Текст книги "Боярский сын. Отрок (СИ)"

Автор книги: Алексей Калинин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)

Глава 16

Буфет Академии Ратных Наук и Чародейства представляло собой пафосное место, где будущая элита Империи могло набить желудки между лекциями по демонологии и баллистике. Это, мать его, настоящий алтарь пафоса и биржа светских котировок!

Воздух пропитан в основном ароматами свежих булочек и терпкого кофе. Также проскальзывали нотки жареного мяса, что не может не радовать. Ну да, на булочках и кофе далеко не уедешь. Иногда хочется основательно пожрать.

Мне пока «основательно» не очень хотелось (вина Матрёшки и её пирогов), но подзаправиться всё равно было нужно.

Взяв себе двойной эспрессо и пару увесистых булочек с сочной котлетой внутри, я направился в дальний угол. Туда, где свет от панорамных окон падал под таким углом, что лица посетителей оставались в полутени.

Именно там, за круглым столом, восседал Кирилл Матвеевич Морозов. Глава одного из родов выглядел как гранитная скала, которую какой-то безумный портной решил затянуть в деловой костюм. На его тарелке красовался салат из камчатского краба с авокадо, который он уничтожал с методичностью промышленного шредера.

Вкусно, наверное. Надо будет себе такой же в следующий раз заказать.

– Присаживайтесь, Елисей Святославович, – басом, от которого задрожали ложечки в кофейных чашках на соседних столах, произнес Морозов-старший. – Что, полковник Дубов сегодня не в духе?

– Издержки системы, Кирилл Матвеевич, – я приземлился на стул, который жалобно скрипнул под моим весом. – Не сошлись характерами в вопросе правильной расстановки «свиньи» при штурме кладбищенских аномалий. Полковник считает, что Устав важнее здравого смысла, а я… ну, позволил себе некоторые уточнения.

Морозов-старший коротко хмыкнул, отпивая кофе из крошечной чашки, которая в его ручище смотрелась как игрушечный аксессуар для куклы Барби. Его взгляд впился в меня, выискивая малейшие признаки слабости.

– Весьма… интересный вопрос, Елисей. И можно сказать – своевременный. Особенно после событий в Балашихе. Михаил рассказывал мне о вашей вчерашней эскападе. И, признаться, я серьезно встревожен. К тому же слухи о вызове на Суд чести докатились и до меня.

В его голосе зазвучала та самая характерная нотка «старшего по званию», которая обычно предшествует вопросу в стиле «А не заигрался ли ты, щенок, в большую политику? Не подставишь ли под удар моего сына?»

Морозов-старший опасался, что дружба Михаила с лицом, которое может вскоре проиграть на Суде чести, подмочит репутацию его Рода. Да и заварушка с участием бойцов Мезинцева – это вам не в парке на лавочке пиво хлестать. Тут и голову сложить можно.

Да, я уже узнавал о том, что будет, если я проиграю. Это здорово ударит по нашему Роду. Проигрыш заставит больше никогда не претендовать на предмет спора и вдобавок ещё нужно будет выплатить огромную сумму репарации.

Сумму назначит Мезинцев, а государь должен подтвердить её, либо увеличить. Редко когда уменьшали запрошенное, так как часть денег шла в казну, а кто по своей воле будет отказываться от халявы?

– Что касается… кхм, «эскапады», Кирилл Матвеевич, – я отставил кофе, мгновенно стерев с лица ироничную ухмылку. – Я могу рассказать ровно столько, сколько поведал мой отец. Но скажу вам честно – всё, что мы там делали, было полностью согласовано между собой. Ответственность за данное решение мы поделили на троих. И это решение никак не шло во вред императорской короне.

Морозов-старший заметно расслабился. Тяжелая складка между его бровей разгладилась, а в глазах мелькнула тень облегчения, смешанного с уважением. Если пацан так уверенно ссылается на «верха», значит, у Ярославских там всё схвачено.

– Рад это слышать, – он замялся на секунду, ковыряя вилкой остатки салата. – И… Елисей. Я хотел извиниться за Михаила и его… увлечение. Он… кхм… парень добрый, но иногда бывает излишне увлекающимся. Его приглашение в этот… кружок традиционного рукоделия… Я не знал, что он на такое подвигнет и вас…

Он замолчал, мучительно подбирая слова, чтобы не произнести вслух позорное для потомственного воина слово «вышивание». Это был прозрачный намек: «Слышь, парень, забудь, что мой наследник колет пальцы иголкой над вышитыми мишками, и зарой эту тайну поглубже».

Я великодушно улыбнулся, дожевывая кусок мяса.

– Всё в порядке, Кирилл Матвеевич. Знаете, я даже благодарен Мише. У меня почти получилось… прочувствовать это высокое искусство. Там действительно очень важен… – я сделал мхатовскую паузу, – вектор направления внутренней живицы. И мелкую моторику прокачивает на все сто!

Морозов-старший бросил на меня быстрый, острый взгляд. Усмехнулся. Он явно уже слышал про мой «оберег» со средним пальцем, ставший в тот вечер хитом кружка по вышиванию. Мой тон дал ему понять: тайна Миши – это мой личный депозит доверия. Я не стану трепаться о странных хобби друга, пока мы на одной стороне.

– Совершенно верно, – Кирилл Матвеевич натянуто улыбнулся, кивнув. – Мелкая моторика – залог успеха в начертании сложных боевых рун. Рад, что вы понимаете ценность… столь специфического развития.

– Безусловно. Но сейчас, Кирилл Матвеевич, меня гораздо больше заботит развитие не моторики, а взрывной силы мускулов, – я подался вперед, понизив голос до заговорщицкого шепота. – Как вы знаете, через неделю мне предстоит Суд чести. Мезинцев выставит против меня бойца ранга «Отрок». Однако, я уверен, что без пакости с его стороны не обойдётся. А чтобы это по меньшей мере, уравновесить, понадобится ваша помощь. Мне нужна небольшая… алхимическая фора. Один катализатор, который может увеличить нагрузку на мышцы в момент удара.

Морозов-старший скептически приподнял бровь.

– Любой допинг на арене под жестким запретом, Елисей. Имперские дознаватели вывернут твою ауру наизнанку перед боем. Если найдут следы алхимии – тебя казнят прямо на месте за поношение традиций Суда.

– Это не допинг в привычном смысле, – я иронично усмехнулся, глядя ему прямо в глаза. – Скорее, биологический катализатор. Он полностью ассимилируется организмом за пару часов до боя и не оставляет магического «выхлопа». Я не хочу показаться наглым, но мне жизненно необходим доступ в по-настоящему серьезную лабораторию. Буквально на вечер и ночь. Сами понимаете, в Академии мне этого сделать не дадут.

Кирилл Матвеевич долго молчал, мерно постукивая пальцами по столу. В его голове сейчас щелкали невидимые счеты, взвешивая риски. Помочь Ярославскому – значит еще крепче привязать древний род к своему. А если этот друг сына выиграет Суд чести, то авторитет Морозовых, как его покровителей, может подняться.

Всегда приятно осознавать, что во многом благодаря твоей помощи победителем стал хороший знакомый.

– В Академии действительно слишком много любопытных носов и длинных ушей, – наконец произнес он, принимая решение. – Приезжайте сегодня вечером к нам в особняк. У меня в цокольном этаже оборудована личная лаборатория. Уверяю вас, ей позавидуют лучшие спецы из имперского департамента алхимии. Там вас никто не потревожит. Даже Миша.

– Обязательно приеду. Вот как только отработаю наряды вне очереди от полковника, так сразу же и приеду, – подмигнул я в ответ.

* * *

Особняк Морозовых встретил меня симпатичной обстановкой. Современная мебель, экологические ковры, панно на стенах. Повсюду красовались пистолеты и тяжелое холодное оружие на стенах, которое, я уверен, регулярно смазывали маслом.

После ужина, на котором я был сама любезность и предупредительность, Михаил показал мне свою комнату. Ну, нормальная обычная комната аристократа. Аскетичность, ничего лишнего. Во многом похожа на мою. Даже носки точно также валялись под компьютерным креслом. Ну, и три вышитые картины, которыми Мишка очень гордился.

Я тоже поцокал языком. Однако, я больше присматривался к формам обнажённых красоток, которых вышивал Михаил, а не к точности работы или правильности крестиков.

Затем Кирилл Матвеевич лично провел меня в святая святых. Лаборатория была шедевром инженерной мысли: вытяжные шкафы с многослойными фильтрами, бесшумные центрифуги, сверкающие перегонные кубы из закаленного стекла и шкафы, забитые реактивами, стоимость которых могла бы обеспечить безбедную жизнь небольшому африканскому королевству.

– Располагайтесь, Елисей, – хозяин дома указал на массивный рабочий стол. – Если чего-то не найдете – скажите дежурному через интерком. Но прошу вас, не взорвите мой особняк. Супруга очень привязана к исторической лепнине в гостиной.

Когда за ним закрылась тяжелая дверь с кодовым замком, я глубоко вдохнул прохладный воздух, пропитанный запахом соляной кислоты, озона и редких трав. Мой внутренний ведарь довольно заурчал. Наконец-то, настоящая работа. Никаких «свиней» и уставов – только чистая мощь, скованная в стекле.

Я достал из сумки свои записи, замаскированные под студенческие конспекты. Нам нужна передовая биохимия, усиленная ведарскими техниками, а также вживлением живицы в структуру вещества.

– Так-с, посмотрим, что тут у нас… – я принялся азартно рыться в ящиках. – Модифицированный фоллистатин? О, прекрасная чистота! Пептиды, высвобождающие гормон роста? В избытке. Коллоидный раствор ферромагнетиков? Ого, Кирилл Матвеевич, да вы эстет! Это же чистейший концентрат из уральских рудников!

В моей прошлой жизни мы использовали для подобных целей многие вытяжки из растений и животной крови. Здесь же приходилось импровизировать, скрещивая достижения современной генетики с древними знаниями.

Я начал процесс. В перегонном кубе под низким давлением забулькала вязкая, зеленоватая жидкость. Я осторожно, по каплям добавлял ингредиенты. Воздух в лаборатории начал едва заметно вибрировать.

Главный секрет моего «коктейля» заключался в ферромагнетиках. В момент пикового удара я смогу пропустить сквозь них свою живицу, создавая локальное электромагнитное поле. Это заставит мышечные волокна на микросекунду стать твердыми, как алмаз, и мощными, как гидравлический пресс. Это была физика разрушения.

Кстати, Михаил тоже попытался мне помочь. Он принёс бутерброды и чай в термосе. Потом удачно разбил мензурку и был изгнан прочь с пожеланием спокойной ночи.

Часы тикали, отмеряя время до рассвета. Я смешивал, фильтровал, пробовал. Мои руки двигались с «мелкой моторикой». Ну да, тут ведь не вышивка, где крестик можно исправить. Тут химия, а это уже немало!

К утру в крохотной пробирке из темного, непроницаемого для света стекла плескалось ровно тридцать миллилитров жидкости цвета расплавленного солнечного золота.

– Ну что, почти всё готово, – я поднял пробирку на свет. Жидкость внутри лениво, почти разумно переливалась, словно запертая в стекле молния. – Посмотрим, как они запоют на Арене, когда моя «зубочистка» столкнется с тяжелым мечом, а мои мышцы выдержат отдачу в пару тонн.

Я аккуратно спрятал флакон во внутренний карман камзола. Холодное стекло обожгло кожу сквозь тонкую ткань рубашки, и этот мимолетный холодок внезапно, словно мощный разряд, швырнул меня на несколько десятков лет назад. В ту самую, прошлую ведарскую жизнь, где не было лабораторий с центрифугами, зато было слишком много крови под лунным светом.

Тогда моё зелье выглядело иначе – мутная бурая жижа в кожаном бурдюке, сваренная на костре из желчи молодого петуха, толченого корня папоротника и других составляющих. Но эффект… эффект был тем же самым.

Я вспомнил ночь, когда огромная, налитая кровью луна висела в черном небе. Мы с Демьяном, моим напарником и названным братом, сидели в засаде у полуразрушенной часовни на краю Муромских лесов. У местной стаи оборотней намечался «корпоратив» – они планировали завершить свое полнолуние массовой резней в ближайшей деревне.

Мы выпили то варево залпом. На вкус оно напоминало смесь скисшего пива, болотной тины и застарелого поноса. Но уже через секунду мир взорвался. Мышцы окаменели, превратившись в стальные тросы под кожей, а сердце застучало с такой бешеной скоростью, что, казалось, вот-вот проломит грудину.

– Ну что, брат, – Демьян тогда оскалился, выхватывая парные клинки. В его глазах уже плясало безумное, подогретое алхимией пламя. – Покажем этим блохастым тварям, кто в этом лесу настоящий альфа-самец?

– А давай! Только чур не меряться пиписьками с вожаками, а то вдруг проиграем, – ухмыльнулся я в ответ.

– Не проиграем – слегка подкорректируем, а потом уже и померяемся! – хохотнул Демьян. – Ну что, пора! Три, два, раз!

И мы ворвались в часовню.

Свора оборотней уставилась на нас с печатью высшей степени охреневания на мордах. А в следующий миг началась мясорубка, запущенная на запредельных оборотах. Эликсир превратил нас в ураганы смерти.

Я помню, как отрезал головы огромным, покрытым жесткой шерстью монстрам боевым ножом, пропуская сквозь пальцы мохнатую шерсть. Удары когтистых лап, которые должны были вспарывать нас от паха до горла, лишь со звонким стуком отскакивали от наших укрепленных тел.

Кровь хлестала фонтанами, заливала глаза, лилась по рукам, ногам. Мы рубили, рвали и сжигали их заживо. Воздух в часовне гудел от воя, хруста ломающихся хребтов и удушливой вони паленой шерсти.

Но оборотней было слишком много. Их «сходка» оказалась на редкость представительной – со всей округи сбежались. Мы завалили три десятка, но новые твари лезли и лезли из всех щелей, одурманенные запахом нашей крови.

Демьян всегда был быстрее меня, но в тот раз он совершил ошибку. Крошечную, микроскопическую ошибку – поскользнулся на кишках убитого вожака. И этого мгновения хватило.

Огромная черная тварь с разодранной пастью вцепилась ему в плечо. Звук рвущейся живой плоти и хруст ключицы я вряд ли когда позабуду.

Я уничтожил того оборотня на месте, но было слишком поздно.

Оборотничий яд – это жесть в чистом виде. Противоядия от него не существовало. Никакая магия не могла его выжечь. Укус высшего оборотня в полнолуние выедал человеческую душу за считанные минуты, превращая воина в безмозглую, алчущую крови химеру.

Демьян упал на колени, судорожно зажимая рану, из которой хлестала чернеющая на глазах кровь. Его лицо уже начало сереть, скулы вытянулись, а глаза… глаза начали наливаться хищным желтым светом.

– Елисей… – прохрипел он, и его голос уже сорвался на утробный звериный рык. Мышцы на его шее бугрились, кости перестраивались под новую форму с тошнотворным треском. – Не дай мне… не дай стать одним из них. Бей, брат. Бей! Слышишь⁈

Я стоял над ним, тяжело дыша, весь покрытый черной кровью и ошметками гнилой плоти. Эликсир всё еще бурлил в венах, требуя убивать, крушить и рвать, но мои руки вдруг стали тяжелыми, как свинец.

Убить врага – это работа. Убить брата, который только что прикрывал твою спину…

Но я видел его глаза. В них еще билось то самое, человеческое сознание, запертое в клетке превращающегося монстра. Ужас от осознания того, что через минуту он набросится на меня.

И как будто не было сотен дней, проведённых вместе. Как будто не было множества оставленных за плечами трупов врагов. Скоро его мозг превратит тело в жадную до человеческой крови тварь. А луна станет его триггером.

Многих ведарей поджидал такой конец, поэтому мы сразу были готовы умереть при попадании яда от укуса в кровь. Потому что укушенный ведарь опаснее обычного оборотня. В два, а то и в три раза опаснее. Такой твари нельзя находиться в мире, иначе пострадает очень и очень много людей.

И я ударил. Один точный, милосердный удар. Отсек ему голову своим клинком, прежде чем яд окончательно осквернил его разум.

Я резко открыл глаза, возвращаясь в реальность лаборатории Морозовых. Воздух здесь был чистым, пах стерильностью и химикатами, а не кровью и мокрой шерстью. Мои пальцы, побелевшие от напряжения, судорожно сжимали пробирку с золотистой жидкостью.

Да, я как никто понимал Мизуки. До конца, до самой глубины понимал, что она чувствовала там, в грязном подвале Балашихи, когда вонзала сталь в Якорь Курганного Мертвяка. В тело Сергея Косматова. Косматов просил о том же, о чем просил Демьян много лет назад. Об освобождении.

Эта маленькая японка взяла на себя тот же свинцовый груз, который я нес всю свою прошлую жизнь. Сделать то, что должно, даже если потом этот звук ломающихся костей будет преследовать тебя в каждом сне. Она проявила милосердие воина – самую жестокую и чистую форму милосердия.

Я криво, невесело усмехнулся, пряча эликсир во внутренний карман, ближе к сердцу.

– Выпьем за тех, кто ушел непобежденным, – тихо произнес я в гулкую пустоту лаборатории.

Через пять дней я выйду на Императорскую Арену. И теперь я точно знал, что буду драться за то, чтобы в этом мире таким, как Косматов или Демьян, больше не приходилось просить о смерти.

Глава 17

Вечер подкрался незаметно. Я сидел в своей комнате, вертел в пальцах заветный флакончик с золотистым эликсиром, сваренным в морозовских подземельях, и размышлял о бренности бытия.

Секьюрити у нас, конечно, мое почтение. Гордей после моего нагоняя превратил особняк Ярославских в гибрид Форта-Нокс и бункера параноидального диктатора. По периметру бродили хмурые лбы с тепловизорами, магические щиты гудели так, что у меня аж пломбы в зубах резонировали, а муха, вздумай она пролететь над забором, обязана была бы предъявить пропуск с голограммой. Иначе кердык и отстрел половых органов!

По крайней мере, я так думал.

Лёгкий, почти неразличимый шелест со стороны приоткрытого окна заставил меня рефлекторно напрячься и пустить по руке живицу. Я не стал дергаться, как девица при виде призрака, лишь чуточку скосил глаза.

Из уличной прохлады, словно соткавшись из самого мрака, в комнату бесшумно скользнула гибкая фигурка. Ни скрипа рамы, ни шороха подошв. Сигнализация на окне даже не пискнула, тупо проигнорировав вторжение.

Я мысленно поаплодировал хваленой охране Гордея. Ну просто браво, ядрёна медь! Завтра же выдам им всем по чупа-чупсу за бдительность. Пусть сосут, наяривают! Вот надо же так пропустить человека!

Ну и что, что этот человечек один из лучших в деле подкрадывания и слежки? Меня же могли поцарапать!

– Я так понимаю, стучаться в двери нынче вообще не комильфо? – лениво поинтересовался я, пряча флакон в карман и поворачиваясь к гостье.

Мизуки, затянутая в глухой тёмно-синий облегающий костюм, стянула с лица полумаску и виновато улыбнулась.

– Прости, Елисей-сан. Твои СБсники, конецно, хороси, но они смотрят только туда, куда их уцили смотреть по уставу. А я – ниндзя. Мы ходим там, где на уставы все наплевали.

– Утешила, ничего не скажешь. И зачем ты здесь? Решила проверить, не скучаю ли я в одиночестве перед сном?

Японка подошла ближе, её лицо стало серьезным.

– Предупрезден – наполовину воорузен, Елисей-сан. Я узнала, где Мезинцев дерзит своего бойца, которого выставит против тебя на Суде цести. Он тренируется в их родовом поместье. Я предлагаю навестить их и посмотреть, к цему тебе готовиться.

Я задумчиво потер подбородок. А девчонка дело говорит. Идти на Суд чести против неизвестного противника – это как играть в русскую рулетку с половиной барабана. Если мы сможем заранее срисовать его стиль, скорость и коронные фишки, мои шансы размазать этого утырка по Императорской Арене взлетят до небес.

– Рискованно, – хмыкнул я. – Но звучит как отличный план на вечер. Дай мне пять минут, переоденусь во что-нибудь менее пафосное. А то в боярском камзоле косплеить Бэтмена как-то не с руки.

– И ты дазе не похвались мою ловкость и умение обманывать стразу? – подняла бровь Мизуки.

– Ты ваще красава. Не хотел бы я иметь тебя врагом, – хмыкнул я в ответ. – И это… Будешь смотреть, как я переодеваюсь?

– Ну, ты зе видел меня голой? Так поцему бы мне не увидеть тебя?

– Может, я стесняюсь?

– Не стесняйся, – покачала она головой и улыбнулась. – Сказу по секрету, я не в первый раз так прохозу по дому Ярославских и… У тебя там всё нормально.

– Вот жеж ты… – поджал я губы. – Могла бы и заглянуть как-нибудь!

Да не, ну не может такого быть! Я бы почуял! Я бы понял!

– Да ты всё время занят. И в основном с двумя девусками, – хитро улыбнулась Мизуки.

Не почуял. И не понял…

* * *

Мою приметную рубиновую «Ладу» мы оставили за пару кварталов до вотчины Мезинцевых, припарковав её в неприметном тупике. Дальше пришлось топать пешком, чтобы не светить номерами и не привлекать лишнего внимания местной наружки.

Легенду придумали на ходу. Окраины элитных поселков всегда напичканы камерами, поэтому мы напялили на себя самый что ни на есть плебейский «кэжуал». Мизуки спрятала свои роскошные волосы под глубоким козырьком бейсболки и натянула объемную куртку, а я упаковался в широкое худи, надвинув капюшон по самые брови.

– Руку давай, – шепнул я, когда мы подошли к освещенному участку тротуара, который простреливался сразу двумя камерами на столбах.

Мизуки на секунду замялась, но послушно вложила свои прохладные пальцы в мою ладонь. Мы прижались друг к другу, изображая парочку обычных, влюбленных до одури студентов, которые ищут темный уголок, чтобы как следует отжаться по деснам. Я приобнял её за талию, она уткнулась носом мне в плечо.

Камеры лениво мазнули по нам объективами и отвернулись. Кому нужны два гормонозависимых подростка, бредущих в ночи?

Всё резко поменялось, когда мы свернули в лесополосу и вышли к монументальному, трехметровому забору, опоясывающему резиденцию Мезинцевых. Сверху шла натянутая струной «егоза», по которой наверняка пропустили нехилый ток или магический контур.

Вот тут наша романтическая комедия закончилась, и начался суровый стелс-экшен.

– Смотри и повторяй за мной, Елисей-сан, – едва слышно шепнула японка, мгновенно преображаясь.

Она упала на четвереньки, рыбкой проскользнула под углом камеры. Выждала появление слепой зоны, и оказалась у небольшого подкопа под бетонным основанием забора, прикрытого густым кустарником. Ловко, как мангуст, она протиснулась в щель, не задев ни единого шипа колючей проволоки.

Я лишь ухмыльнулся.

«Учи ученого, девочка», – подумал мой внутренний ведарь.

В прошлой жизни я проникал в такие осиные гнезда, по сравнению с которыми особняк этого торговца подержанными тачками – просто проходной двор.

Дождавшись, пока красный огонек камеры уйдет в сторону, я мягко опустился на землю. «Скольжение» на минималках – и я плавно, словно капля ртути, перетек в подкоп вслед за Мизуки. Ни одна веточка не хрустнула, ни один камешек не скрипнул под весом.

Японка, ожидавшая меня с той стороны, удивленно округлила глаза, увидев, как грациозно я вынырнул из грязи.

– А ты быстро уцисься… – уважительно выдохнула она.

– У меня был хороший учитель, – отшутился я. – Веди дальше, Сусанин.

Мы двигались по территории поместья короткими, рваными перебежками. Мизуки шла первой, показывая мастер-класс по ниндзюцу. Она пряталась в густых тенях от стриженых туй, замирала за массивными джипами на парковке для персонала, сливалась с выступами гостевых домиков.

Я двигался за ней след в след, сдерживая ехидную улыбку. Она так старательно демонстрировала мне, как нужно правильно ставить стопу с носка на пятку, чтобы не шуметь, что мне аж неловко было показывать свой реальный скилл. Я просто копировал её движения, добавляя щепотку своей старой моторики. Мы пережидали, вжимаясь в кирпичную кладку, пока мимо с ленивым трёпом проходили патрульные с собаками, а потом тенями срывались к следующему укрытию.

Собаки тревожно пряли ушами, но не реагировали на нас. Всё-таки не зря мы посыпались порошком из грушанки и лаванды – псы этого запаха не любят.

Наконец, мы подобрались к циклопических размеров постройке на заднем дворе. Здание напоминало ангар, но с панорамными, бронированными окнами под самой крышей. Изнутри доносился глухой, ритмичный гул ударов, от которых мелко вибрировала земля под ногами.

– Тренировоцный зал, – одними губами произнесла Мизуки, указывая наверх. – Нам туда.

На стене удачно располагались крепления для лозы декоративного винограда и пара кондиционеров.

Использовать живицу было нельзя – местные магические сканеры могли нас засечь. Пришлось работать на чистой физухе. Мы карабкались вверх, цепляясь за микроскопические выступы. Я подстраховывал Мизуки снизу, хотя, надо признать, задница у неё в этих обтягивающих штанах была такой, что концентрация периодически пыталась покинуть чат.

Добравшись до вентиляционной решетки под самой крышей, мы буквально распластались по стене. Словно две здоровенные, наглые мухи, прилипшие к стеклу в мертвой зоне, недоступной для внутренних камер.

Вентиляционная решетка, которую Мизуки технично отогнула, давала нам идеальный обзор. Однако комфорта в этом «ложе» было примерно столько же, сколько в плацкарте поезда «Москва-Владивосток» на верхней полке у туалета.

Пыль щекотала ноздри, железная грань балки впивалась в ребра, а внизу разворачивалось зрелище, от которого Мизуки начала мелко подрагивать.

Зал внизу был залит безжалостным, мертвенно-белым светом галогенных ламп, которые превращали прорезиненное покрытие арены в некое подобие операционного стола для великанов. Воздух здесь был пах так, что глаза начинали слезиться: едкая смесь пота, магнезии, оружейной смазки.

В центре этого круга Ада стоял здоровенный мужик. Накачанный, суровый и со стальной челюстью. Вот прямо-таки злодей собственной персоной,как будто сошедший с какого-то геройского кинофильма.

Мать его, «Отрок»! Если этот шкаф – Отрок, то я – балерина императорского театра в розовой пачке. Его кожа, натянутая на бугристые, неестественно переплетенные мышцы, имела странный сероватый отлив, словно её выдули из гибкого бетона. Шрамы на груди и плечах пульсировали тусклым багровым светом в такт его тяжелому, утробному дыханию.

Константин Егорович Мезинцев восседал на небольшом возвышении, развалившись в кожаном кресле, которое выглядело донельзя неуместно в этом храме боли. Он с довольным видом прихлебывал пиво из литровой кружки, а пена оседала на его верхней губе.

– Ну что, мусор? – пробасил Мезинцев, лениво махнув рукой. – Покажите нашему чемпиону Голиафу, за что я вам деньги плачу. Убейте его, если сможете. Премией будет двойной оклад. Ну а похороны… за мой счет.

Против гиганта вышли шестеро. И по виду это были тертые калачи в легких экзо-жилетах, увешанные боевым железом так, что позвякивали при каждом шаге.

– Поехали… – проскрежетал Голиаф.

Первый пошел. Мастер меча, судя по тому, как лихо он крутанул в руках парные «ястребы». Он рванулся вперед, превращаясь в сверкающий стальной вихрь. Удары посыпались на Голиафа со скоростью швейной машинки «Зингер» на стероидах. Дзынь-дзынь-дзынь! – искры летели во все стороны, лезвия полосовали серую кожу, оставляя неглубокие надрезы.

Голиаф даже не шелохнулся. Он стоял, принимая удары стали на грудь, как капли летнего дождика. А потом, когда фехтовальщик на долю секунды замер для финального выпада в горло, мутант просто… зевнул. Его рука, похожая на ковш экскаватора, метнулась вперед. Хрясь! – и Голиаф поймал оба клинка прямо за лезвия.

Раздался противный визг сминаемого металла. Сталь, способная прорубать бронежилеты, лопнула в его пальцах, как засохшая макаронина. Фехтовальщик застыл с обломками в руках, глядя на Голиафа глазами человека, который только что понял, что его страховка не покрывает нападение Кинг-Конга.

Мутант ударил лбом. Коротко, почти лениво. Звук столкновения черепов напомнил удар молота по наковальне. Бедолага отлетел в сторону, его шлем треснул, а сам он затих в углу, приняв форму буквы «зю».

– Скучно! – взревел Голиаф и сам пошел в атаку.

Это было похоже на запуск лавины в закрытом помещении. При каждом его шаге резиновое покрытие арены жалобно стонало, а лампы под потолком начинали мигать.

Двое ударили скопом. Двое с электродубинками попытались зайти с тыла. Разряды в сотни вольт впились в спину гиганта. Воздух пропитался запахом горелой изоляции и паленого мяса. Обычный человек превратился бы в дымящуюся отбивную, но Голиаф лишь довольно крякнул.

Он резко развернулся, и его рука, работая как огромный цеп, снесла обоих «электриков». Один улетел под потолок, встретившись с бетонной балкой (хорошо, что не с нашей), а второй просто впечатался в стену, оставив на ней живописную красную кляксу.

– Елисей-сан, – прошептала Мизуки, и я почувствовал, как её пальцы впились в моё плечо. – Его регенерация… смотри!

Я присмотрелся. Порезы от мечей на груди Голиафа затягивались прямо на глазах, источая тонкие струйки едкого зеленоватого дыма. Что это за хрень?.

На арене тем временем началось форменное аниме. Последние трое бойцов, осознав, что «традиционные» методы не работают, активировали свои боевые дары. Один, маг земли, вырвал из пола кусок бетона и обрушил его на голову Голиафа. Второй, огневик, выпустил струю пламени, превращая зал в духовку. Третий, использующий воздух, создал вакуумную воронку вокруг головы монстра.

Голиаф исчез в облаке пыли, огня и воющего ветра.

А Мезинцев на трибуне даже не перестал жевать свой сухарик.

Через секунду из эпицентра магического шторма вылетела огромная лапа. Она схватила мага земли за лицо и просто… вдавила его голову в пол. Бум! – голова парня ушла в бетон сантиметров на десять.

Затем Голиаф прошел сквозь стену огня. Его штаны дымились, волосы на теле сгорели, но на лице застыла жуткая, неподвижная маска восторга. Он поймал огневика за обе руки и резко дернул в разные стороны.

Я зажмурился на секунду, услышав мокрый звук рвущейся ткани… и не только ткани.

Последний боец, воздушник, попытался взлететь, используя свои вихри, но Голиаф подпрыгнул. Мать его, двухметровый мутант прыгнул вверх на три метра, как какой-нибудь ниндзя-переросток! Он поймал летуна в воздухе за лодыжку и с размаху приложил об пол, как пыльный ковер.

В зале воцарилась тишина, нарушаемая только тяжелым, сопящим дыханием победителя и тихим бульканьем пива в кружке Мезинцева. Шесть тел валялись по всей арене в самых причудливых позах.

Голиаф обернулся к Мезинцеву и ударил себя кулаками в грудь, издав победный рев, от которого у меня чуть не вылетели барабанные перепонки.

– Хорош, чертяка! – Мезинцев поднял кружку, салютуя своему монстру. – Завтра пришлю тебе еще десяток «тренажеров». Кушай, расти большой, скоро нам на Суд чести. Порадуешь императора свежей расчлененкой.

Я осторожно потянул Мизуки за рукав, подавая знак уходить. Мы скользнули обратно в вентиляцию, бесшумно, как тени забытых предков.

Только когда мы оказались за периметром поместья, я позволил себе выдохнуть.

– Ну и хмырь этот Голиаф, – проворчал я, отряхивая худи от пыли. – Читерство в чистом виде. Мезинцев вкачал в него столько химии, что он теперь наполовину периодическая таблица Менделеева.

– Елисей-сан, это цто-то другое, – Мизуки была бледнее обычного, её глаза лихорадочно блестели. – Его плоть… она мертвая и зивая одновременно. Твой нож… ты уверен, цто он пробьет такую скуру? Он зе поцти как Курганный Мертвяк, только быстрее и с мозгами.