Текст книги "Боярский сын. Отрок (СИ)"

Автор книги: Алексей Калинин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 15 страниц)

Я стоял на Арене, освещённый прожекторами и чувствовал, как меня покидает мощь зелья. Вместо неё приходила усталость. Огромная, всепоглощающая усталость. Не бухнуться бы в обморок! Нет! Я должен уйти отсюда победителем!

Ещё раз вскинул руку, сжав её в кулак!

Да! Я победил! И меня не утащат отсюда, как вон ту тушу. Я уйду победителем!

Медленно передвигая тяжеленные, как колонны ноги, я двинулся в сторону отца. Я чувствовал, как на бедре тихо вибрирует боевой нож. Мы снова справились. Снова смогли…

Глава 21

Адреналиновый шторм начал отступать. И на его место пришла свинцовая усталость. Ноги теперь казались отлитыми из свинца. Мышцы мелко и противно подрагивали, напоминая о том, что за любую магическую алхимию рано или поздно приходится платить.

Интересно, сколько на этот раз я просплю? Если скажу своим, чтобы не будили, то и целые сутки могу захватить.

Но я шел. Шел ровно, стараясь не выказывать ни капли усталости. Потому что сейчас я был живым триумфом своего Рода.

Смыть с себя кровь, пот и кварцевую пыль мне, собственно, не дали. Дворцовый этикет – штука суровая, но когда речь идет о немедленном вердикте Императора после Суда чести, на такие мелочи, как порванная рубашка или грязная морда, всем глубоко плевать.

Отец обнял меня на выходе. Шепнул, что гордится мной. Яромир успел хлопнуть по плечу так, что я едва не нырнул носом. Вот же засранец! Понимаю, что это он от переполняющих его чувств навернул, но ведь надо же рассчитывать силу удара!

– Господа бояре Ярославские, вас ожидает император, – обратился к нам седовласый подтянутый слуга в ливрее императорских цветов. – Мне поручено вас проводить.

Словно в довесок к его словам, к нам подошли двое гвардейцев. Впрочем, мы и так не собирались убегать, так что подобное усиление было ни к чему. Я хмуро взглянул на людей в чёрной броне.

– Это ради вашей безопасности, – проговорил слуга, словно прочитав мои мысли. – Бывали случаи, когда проигравшая сторона после боя не могла сдержать себя в руках.

Ну, если только ради нашей безопасности, тогда ладно. Мы вышли с Императорской Арены, погрузились в комфортабельный чёрный «УАЗ» с бронированными стенами. Поехали. Я даже успел немного подремать, пока мы добрались до Кремля. Этих двадцати минут хватило чтобы кое-как отдохнуть уставшим мышцам.

Нас снова повели по тем же бесконечным, слепящим золотом и мрамором коридорам Кремлевского дворца. Гвардейцы в глухой черной броне чеканили шаг немного позади. Мой отец шагал впереди, как глава Рода. Его спина была прямее корабельной мачты, а от фигуры так и веяло ледяным, монументальным спокойствием.

Шёл победитель! А это знатно сказывалось на походке.

Яромир двигался рядом со мной. Его глаза всё ещё лихорадочно блестели от пережитого азарта. Он то и дело бросал на меня восторженные взгляды, словно хотел прямо сейчас похлопать по плечу и заорать что-нибудь нецензурно-радостное, но давящая атмосфера дворца заставляла его держать язык за зубами.

И вот, знакомые массивные дубовые двери с двуглавыми орлами снова бесшумно распахнулись перед нами. Мы вошли в тот самый кабинет, в котором нас вызвали на Суд чести.

Декорации не изменились ни на йоту. Всё те же панели из красного дерева, всё тот же пушистый ковер, глушащий звуки шагов. Всё тот же тяжелый дубовый стол, за которым восседал Император Иван Вячеславович.

Слева и справа от него застыли сыновья, наследники престола – Ярослав и Мирослав. Принцесса Мария тоже была здесь. Когда я вошел, её взгляд метнулся ко мне, задержался на испачканной кровью Голиафа рубашке, и она едва заметно, одними кончиками губ, улыбнулась.

Значит, болела за меня…

В дальнем углу кабинета, в тени огромного книжного шкафа, сидела кучка людей. Бывший без пяти минут триумфатор, Константин Егорович Мезинцев, теперь напоминал бесформенную медузу, которую злой шторм выбросил на раскаленные камни. Его дорогой костюм помялся, галстук сбился набок, а лицо приобрело землисто-серый оттенок покойника, пролежавшего пару дней в теплом помещении. Он сидел на краешке стула, сгорбившись, обхватив голову руками, и мелко, безостановочно дрожал.

Рядом с ним, на соседнем диванчике, сбившись в кучу, сидели его жена и двое детей – мальчик лет десяти, и девочка помладше. Жена, ухоженная аристократка, сейчас представляла собой жалкое зрелище: бледная, с потекшим макияжем, она тихонько подвывала, судорожно комкая в руках мокрый от слез кружевной платок. Дети жались к матери. Они всхлипывали, размазывая слезы по щекам, то и дело испуганно косились на нас.

Признаюсь честно, где-то там, в самых глубинах моей души, шевельнулось неприятное, колючее чувство. Жалость? Ну да, она. Обычная человеческая жалость.

Смотреть на то, как ломаются судьбы женщин и детей – это всегда неприятно. Это бьет по нервам. Но мой внутренний ведарь, тот самый циничный, битый жизнью,прошагавший сквозь десятки лет кровавой бойни, тут же жестко одернул эти сопливые порывы.

«Жалеешь их? – ядовито прошептал внутренний голос. – А ты подумай, Елисей, хоть на секунду. Если бы тот перекачанный алхимией мутант раскатал тебя по Арене? Если бы твои мозги расплескались там на песке, на потеху толпе? Эта самая женщина и эти самые детишки сейчас бы радостно хлопали в ладоши. Они бы праздновали победу своего папаши, который на чужой крови мог нехило подняться. И ни одна слезинка не упала бы из их глаз по мертвому мальчишке из рода Ярославских».

Это была суровая правда. В этом мире, где магия сплетается с древними традициями, нет места слюнтяйству. Ты либо хищник, либо корм. И то, что эти дети сейчас плачут – это не моя вина. Это всецело и полностью вина их амбициозного, жадного и тупого отца, который решил поиграть в бога. Сначала начал выращивать нежить на своих складах, а потом попытался откусить кусок, которым и подавился.

Он сам сделал ставку в «русской рулетке». Он сам крутанул барабан. И пуля оказалась в патроннике. А потом сделал выстрел…

И кто в этом виноват? Кто виноват в том, что он, являясь предателем, решил подставить мой род под удар? Мы ведь хотели как лучше. Вроде бы даже сделали вид, что поняли проступок Мезинцева, а он…

– Господа Ярославские, прошу вас присесть, – проговорил Император ровным голосом.

Мой отец занял свое место. То самое кресло, в котором сидел прошлый раз. Мы с Яромиром сели рядом.

Фух, наконец-то можно вытянуть уставшие ноги. И не нужно пытаться спрятать возникшую от усталости дрожь. Под столом всё равно не видно.

В противоположном углу, в глубоком кресле, всё так же вальяжно и невозмутимо восседал князь Фрол Терентьевич Долгополый. Князь лениво, с почти научным интересом рассматривал свои безупречно отполированные ногти, словно всё происходящее в кабинете интересовало его не больше, чем прогноз погоды в Зимбабве.

Император медленно обвёл присутствующих взглядом. Холодные глаза остановились на съежившемся торговце автомобилями.

– Суд чести проигран, Константин Егорович, – проговорил император. – Исход поединка очевиден и неоспорим. Что вы намерены делать с этой ситуацией?

Мезинцев вздрогнул, словно его ударили кнутом. Он медленно, с трудом оторвал руки от лица и поднял на Императора затравленный, полный отчаяния взгляд. Его губы дрожали, он несколько раз открыл и закрыл рот, прежде чем из его горла вырвался жалкий, булькающий хрип.

– Ваше… Ваше Императорское Величество… Государь… – Мезинцев попытался встать, но ноги его не держали, и он с глухим стуком рухнул на колени. – Я… я признаю свое поражение. Я признаю свою вину. Я был ослеплен… гордыней и… и глупостью.

Он пополз на коленях чуть вперед, его голос срывался на отчаянный, жалобный фальцет.

– Я своей жизнью… только своей жизнью хотел бы искупить эту вину! Смыть своей собственной кровью те неосторожные, лживые слова, что я посмел произнести в этих стенах! Я готов понести любое наказание! Казните меня! Бросьте в тюрьму! На плаху! В Опасные земли…

Мезинцев судорожно глотал воздух, по его щекам текли слезы. Он обернулся к своей семье.

– Но я молю лишь об одном, Государь! – взвизгнул он, в отчаянии заламывая руки. – Умоляю вас всеми святыми! Не наказывайте их! Не наказывайте мою семью! Моя жена… мои малые дети… они ни в чем не виноваты! Они не знали о моих делах! Сделайте со мной всё, что будет вашей императорской воле угодно, но пощадите невинных! Оставьте им жизнь!

Слушать это было тошно. Человек, который еще вчера нанимал головорезов и решал судьбы чужих людей, сейчас ползал в ногах, как червь, выпрашивая милосердие, о котором сам никогда бы не вспомнил.

Император смотрел на эту истерику с ледяным спокойствием. На его тонких губах появилась едва заметная, жестокая усмешка.

– Трогательно, Константин Егорович. Поистине, достойно театральных подмостков, – голос Ивана Вячеславовича резал, как скальпель. – О милосердии и о своих малых детях вам нужно было думать раньше. В тот момент, когда вы отправляли своих боевиков штурмовать чужую собственность, проливая кровь. Или, когда вы стояли здесь, в моем кабинете, и требовали Суда чести. А сейчас… сейчас ваши слова не стоят и ломаного гроша.

Император сделал паузу, обводя взглядом присутствующих.

– Согласно древним законам Суда чести, которые вы сами так рьяно призывали исполнить, все ваши активы, ваши земли, ваши счета и жизни всего рода Мезинцевых отныне и безраздельно принадлежат победившей стороне. Роду Ярославских. И только им решать, что с вами делать.

Мезинцев замер, словно пораженный громом. Его глаза дико забегали. Он понял, что Император не даст ему пощады. Он искал хоть какую-то соломинку, хоть какой-то спасательный круг в этом море отчаяния.

И его затравленный взгляд наткнулся на князя Долгополого.

Фрол Терентьевич сидел всё в той же расслабленной позе и всё так же меланхолично полировал взглядом безупречные ногти. Для него этот спектакль с рыдающим на ковре Мезинцевым был не более чем скучной телевизионной передачей.

В глазах Мезинцева вспыхнула безумная, отчаянная надежда.

– Фрол Терентьевич! – хрипло, надрывно позвал Константин Егорович, протягивая к князю дрожащие руки. – Князь! Умоляю вас! Вы же знаете… вы же можете сказать слово! Вступитесь за меня! Вы же обещали, что всё будет…

Он не успел договорить.

Князь Долгополый медленно повернул голову. Его взгляд, которым он одарил стоящего на коленях боярина, был полон такого высокомерия и ледяного презрения, что воздух в кабинете, казалось, затрещал от мороза. Он смотрел на Мезинцева как на пятно грязи на своем дорогом ботинке.

– Я не понимаю, о чем вы бормочете, Константин Егорович, – мягким, бархатистым голосом, в котором лязгал металл, произнес князь. – Вы совершили чудовищную глупость. Вы оскорбили древний род, и вы проиграли Суд чести. Я всецело и полностью подтверждаю мудрые слова нашего Государя. Вы сами кузнец своего несчастья. Не стоит впутывать в свои грязные провалы достойных людей.

Мезинцев на секунду оцепенел. Его лицо исказила гримаса дикой, бессильной ярости.

– Ах ты… Ты, лживая тварь! – завизжал Мезинцев, брызгая слюной. Лицо его налилось дурной кровью. – Это же ты всё подстроил! Ты мне обещал защиту! Ты…!

Он попытался вскочить на ноги, судорожно сжимая кулаки, намереваясь то ли броситься на Долгополого, то ли что-то высказать.

Но он забыл, где находится.

Стоявший буквально в метре от него гвардеец Императорской охраны, до этого неподвижный, как каменный истукан, среагировал быстрее мысли. Короткое, неуловимое движение закованной в броню руки.

Глухой, тошнотворный стук.

Тяжелый приклад штурмовой винтовки с математической точностью опустился на темечко Мезинцева.

Боярин даже не вскрикнул. Его глаза закатились, обнажив белки, ноги мгновенно подкосились, и он кулем рухнул обратно. Впечатался затылком в сиденье кресла и сполз на пол. Из рассеченной кожи на голове тонкой струйкой побежала кровь, капая на дорогой ковер.

В углу истошно, на ультразвуке, завизжала жена. Дети взорвались диким, паническим криком, забившись в истерике. Мальчик попытался броситься к отцу, но мать в ужасе вцепилась в него, прижимая к себе и рыдая в голос.

– Как не стыдно ещё и меня пытаться втянуть в свои грязные игры, – вздохнул князь, покачивая головой.

Отец, сидящий в кресле передо мной, даже не шелохнулся. Его лицо оставалось маской холодного, отрешенного камня. Похоже, что он видел и не такое.

Яромир, стоящий справа от меня, зло зыркал в сторону плачущей семейки Мезинцевых. Его ноздри раздувались, он явно наслаждался зрелищем поверженного врага. В нем говорила горячая кровь молодого хищника, который дорвался до победы.

А вот я… Я понурился.

Взгляд сам собой опустился в пол, рассматривая причудливые узоры на ковре. Внутри меня всё стянуло тугим, колючим узлом.

Мне было откровенно не по нутру это зрелище. Да, Мезинцев – мразь. Да, он заслужил всё, что сейчас с ним происходит, и даже больше. Но эти визжащие от ужаса дети, эта бьющаяся в истерике женщина…

Если Император вздумал устроить показательную, жестокую порку, то почему так? Зачем этот дешевый, кровавый театр на глазах у всех? Если он хотел преподать урок своим собственным сыновьям и дочери, которые сейчас сидели с непроницаемыми лицами, впитывая каждое мгновение происходящего, то пусть бы делал это без нас.

Мне, честное слово, было бы проще прямо сейчас вернуться на Арену, выйти с ножом против еще одного такого же Голиафа, получить пару новых трещин в ребрах, чем стоять здесь в парадном камзоле и слушать этот надрывный, полный безысходности детский плач.

Детский плач…

Звук, который пробивает любую броню. Этот звук вытащил из самых глубин моей памяти воспоминания, которые я всегда старался держать под замком.

Я закрыл глаза, и роскошный кабинет Императора растворился, уступив место сырой, холодной осени в забытой богом деревушке на Урале.

Мы тогда работали в паре с Демьяном. Поступил сигнал о том, что в лесах завелась крупная стая, которая готовилась совершить нападение на людей. Мы приехали слишком поздно. Деревня пылала, превратившись в один сплошной погребальный костер. Запах горелого дерева смешивался с удушливой вонью жженого мяса и железистым запахом свежей крови. Оборотни прошлись по улицам, как газонокосилка по ромашковому полю.

Обычно эти мохнатые твари не убивали детей сразу. Они оставляли их на сладкое. В качестве десерта. Сначала они забавлялись с родителями, заставляя детей смотреть на это первобытное, кровавое безумие. Питались их липким, удушающим страхом.

Мы с Демьяном тогда ворвались в полуразрушенную, дымящуюся избу. В подполе, забившись в самый темный угол за бочками с картошкой, сидели трое ребятишек. Перемазанные в саже, с широко распахнутыми глазами, в которых плескался такой хтонический ужас, что у меня перехватило дыхание. Возраст – примерно такой же, как сейчас у этих мезинцевских отпрысков.

Они даже не плакали. Они просто тихо, на одной ноте, скулили. А наверху, на остатках деревянного пола, валялись растерзанные куски того, что когда-то было их матерью и отцом.

Едва мы успели вытащить детей из подпола, укутав их в свои куртки, как снаружи раздался вой. Нас учуяли.

На нас тогда вышло полтора десятка тварей. Пятнадцать матерых, облезлых, обезумевших от крови оборотней против двух ведарей. И трое перепуганных детей за спиной. Щадить нас никто не собирался. Но и мы никого из тварей не пощадили. Это была поистине мясорубка. Мы тогда выжили лишь чудом, залив двор кровью по щиколотку. Потом вывели детей, сдали их в заботливые руки, но… этот детский скулеж въелся мне в подкорку навсегда.

От мрачных мыслей и фантомного запаха горелой шерсти меня резко вывел болезненный тычок локтем под ребра.

Я вздрогнул и вынырнул из воспоминаний. Яромир, стоявший рядом, смотрел на меня округленными глазами и незаметно, но настойчиво кивал в сторону стола.

Я моргнул, фокусируя взгляд.

Оказывается, я настолько глубоко ушел в себя, что напрочь выпал из реальности и пропустил момент, когда в кабинете наступила тишина. Тишина, в которой Император задал мне вопрос.

– Елисей Святославович, вы меня слышите? – голос Ивана Вячеславовича был спокойным, но с легкой ноткой раздражения. Он смотрел прямо на меня.

Я прочистил горло и слегка склонил голову:

– Прошу прощения, Ваше Императорское Величество. Задумался о тяжести последствий. Не сочтите за неуважение.

– Сделаю скостку, Елисей Святославович, – сказал Государь, сцепив пальцы перед собой. – Суд чести выигран вами. Жизни, земли и судьбы рода Мезинцевых теперь принадлежат вам по праву крови и меча. Что вы, как триумфатор, намерены сделать с Константином Егоровичем и его семьей? Решайте. Ваше слово будет исполнено немедленно.

Я нахмурился.

Твою ж мать. Вот это поворот. Одно дело махать ножом на арене, где всё просто – либо ты, либо тебя. Другое дело – стоять в императорском кабинете и играть в судью Дредда, решая, кому жить, а кому гнить.

Я бросил быстрый взгляд на отца. Святослав Васильевич сидел неподвижно, но его глаза красноречиво говорили: «Твоя победа – твое решение. Не опозорься».

Я попытался было соскочить с этой скользкой темы.

– Государь… – осторожно начал я, подбирая слова. – Я всего лишь адепт первого курса. Мое дело – защищать честь рода везде, где бы то ни было. Вершить же правосудие и распоряжаться судьбами целого рода – это бремя, которое я с радостью бы уступил моему отцу, как главе семьи Ярославских. Его мудрость…

– Оставьте эти словесные кружева для балов, адепт! – резко, словно ударив хлыстом, прикрикнул Император.

Его голос зазвенел сталью. Наследники престола чуть подались вперёд.

Иван Вячеславович тоже чуть наклонился, его глаза впились в меня.

– Драться, махать ножами и бросать огненные дуги на потеху публике – это, при определенной выучке, легко. Но это удел солдат, – жестко произнес монарх. – А вот распоряжаться судьбами живых людей, принимать решения, от которых зависят жизни – это наука куда более трудная, жестокая и горькая. Вы приняли смертельный вызов. Вы победили. Извольте нести тяжесть своей победы до конца. Каков ваш вердикт?

Щелк.

Пазл в моей голове окончательно сложился.

Я посмотрел на сыновей Императора, чьи лица оставались каменными. Посмотрел на принцессу Марию.

Этот спектакль… Этот жалкий, окровавленный Мезинцев на ковре. Плачущие дети. И я, поставленный перед выбором.

Всё это было устроено не ради наказания. Это был наглядный, жестокий урок, который Император решил преподнести своим детям-наследникам. Урок анатомии власти. Он хотел показать им на живом примере, как тяжело судить людей. Как тяжело принимать решения, особенно когда ты смотришь в заплаканные, полные ужаса глаза детей.

Император хотел показать своим детям, что власть – это не только балы и приёмы. Власть – это умение перешагнуть через чужие слезы ради высшей цели.

И сейчас Император проверял меня. Смогу ли я пройти этот тест? Смогу ли я стать тем, с кем корона сможет иметь дело в будущем?

Я нахмурился, чувствуя, как тяжелеют плечи от груза ответственности. В самом деле, выбор был дерьмовым.

С одной стороны, плачущие дети, которые ни в чем не виноваты. С другой стороны… Константин Мезинцев. Лицемерная, жадная гнида, которая разводила нежить под боком у столицы, наняла головорезов, чтобы меня убить, и устроила штурм складов, где погибли несколько наших парней. Несколько хороших мужиков, у которых тоже были семьи.

И простить эту тварь я не имел никакого морального права!

Мой внутренний ведарь холодно и расчетливо взвесил все «за» и «против».

Я набрал в грудь побольше воздуха. Выпрямил спину и посмотрел прямо в глаза Императору. Мой голос прозвучал ровно, громко и без малейшей тени сомнения.

– Ваше Императорское Величество, если вы спрашиваете меня о решении, то… – я указал кивком головы на бессознательную тушу Константина Егоровича, над которой всё еще скулила жена. – Боярина Мезинцева следует немедленно лишить всех привилегий и отправить на Рубеж. В самые горячие точки, без права помилования. Пусть до конца своих дней искупает свою вину кровью, защищая Империю от тварей Опасных земель. Это мой приговор.

Я сделал крошечную паузу, давая словам повиснуть в воздухе.

– Однако, – я перевел взгляд на жмущихся в углу детей, – этот приговор я выношу только и исключительно для него одного. Жена и его дети не вступали со мной в смертельные дрязги. Они не отдавали приказов на убийство моих людей. Воевать с женщинами и младенцами – ниже чести рода Ярославских. Тем более, что сам я ещё не женат и детей не имею. Так что вряд ли могу распоряжаться их жизнями, не зная каково это – лишаться таких родных. Могу ли я их дальнейшую судьбу всецело и полностью оставить на Вашу, Государь, мудрую и справедливую волю? Вы лучше меня сможете распорядиться жизнями своих подчинённых. А я… я отказываюсь от прав на их жизни.

В кабинете повисла звенящая тишина. Я слышал, как рядом облегченно выдохнул Яромир. Отец едва заметно, самыми кончиками губ, удовлетворенно улыбнулся. Я не только наказал виновного, но и изящно перекинул самый сложный, моральный аспект обратно на плечи монарха, выказав тем самым почтение к его власти. Подчеркнул, что только глава империи может решить такой трудный вопрос.

Иван Вячеславович несколько секунд смотрел на меня. В его стальных глазах вспыхнули искорки откровенного одобрения.

Император усмехнулся. Широко, искренне. Он прекрасно понял, что я красиво съехал с этической вилки и тем самым ещё глубже обозначил урок, который он хотел преподнести своим детям. Урок о том, что правитель должен быть жестоким и безжалостным с двумя-тремя гнилыми людьми, чтобы в будущем не погибли сотни, а то и тысячи невинных. И что это тяжёлая ноша руководителя – чтобы они готовились к ней в дальнейшем.

– Мудрое решение, Елисей Святославович. Великолепные слова благородного мужа, – произнес Император, медленно кивнув. – Корона принимает ваше решение. Я возьму на себя ответственность за жизни семейства Мезинцевых.

Он не сказал, что «рода Мезинцевых», то есть, в его голове уже созрел план наказания для отступников.

Монарх поднялся с кресла. Его лицо снова стало строгим и непреклонным. Он перевел взгляд на рыдающую женщину.

– Что касается семьи бывшего боярина Мезинцева, – голос Императора заполнил каждый уголок кабинета, не оставляя места для возражений. – Моей волей жизни жены и детей будут пощажены. Однако, боярский титул рода Мезинцевых отныне аннулирован.

Император говорил, а каждое его слово падало, как тяжелый мельничный жернов, перемалывая историю целого рода.

– Герб Мезинцевых будет разбит на куски на главной площади, и на его изображение, как и на само упоминание этого рода в дворянских книгах, накладывается столетнее вето. Дабы никто не смог им воспользоваться, памятуя о бесчестной судьбе Константина Егоровича.

Женщина в углу замерла, широко открыв заплаканные глаза, впитывая каждое слово.

– Отныне и впредь жена и дети изгнанника будут жить жизнью обычных людей. Без титулов, без привилегий, без привычных им благ, счетов и довольства. Они не будут посланы на Рубеж, а им дозволяется остаться в империи. Если они изъявят желание, то смогут поступить на службу императорскому дому в низших чинах, где получат достаточное довольствие, – жестко чеканил Государь. – Однако, они никогда, ни при каких обстоятельствах не смогут возобновить ни своё боярство, ни вернуть себе принадлежность к аристократическому сословию. Они проживут и закончат свой век как простолюдины. Такова моя воля.

Как только прозвучали последние слова приговора, жена Мезинцева, бледная как полотно, рухнула на колени возле мужа.

Она больше не рыдала. Осознание того, что они остались живы, перекрыло весь ужас потери богатств и статуса. Женщина судорожно схватила за руки своих детей, рывком заставив их тоже опуститься на колени перед Императором.

– Благодарю вас… Благодарю вас, Ваше Императорское Величество! – хрипло, надрывно зашептала она, кланяясь до самого ковра. – За милость вашу… за жизни детей моих… Благодарю вас, Государь! Благодарю вас, Елисей Святославович!

Она продолжала кланяться, стукаясь лбом об пол.

В этот момент тело Мезинцева, валяющееся рядом с ней, вдруг судорожно дернулось. Бывший боярин, пришедший в себя, приоткрыл мутные, налитые кровью глаза. Он ничего не видел перед собой, но, судя по всему, слышал последние слова приговора. Осознал, что его ждет Рубеж, а его семья стала никем.

Его разбитые губы слабо шевельнулись. Из горла, в котором пересохло от ужаса, вырвался хриплый, едва слышный шепот. И это было лишь одно единственное слово, в котором смешались окончательное поражение, осознание краха и жалкая признательность за сохраненные жизни потомков.

– Спасибо… – просипел Мезинцев, и его голова снова бессильно откинулась на ковер.

Я молча отвернулся, глядя на тяжелые дубовые двери кабинета. Суд чести был завершен. Мой Род стал сильнее, а одним предателем в Империи стало меньше. И пусть на душе было паршиво от запаха крови и детских слез, внутренний ведарь знал точно: сегодня я всё сделал правильно.

– Что касается земель бывшего боярина Мезинцева, то об этом мы поговорим с главой рода Ярославских, – проговорил император. – Все остальные могут быть свободны.

Фух, неужели скоро можно будут выдохнуть и… бухнуться спать? А что? Я заслужил! Ядрёна медь!