне кажется, я понял, кто это был. Птицын упоминал, что одна из групп диверсантов переодета в форму НКВД. Командир – лейтенант Томас Янкаускас, бывший офицер литовской армии. Хорошо говорит по–русски. Его задача – уничтожение наших командиров, желательно высшего звена.

Зимин слушал, не перебивая. Только желваки заходили на его скулах – он стиснул зубы так, что побелели губы.

– Да, Григорян о нем упоминал, – сказал он после паузы. – Позывной «Берег–11», если не ошибаюсь.

– Кстати, Зима, а где Григорян? – внезапно сообразив, что не видел нигде нашего пленника, спросил я.

Зимин нахмурился.

– Дык, он же в кузове сидел, – сержант оглянулся на дымящийся остов грузовика. – И Завьялова тоже нигде нет.

Я подошёл ближе к сгоревшей машине. В кабине было видно нечто черное, обугленное, напоминающее брошенную в костер корягу. Но именно от этого «нечто» и шел мерзкий сладковато–приторный запашок.

– Зима, – сказал я тихо, не оборачиваясь. – Завьялов… в кабине «Опеля»… остался.

Зимин встал рядом, глянул на останки водителя, резко отвернулся.

– Так может и Григорян… в кузове… остался? – упавшим голосом спросил он.

Я заглянул в кузов, по прогоревшим доскам которого бегали крохотные язычки пламени.

– Нет, там пусто. Рации тоже нет. И нескольких ящиков не хватает, – ответил я.

– Значит, он жив, – сказал Зимин глухо. – Ушёл, сволочь. С ними ушёл.

Он помолчал, потом повернулся к Гаврилюку, который стоял в двух шагах, и слушал, не вмешиваясь.

– Что–нибудь еще заметил, Григорий?

– У них один раненый и один убитый, – твердо ответил Гаврилюк.

Я повернулся к Гаврилюку, посмотрел на него с новым, нарастающим интересом.

– Как ты это понял, следопыт? – спросил я, произнеся слово «следопыт» с лёгкой иронией.

Гаврилюк уловил насмешку, но ответил со спокойной уверенностью человека, который знает себе цену.

– Судя по следам крови на земле, – он показал на бурые пятна в пыли. – Потом одного унесли на руках в грузовик. Тут следы ног – глубокие, как под тяжестью. Идут к машине, не петляют. А второго просто отволокли – каблуки сапог оставили борозды в земле. Значит, он был уже мёртв – с раненым так не обращаются.

Я посмотрел на Гаврилюка внимательнее. Жилистый, с залысинами на лбу, из–за чего выглядел старше своих лет, он и до этого пару раз удивлял нас своей наблюдательностью при осмотре брошенных хуторов.

– Молодец! – похвалил я, на этот раз без всякой иронии. – Ты ведь говорил, что родом с Кубани, до армии работал в колхозе. Откуда такие познания?

Гаврилюк выдержал мой взгляд – спокойно, без вызова.

– Дедушка пластуном был, – ответил он, и в его голосе зазвучала та скрытая гордость, которая не выставляется напоказ, но всегда сидит где–то глубоко, в корнях. – В старой, ещё императорской армии. Много ухваток мне передал. И на охоту с детства брал. Так что глаз у меня намётанный.

– Вот оно что, пластун, значит, – с уважением произнес я.

Зимин, который всё это время молча разглядывал следы, поднял голову.

– Что делать будем? – спросил он. – Надо бы найти этих уродов и покарать…

Гаврилюк кивнул в сторону дороги.

– Они в сторону Пинска уехали.

Зимин резко повернулся к нему – резко, как пантера, которая услышала добычу.

– Точно?

– Следы шин туда ведут! – уверенно, без тени сомнения, ответил Гаврилюк

– Тем более – нам по пути! – решительно сказал сержант.

Я оглядел стоянку.

От «Опеля» оставался чёрный скелет, мотоцикл–«одиночка» валялся на боку примерно в таком же состоянии.

– На чём догонять будем? – спросил я.

– На втором мотоцикле, – ответил Зимин, кивнув на «М–72» с коляской.

Гаврилюк покачал головой.

– У него бак пробит, – пояснил он. – У «одиночки» и грузовика – тоже. Немцы дождались, пока лужи натекут, и бросили спички. Только второй мотоцикл не загорелся – спичка просто потухла в бензине.

– Чудеса… – сказал Зимин хмуро, глядя на мотоцикл, на лужу, на спичку. – Но у нас теперь есть еще один грузовик. Там, на поляне. Надеюсь, Круглов справится!

– И я надеюсь, – ответил я. – Иначе придется пешком в Пинск топать. С ранеными. В любом случае – нам быстро диверсантов не догнать.

Зимин кивнул, не поворачивая головы.

– Не догнать, – повторил он. – Но мы их всё равно найдём. А пока – надо заканчивать здесь. Похоронить наших, собрать всё, что уцелело, перевязать раненых. И ждать Круглова.

Глава 8

Круглов не появлялся. Ни через час, ни через два. Солнце начало клониться к западу. Под деревьями легли густые тени. За это время мы успели похоронить погибших товарищей в лесу, выкопав неглубокую могилу. С останками Завьялова пришлось повозиться – кабина «Опеля» выгорела дотла, и то, что осталось от водителя, поместилось в одном мешке. В ногах погибших я, под удивленными взглядами Зимина и Гаврилюка, поставил колесный диск – запаску от «Опеля».

– Вовка, а это еще зачем? – спросил сержант.

– Так их потом легче найти будет, – ответил я.

Закопченный диск блестел в полумраке, словно вороненый.

Поверх тел я положил кусок жести – оторванную створку капота «Опеля» – на которой нацарапал ножом имена и возраст.

«Завьялов Илья, 20»

«Ступин Иван, 21»

«Нефёдов Пётр, 20»

«Сомов Алексей, 21»

«Кузьмин Дмитрий, 20»

Буквы вышли кривыми, но глубокими.

Семьдесят лет спустя сюда придут поисковики с металлоискателями. У них в наушниках зазвенит так, что не проверит это место они не смогут. Начнут копать. Найдут кости. Найдут створку капота с фамилиями. Перезахоронят с почестями на воинском мемориале. Не пропадут ребята без вести.

Потом мы наломали еловых лап и закидали ими холмик.

Все это время Михаил просидел рядом с братом, держа его за руку. Андрей не приходил в сознание – дышал тяжело, с хрипом, кровотечение не прекращалось – сквозь бинты проступили багровые пятна. Вероятно, один из осколков пробил кость черепа и задел мозг. Чудо, что после этого он вообще смог говорить.

– Как он? – спросил Зимин у Седых, когда мы вернулись с похорон.

– Живой пока, – ответил тот, не поднимая головы.

Круглов приехал, когда солнце коснулось края горизонта, и под кронами сгустился сумрак. Сначала мы услышали шум мотора – и, наконец, из «темного тоннеля» просеки вынырнули жёлтые круги фар. «Опель» выполз на дорогу и остановился.

Круглов вылез из кабины – усталый, перепачканный грязью и маслом, с красными глазами.

– Командир, было сложно, но мы справились! – сказал он, подходя к Зимину. – Пришлось повозиться – тот грузовик между двух стволов застрял, тросом тянули, а он – ни в какую. Пришлось срубать. Климчук и Кулешов здорово помогли, без них бы не справился.

– Как там Косуля и Добрынин? – первым делом спросил Зимин.

– Тарас что–то совсем расклеился – много крови потерял, а Витька – ничего, бодрячком. Убитых наших, Бойко и Коваля, пришлось там закопать. А здесь что произошло?

– Как видишь – ничего хорошего! – Зимин махнул рукой в сторону обгоревшего остова грузовика. – Нападение диверсантов. Всех наших положили, суки. Один только Андрей Седых в живых остался, но тоже сильно поранен.

– Вот прямо всех? – оторопел Круглов. – Ни хрена себе!

Зимин горестно вздохнул – я видел, как опустились его плечи.

– Ладно, рассусоливать некогда! Надо догнать тех мразей, которое это сотворили. Грузимся и едем.

– Зима, – сказал я. – Через час стемнеет окончательно. Куда мы там в темноте заедем?

– А я что, слепой, сам не вижу, что скоро ночь? – резко ответил Зимин. – Каждый час дорог. Грузимся!

Спорить я не стал и первым полез в кузов.

Дорога была ужасной. Просёлок превратился в полосу препятствий – корни, выступающие из земли, заставляли машину подпрыгивать и крениться. Промоины, полные подсохшей грязи, проглатывали колёса по ступицу, и грузовик с трудом выползал из них, рыча мотором на низкой передаче.

Когда после очередного удара о невидимое в темноте препятствие, внизу что–то громко хрустнуло, Круглов крикнул, перекрывая рев двигателя.

– Подвеска! Отвалится – встанем.

– Продолжать движение! – упрямо ответил сержант.

Через полчаса такой езды Зимин, наконец–то понял, что далеко не уехать, и скомандовал:

– Стоп, Петька! Сворачивай на ту полянку. Дождёмся рассвета.

Это была не полянка, а просто небольшой просвет между деревьями – только–только втиснуть грузовик.

Когда Круглов заглушил многострадальный мотор, сержант объявил:

– Привал! Перевязать раненых, принять пищу.

– А костерок можно запалить? – спросил Добрынин. – Горяченького хочется!

Сержант подумал несколько секунд и ответил:

– Ладно, пали. Лес глухой, авось немцы не почуят.

Мы собрали сушняк – ветки, шишки, кору – и разожгли небольшой костёр в углублении между корнями старой сосны. Пламя было маленьким, скупым, но давало тепло. Гаврилюк принёс ящик с консервами из трофеев, добытых в лагере Григоряна.

– Что–то немецкое, без надписей, – сказал он, доставая банку.

Этикетка на банке действительно отсутствовала, но на крышке были выбиты буквы и цифры – «W41» и «Schm».

– Похоже, что это свинина, – предположил я, повертев банку в руках. – «Schm» – это шмальц.

– Не отравимся? – опасливо проворчал Косуля.

– Вряд ли немцы стали бы подсыпать отраву в еду, предназначенную для диверсантов! – отмахнулся я, доставая нож.

Содержимое напомнило не нашу «классическую» тушенку, а нечто вроде жаркого с фасолью, сдобренное большим количеством белого жира.

Я первым поставил вскрытую банку на угли. Жир зашипел, по стоянке разнесся аромат мяса. Учуяв аппетитный запах, остальные бойцы тоже принялись вскрывать консервы и ставит их на угли.

– Эх, жаль, хлеба не хватает! – снова проворчал Косуля.

– И каши! – поддакнул Добрынин. – Обед у нас сегодня был вкусным. Жаль Ступина, теперь нам такого никто не приготовит.

После еды Зимин скомандовал:

– Отдыхайте! Несколько часов до рассвета у нас есть. Сошников, ты первым «на часах» стоишь. Потом Гаврилюк, Панкратов, Круглов, Седых. Я – последним.

Бойцы легли на траву, раненые разместились в кузове.

Я привалился спиной к дереву, положил на колени автомат и задумался.

Ровно сутки назад нас было восемнадцать. А сейчас осталось одиннадцать. Из них трое раненых, причем один – тяжело. Горькая арифметика войны – всего два боя и отряд уполовинен.

Через час я растолкал Гаврилюка, лег на его нагретое место, и провалился в сон. Проснулся от какой–то непонятной возни поблизости и сразу схватился за оружие. Было еще довольно темно, но небо уже начало светлеть. В этих утренних сумерках я увидел Зимина и Седых, стоящих возле откинутого заднего борта «Опеля». Решив, что поспать всё равно уже не удастся, тем более, что заметно похолодало, я встал и, на ходу разминая руки и плечи, подошел к товарищам.

– Андрей умер, – глухо сказал сержант.

Михаил Седых отвернулся, оперевшись на борт. В кузове лежал неподвижный Андрей, бинты на голове полностью пропитались кровью.

– Косуля без сознания, – продолжил Зимин. – Рана на ноге опухла.

Я залез в кузов и наклонился над раненым. Тарас дышал тяжело, с хрипом, лицо побелело. Я приподнял край повязки – кожа вокруг раны стала фиолетовой, почти чёрной.

– Гангрена, – сказал я, вылезая. – Ему срочно нужно в госпиталь.

– Госпиталь… – Зимин сплюнул на землю. – До Пинска ещё ехать и ехать. И неизвестно, что там – может, уже немцы хозяйничают.

В этот момент к нам бесшумно подошёл Гаврилюк.

– Товарищ сержант, разрешите доложить!

– Что у тебя, Григорий? – устало спросил Зимин.

– Я вчера не заметил, но сейчас посветлее стало – видно следы! Как шин, так и сапог. Похоже, что диверсанты тоже здесь останавливались. Огня не разводили. Разрешите осмотреть окрестности, товарищ сержант?

– Иди, – Зимин махнул рукой и потер лицо жестом смертельно уставшего человека. – Блин, еще и это…

Гаврилюк вернулся минут через десять.

– Командир, я нашел! Идите за мной.

Мы пошли за следопытом. Гаврилюк вёл нас вглубь леса, через заросли папоротника. Метрах в двадцати от нашей стоянки, в буреломе, среди наваленных друг на друга, заросших лишайником, стволов сосен, лежали три тела.

Двое были в форме НКВД – с краповыми петлицами, с эмблемой «щит и меч» на рукаве. У одного нога была замотана пропитанным кровью бинтом. У второго – три пулевых отверстия на груди. Рядом с ними лежал Григорян. У него во лбу чернело маленькое, аккуратное отверстие.

У диверсанта с бинтом тоже виднелась дыра на лбу. Только тот, что с тремя ранами в груди, «сохранил голову целой» – вероятно, умер раньше.

– Это те самые, – сказал Гаврилюк. – Которые на стоянку напали. Одного Андрюха Седых из пулемёта завалил. Труп они с собой забрали. Второго – ранил в ногу,

– И его добили уже здесь. В упор, из пистолета, – добавил я.

Зимин присел на корточки рядом с Григоряном и задумчиво произнес:

– Недолго ты, Левон–джан, на свободе бегал… Не пожалели тебя твои дружки.

– Выбросили, как использованный гондон, – ответил я.

Сержант выпрямился, еще раз посмотрел на трупы.

– Жестокие ребята. Своих не щадят.

– Что с ними делать, товарищ сержант? – спросил Гаврилюк.

– Оставить здесь. Зверьё разберётся, – ответил Зимин, поворачиваясь, чтобы вернуться к дороге. – Собакам – собачья смерть!

– Одно радует – их осталось четверо! – сказал я в спину сержанта. – Правда, теперь они не отягощены раненым.

– Догоним и разберемся! – не оборачиваясь, на ходу, бросил Зимин.

Мы вернулись на стоянку. Седых и Круглов уже начали копать могилу для Андрея между корней большой сосны.

– Всем, кто с карабинами – вооружиться автоматами! – скомандовал Зимин. – У нас теперь большой запас.

Кулешов, Климчук и Гаврилюк, залезли в кузов, сложили «Маузеры», принялись выбирать из кучи наименее поцарапанные «МП–40». Добрынин, как опытный пользователь, давал подсказки и советы.

С похоронами и сменой оружия управились за полчаса, погрузились в грузовик, снова тронулись в путь – уже рассвело. Я сел за руль, сержант в кабине рядом. Панкратов стоял у переднего борта, поставив «МГ» сошками на крышу кабины. Остальные бойцы сидели молча, придавленные грузом тяжелых одномоментных потерь. Тарас Косуля так и не пришел в сознание.

Дорога по–прежнему была едва проходимой – торчащие корни чередовались с заполненными едва подсохшей грязью промоинами. Ехать приходилось «шёпотом», как говаривал мой наставник, едва больше двадцати километров в час.

– Интересно, а как они тут на «Эмке» и «полуторке» проехали, да еще и ночью? – спросил я, не надеясь на ответ, просто озвучивая свои мысли. – Они ведь никуда не сворачивали – вон, их колея прекрасно видна.

– Видимо слово какое–то волшебное знают, – почти не разжимая губ, ответил Зимин, напряженно всматриваясь вперед.

И я так и не понял – пошутил он или сказал серьезно.

Километров через пять этого мучительно переползания, Зимин насторожился и положил руку мне на плечо.

– Притормози, Вовка, я что–то вижу!

Мне приходилось постоянно смотреть прямо перед капотом, чтобы не пропустить очередное коварное препятствие, поэтому вдаль я не глядел. И только остановив машину, бросил взгляд в перспективу дороги – там, на самом пределе видимости, двигалось что–то небольшое и явно живое. Но на человека непохожее.

Панкратов сверху видел лучше, чем мы через грязное ветровое стекло, поэтому опознал таинственный объект быстрее. Нагнувшись к окошку кабины, Матвей негромко сообщил:

– Там лошадь с телегой. Едут в нашу сторону. Но людей рядом не видно.

– Глуши мотор, Вовка! – скомандовал Зимин. – Панкратов – остаешься на месте. Остальные – рассредоточиться!

Бойцы быстро выпрыгнули из кузова и скрылись в придорожных кустах. Я тоже вылез из кабины и встал за приоткрытой дверью, хотя знал, что никакой защиты в случае перестрелки она дать не сможет.

Лошадь неестественно быстро приближалась, и я сначала не понял почему, но через пару секунд увидел – животное мчалось галопом, вытянув шею с развевающейся гривой. Из–под копыт летели комья грязи, бока часто–часто раздувались, на морде клубилась пена, из ноздрей валил пар.

Телега неслась следом, подпрыгивая на корнях и ухабах. Узлы и мешки в ней высоко подскакивали, грозя вывалиться. А на облучке никого – вожжи свободно болтались рядом.

– Мать твою… – выдохнул Зимин в кабине. – Это что за…

Договорить он не успел – лошадь заметила наш грузовик, перегородивший дорогу, и попыталась обогнуть препятствие. Рванула вправо, туда, где деревья торчали, как ей с перепугу показалось, чуть более разреженно. Но фактически по обе стороны просёлка лес стоял стеной, и телега сразу зацепилась колесом за ствол берёзы. Раздался треск лопнувшей оси. Несчастная коняшка забилась в постромках, захрапела, заскребла копытами землю – и замерла, сотрясаемая крупной дрожью, роняя с губ густую пену.