Текст книги "Течет река Эльба"

Автор книги: Алексей Киреев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 15 страниц)

ГЛАВА ВТОРАЯ

Василий Григорьевич Цинин нажал кнопку, и через минуту дверь в кабинет открылась, вошел дежурный.

– Пригласите, пожалуйста, старшего лейтенанта Вилкова.

Цинин встал из-за стола, прошелся по кабинету, выглянул в окно. На дворе буйствовала весна. В саду цвели вишни и яблони. Тихий ветерок срывал лепестки с деревьев, и они, кружась в воздухе, мягко опускались на газон, похожий на белоснежное покрывало.

Цинин открыл окно. Вместе с лучами солнца в кабинет ворвался аромат весны, запах меда. Василий Григорьевич глубоко вздохнул, подумал: «Весна, май... Который это уже май после нашей победы? Седьмой? Эх, время, время! Бежишь ты неумолимо, и все вперед, вперед. В мае сорок пятого, когда грохотали орудия и кончалась война, так же буйно цвели черемуха, сирень... Но воздух был вперемешку с пороховым дымом, с запахом тротила.

Победа! Победа! Как радовались этому слову люди, как они обнимали друг друга в те майские дни. Тогда казалось, что борьба окончилась надолго, может быть навсегда, и можно жить спокойно. Но вышло гораздо сложнее: без отдыха, без передышки многие пошли в новый бой, тайный, такой же опасный, как во время войны. Германия разделена на зоны. Здесь образовалось народное государство – Германская Демократическая Республика. Там – совсем другое: у власти капиталисты остались. Козни строят против своих же, восточных, немцев. И нас, русских, не щадят, подсовывают таких «друзей» – держи порох сухим.

Цинин отдернул занавеску, посмотрел на карту, провел карандашом по ниточке, обозначавшей границу. «Тут проходит граница двух миров, – подумал он. – И очень удобно работать в ГДР западной разведке: всю территорию можно пересечь за несколько часов. Утром агент – в Лейпциге, вечером – в Западном Берлине. Ищи-свищи ветра в поле».

В кабинет постучали.

– Войдите!

– Старший лейтенант Вилков прибыл по вашему приказанию.

– Давненько мы с вами не виделись. – Цинин протянул Косте руку. – Садитесь, пожалуйста.

Василий Григорьевич и сам сел в кресло.

– Как живется, Константин Петрович? – спросил Цинин и пододвинул Вилкову пачку папирос. – Курите.

– Спасибо. – Костя взял папиросу, но не закурил. Он положил ее на край стола на суконную зеленую скатерть.

– Радиостанция, говорят, неплохо пищит, – пошутил Цинин. – Мне недосуг слушать, но народ доволен. Особенно концертами по заявкам.

– Письмами заваливают, – сказал Костя. «Голубку» десять раз на неделе крутим.

– Крутите, крутите, Константин Петрович. Эта «Голубка» полезна. Приносит людям радость, наслаждение. Шульженко поет? – спросил Цинин.

– Она. И так задушевно, товарищ генерал.

– Люблю эту актрису. И кажется, голос-то небольшой, а прямо за сердце берет. Ничего, брат, не попишешь – искусство! «Голубка» эта не вредна, – повторил свою мысль Цинин. – Вредны другие «голубки», Константин Петрович, которые с той стороны прилетают, – красненькие, беленькие, голубенькие, фиолетовенькие.

– Листовки? Засылают, гады, – мрачно сказал Костя. – И к нам попадают.

– В этом-то и беда. Мы уже поручили комендантскому взводу собирать утречком.

– Контрмеры нужны, товарищ генерал. – Вилков взял папиросу. – На атаку атакой отвечать.

– Кое-что предпринимаем. Наступление, как известно, лучшее средство обороны. Но все это между прочим, товарищ Вилков. Это сейчас, пожалуй, не главное. Когда есть радио и начинает входить телевидение, листовки становятся рудиментом. Правда, при одном условии... – Василий Григорьевич вынул из стола пачку листовок. – Если наши недруги не будут применять такие средства доставки листовок, как агитационные мины, воздушные шары, гондолы...

– Даже шары и гондолы пустили в ход?! – воскликнул Костя.

– По воде и воздуху. Ветер в нашу сторону – и пускают: прибьет, мол, где-нибудь. Вот эту пачку выловили сегодня. А вчера шары пускали. – Цинин бросил на стол свертки. В них были листовки, белоэмигрантская газета «Посев». – Главное сводится сейчас вот к чему. – Он швырнул свертки в угол. – Здесь, в городе или где-то поблизости орудует группа агентов, во главе ее стоит, видать, матерый разведчик. Она-то и проводит, очевидно, всю эту работу. Немецкие товарищи попросили помочь нащупать эту группу и обезвредить ее. – Генерал вышел из-за стола. – Мне доложили, что на следы этой группы случайно напали вы. Хоть вы и не разведчик, но все же...

– Товарищ генерал. – Костя встал, но Цинин сделал жест, чтобы он сидел, – Боюсь, что мои наблюдения отрывочны и недостаточно глубоки, но я постараюсь.

– Прошу, прошу вас, Константин Петрович. – Цинин сел напротив Вилкова.

Костя рассказал, как он познакомился с эмигрантом Николаем Сидоркиным по кличке Кока, как встретился с ним, как потом в ресторане «Грот» познакомился с девушкой по имени Вальтраут, которая живет в Восточном Берлине.

– В «Гроте» какой-то фотограф снимал танцующих и нас, конечно, сфотографировал, – докладывал Костя, – Кока убедил меня: мол, это для фотоателье, для рекламы.

– Можно ожидать, что эти снимки сыграют свою роль, – вставил генерал.

– Несколько раньше я встречался с Кокой еще раз. В гасштете «Добро пожаловать», за городом. Я был на охоте, зашел в гасштет перекусить, там был и Кока, с ним еще несколько немцев. Сидели, разговаривали. С хозяином у меня старая дружба – давно охочусь в тех местах и захожу к Петкеру.

– Вы там пили?

– Выпил, товарищ генерал, пива.

– И этот факт, очевидно, взят на заметку?

Костя попросил разрешения закурить.

– Курите, – сказал Василий Григорьевич.

Костя прикурил от зажигалки, затянулся, разогнал ладонью дым.

– Думаю, что да. Потом я опять видел Вальтраут.

– Фотокарточка есть? – спросил генерал.

– Вот она, красавица с мушкой на щеке! – Костя вынул из внутреннего кармана кителя карточку Вальтраут. Генерал внимательно посмотрел на фотоснимок, нажал кнопку, вызвал дежурного.

– Сделайте несколько копий и верните мне. Продолжайте. – Цинин подпер подбородок ладонью. – Я слушаю.

– Потом Вальтраут как бы нечаянно уронила карточку: на ней мы сняты вместе. Говорит, вручил ее Кока. Я попросил подарить карточку. Она отказала: «Пусть, мол, лежит вот здесь. Вы будете всегда рядом со мной». – И положила фотографию в сумочку.

– Вы не настаивали, чтобы она все же подарила вам фото? – спросил генерал.

– Нет, я поцеловал ее в щеку и попросил фотографию, где она снята одна: на память, мол.

– Хорошо.

– Ну вот: потом я старался ее напоить покрепче, спрашивал о друзьях-товарищах. Она захмелела, положила голову мне на плечо и сказала: «Эх, Коста, Коста, нет у меня настоящих друзей-товарищей. Ты у меня один-единственный, простой, сердечный. С тобой можно пошутить, посмеяться... А эти что? Кока... Ты знаешь ведь Коку – подонок, прихвостень. Служит, как пес, одному гаду». «Кому же?» – спросил я осторожно. Вальтраут улыбнулась, ответила: «Тебе все равно. Ведь ты его не знаешь». – «А может быть, знаю, Вальтраут». – «Есть тут один гад. Рядом с ним всегда блудливая кошка. Тощая, сухая как выдра. Противно даже имя называть». Вальтраут повернулась ко мне, взяла за руки и сказала: «Коста, дорогой Коста, увези меня отсюда. Хоть на край света увези. Тошно мне здесь, ой, как тошно».

– Расчувствовалась...

– Я успокоил ее, походили по скверику, проводил на вокзал. А спустя неделю снова встретился.

– Как она выглядела? – спросил Цинин.

– Была весела, жизнерадостна, сыпала поговорки, пословицы. Она очень любит русскими пословицами щегольнуть. Смешно так. Например, говорит: «Ты мне нужен, как собаке вторая нога», «Я сяду в твои сани, а ты в мои не садись».

Василий Григорьевич воскликнул:

– Черт возьми, видать, прошла школу!

– Вальтраут щебетала, как птичка, а когда выпила, опять загрустила, будто ее подменили. И снова начала плакаться, горе изливать: «Не жить мне здесь, Коста, увези меня. Понимаешь, не могу переносить морду этого гада, его моргающий глаз, его потаскуху». «Ты что влюбилась в кого-нибудь? – спросил я ее. – Скажи, я, может быть, помогу, утешу». «Влюбилась! – с вызовом ответила она. – Он лезет, а я его гоню прочь, моргалика. Влюбилась! Он, гад, купил меня, купил... И теперь пользуется мной, как...»

– Имя так и не назвала? – спросил генерал.

– Выпила еще немного, успокоилась и заплакала. И носом, как девчушка, зашмыгала, ладонью слезы вытирает, – рассказывал Костя. – Я сказал ей: «Да перестань же ты кваситься, возьми себя в руки». А Вальтраут, как будто опомнившись: «Коста, он тебя хочет видеть. Просил меня познакомить с тобой». «Кто это загадочный «он»?» – спросил я ее. Она ответила: «Ты его не знаешь, Куртом зовут». «Куртом! – воскликнул я и спохватился. – Ах да, Куртов в Германии хоть отбавляй, – добавил я тут же. – После войны встречал одного Курта, интересный, говорю, человек, в плену у нас был, многое там понял, узнал и теперь мастером на заводе работает». «Не тот Курт, – сказала Вальтраут. – Этот на другом специализируется, он торгаш. Покупает и продает, продает и покупает».

– Ну и вы дали, разумеется, согласие на встречу? – спросил Цинин.

– Посоветуйте, товарищ генерал. Согласие-то я дал, но, если ошибся, можно еще все исправить. Время есть. Встреча в гасштете «Добро пожаловать», у Петкера.

Генерал потер переносицу, подошел к окну.

– Солнце, Константин Петрович, солнце... И май, черт возьми! Семь лет, как отгремела война. Семь лет! Мир, покой, пчелки с цветка на цветок порхают. Благодать!

– Верно, как под Новгородом, – ответил Костя. – Только у нас липы цветут буйно.

– А нам вот приходится задачу решать со многими неизвестными. Сейчас бы на лодку да вокруг города! – воскликнул Цинин. – Недавно с комендантом Каревым катер испытали. Стрела! – Генерал повернулся к Вилкову. – Так вы говорите, встречаться или не встречаться с Куртом?

– Я готов выполнить любое указание.

– Встречаться, Константин Петрович, непременно встречаться. – Генерал подошел поближе к Косте. – По-моему, в наших руках ниточка, которая должна привести к цели. Вы должны осторожно, как можно осторожнее, сыграть свою роль. У вас есть козырь – вы работаете на радиостанции. Они на это клюнут. Радиостанция, несомненно, интересует многих... Входите в доверие, слушайте, запоминайте, анализируйте, сопоставляйте.

– Постараюсь, товарищ генерал. – Костя опустил руки по швам.

– Скажу вам по секрету. На этого Курта у нас уже кое-что есть. Немецким друзьям сообщили. Но ваша информация, очевидно, будет решающей. – Цинин шагнул к столу. – Ну, до свидания, до скорой встречи.

За гребнем небольшой высотки только что скрылось солнце, оставив на прозрачно-голубом небе широкую полосу зари. На небе – ни облачка, кажется, над округой повисла бездонная чаша, испещренная светлячками-звездами.

Лес, подступавший к самому гасштету «Добро пожаловать», стоял молчаливый, притихший. Всего лишь час-полтора назад здесь на все лады щебетали птицы – черные дрозды, проворные синицы, маленькие серенькие длиннохвостки, дятлы. А теперь – тишина.

Пуст и неуютен гасштет Петкера «Добро пожаловать». Он бывает таким по понедельникам, в выходной день. В залах пахнет никотином, прокисшим пивом. Высоко под потолком тлеет прикрытая абажуром электрическая лампочка, а в углу теплится ночничок, похожий на церковную свечку.

Полумрак придает залам таинственность, настороженность.

Костя вошел в гасштет и оторопел: необычайность обстановки напугала его. Он ожидал, что войдет, как всегда, в веселые, наполненные музыкой и шумом залы, его встретит радушный Петкер, предложит столик, а тут – мрак, притаившийся в углах, опущенные, словно забрала, жалюзи и противный запах.

– Пройдите сюда, Коста. – Вдруг перед Вилковым вырос Кока и повел его за собой. – Сегодня выходной, мы собрались маленькой компанией у нашего любезнейшего Петкера. – Кока открыл дверь, и Костя вошел в просторную комнату, освещенную ночником-негритенком, усевшимся верхом на золотой рыбке. Вокруг стола – Курт Ромахер, Марта и Петкер. Курили сигареты, и дым плохонького табака резко ударил в ноздри.

– Свет экономит Петкер, – сказал Вилков, подходя к Курту. – О, оказывается, мы давно знакомы! Приветствую вас, товарищ Ромахер.

Курт протянул руку Вилкову, проговорил:

– Да, старый друг – лучше новых двух, – так бы сейчас сказала милая Вальтраут.

– Она мастер на поговорки, – подтвердил Костя. – Неистощимый кладезь. А почему ее нет? – спросил он у Коки.

Кока покачал головой:

– Жаль, но ее не будет. Заболела Вальтраут.

– А я было настроился провести вечер в ее компании, – сказал Вилков. – Давненько не виделись, соскучился.

– Такая обворожит, – заметила Марта, покуривая сигарету. – Пампушечка с мушкой на щеке.

Костя поцеловал Марте руку, затем направился к Петкеру, крепко стиснул его пухлую маленькую ладонь.

Курт предложил Косте сесть, пододвинул сигареты. Вилков достал «Беломорканал». Все дружно потянулись к пачке. Даже некурящий Кока и тот решил попробовать русский табачок.

Петкер, затянувшись, посмотрел на Вилкова:

– Хорош, Коста, табачок, очень хорош.

– В Крыму и на Кавказе растет, – сказал Костя. – Люблю ленинградскую фабрику, московский «Дукат» кашель вызывает.

– Знаешь толк в папиросах, Коста. А вот разбираешься ли ты в винах, камрад? – Петкер мелкими шажками засеменил к серванту, вынул бутылку с красивой этикеткой, вручил Косте. – Отгадай, чье вино?

Вилков долго смотрел на бутылку, крутил в руках, заглядывал на пробку, донышко, прищурив глаза, всматривался в надписи на этикетке. Прочитал, воскликнул:

– Шампань!

– Угадал, Коста. – Петкер взял у него бутылку, с шумом открыл ее, разлил вино в приготовленные Мартой фужеры. – За то, что ты угадал, Коста, выпьем настоящего шампанского.

– За всех, – поднял бокал Костя и выпил.

– Ну что? – спросил Петкер.

– Хорошее, – ответил Костя. – А вы наше шампанское не пробовали?

– Не приходилось, – ответил за всех Кока.

– Не уступит французскому, – продолжал Вилков. – Несколько медалей имеет. Выпьешь, по телу теплота растекается. А «Цимлянское игристое» пили? Нет? Много потеряли. Тоже с медалями. Нальешь в фужерчик, так и играет.

– Давай еще по одной, – сказал Курт.

– Если под сосиски, то давай, шеф, – махнул рукой Костя.

Марта помогала Петкеру накрыть стол. Она принесла с кухни тарелку сосисок, маленькие картонные тарелочки, горчицу.

– Налей, Курт, – попросил Петкер Ромахера.

Курт ловким движением пододвинул к себе бутылку, обхватил ее сухими длинными пальцами, шутливо перекрестился, сказал:

– Дай бог, чтоб этот фаустпатрон был не последним.

Все засмеялись, знали, что такие бутылки русские называют фаустпатронами, и это было приятно Вилкову.

– Есть еще, Курт, не стесняйся, лей по полной.

Вечер, как думал Вилков, начался неплохо. Он выпил, довольно крякнул, густо намазал сосиску горчицей, положил в рот, шумно выдохнул.

– Эх, по-русски приготовили, – сквозь слезы сказал Костя и полез за платком. Марта, зная об этом подвохе, быстро подбежала к Вилкову, схватила за голову, повернула лицом к себе.

– Давайте я подую в ваш милый носик, Коста. – Она начала усиленно дуть в лицо, Вилков довольно мотал головой, держа Марту за руки, другие в это время шутили:

– Надувай его, Мартик, надувай.

– Не лопнет, Коста, не лопнет.

– Целуй ей ручки, Коста, она этого хочет.

– Ха-ха-ха!

Костя поцеловал руку Марты, Курт деланно нахмурился, крикнул:

– Обер-лейтенант, вызову на дуэль!

– У русских тоже есть опыт, – отшутился Костя и отпустил руки Марты.

– Ага, струсил! – подбежал к Вилкову Кока. – Струсил?

– Кто, я? – отстранил его Костя. – Отмерь двенадцать шагов. И к барьеру! – Вилков встал и указал Курту, куда пройти.

– Давайте мировую, – подняла бокал Марта. – Будем считать, что дуэль окончилась вничью.

Костя подошел к чучелу ворона:

– Говоришь, Петкер, украшает твое житье-бытье? – Вилков щелкнул по клюву.

– Украшает, Коста, украшает. Да ты садись, садись. – Петкер взял Вилкова за плечи и подвел к столу.

– Ворон – это чепуха на постном масле. Костя и на медведя ходил, на куропаток, на кабана. О, кабан хитрый зверюга. И страшный. Рассвирепеет – хана. Без прописки – на тот свет.

– Что, и на кабана приходилось? – спросил Курт.

– Кабан, братцы, страшная зверюга. У-у-у, такая страшная – мурашки по коже. Я охотился, Курт, и не где-нибудь, а вот в этих местах. В этом лесу охотился. – Костя прикурил от спички, бросил ее в пепельницу, сунул коробок в карман. – Пошли мы на уток. С дружком одним. Не охотник, а так себе. Ружьишко у него еще допотопных времен – курковое. Идем, вдоль канала идем. Смотрим, утки. Черным-черно. Чтобы не соврать, сотни две с половиной. Нет больше, сотни этак три. Ну, зарядили ружья «тройкой» – это дробь утиная, начали подкрадываться. Метров двести почти ползком подбирались. До уток – рукой подать. Слышно, как они плещутся, покрякивают от удовольствия. – Костя заметил, что папироса погасла, протянул руку к Ромахеру, попросил: – Дай, Курт, прикурить... Но тут мой дружок как крикнет: «Костя, смотри!» Посмотрел я и глазам своим не поверил. Из лесочка бежит огромный кабан-секач, а за ним – маленькая черненькая такса: «тяв-тяв», «тяв-тяв». Кабан, конечно, огрызается. Но она, проказница, такая юркая, что просто диву даешься – шмыг ему под брюхо, шмыг еще. Не верите? Честное слово охотника! Шмыг, значит, ему под брюхо, хвать его за ляжку и опять: «тяв-тяв», «тяв-тяв».

– Как в басне: «Ай, Моська, знать, она сильна, коль лает на Слона», – вставил Кока. – Я эту басню с детства помню.

– Ты прав, как в этой самой басне. – Костя толкнул Коку в плечо и расхохотался. – А кабан действительно был со слона. Ну, не со слона, а с нашего «москвича» наверняка, знаете нашего «москвича»? Секач был!.. Клыки у него – во-о. – Костя показал рукой. – Глазищи кровью налились от злобы: такая, мол, маленькая, а больно кусает. Бежит, бежит секач – и прямо на нас. Только канал разделяет. И это; слава аллаху, хорошо. Безопасно. Когда раненый кабан бежит на человека – все, хана, без прописки – на тот свет.

Залегли мы. Я кричу дружку: «Перезаряжай «восьмеркой»!» Дробь такая, кабанья. Он только глазами хлопает: «Нет, мол, у меня «восьмерки». Ничего себе, собрался на охоту! Говорил я вам: не охотник, а пустое место. Тогда я заряжаю в оба ствола «восьмерку». Лежим, ждем. Утки раз – и взлетели. Значит, думаю, зверюга к каналу подошел. Высунул я голову из-за бугра – не видно. Может быть, обратно повернул? Какое там обратно!

Костя посмотрел на Курта, продолжал:

– Какое там обратно, Курт! Нежданно-негаданно секач вырос прямо перед носом моего дружка да как чихнет. Тут, конечно, у моего дружка душа в пятки. Закрыл он от страха глаза – ни дыхнуть, ни охнуть: все, мол, хана, без прописки – на тот свет. Но тут он все же опомнился немного, нажал на крючок – ружье ахнуло прямо под ноги секачу.

– Ха-ха-ха, – захохотал Курт. – В самом деле стрелок дрековый.

– Курт смеется, а ведь я ни капельки не вру, честное слово охотника, – сделал серьезный вид Костя. – Значит, как ахнет под ноги секачу, но тот, дьявол, только презрительно фыркнул и пошел наутек. Вот тут-то и вступил в свои права я. Приподнялся на колено, прицелился, выстрелил. Попал. Кабан юлой завертелся на месте, оборотов десять дал – и опять наутек. Снова прицелился – бабах. Попал. Опять, стерва, завертелся юлой и скачками пошел по полю. Вдогонку выпалил еще два раза – хоть бы что. Побежал я за секачом. Тяжело. Ноги вязнут в пашне. Сбросить сапоги? Холодно. Вот как был, так и бегу за ним. Смотрю, в стороне два камрада работают, земляки ваши. Увидали кабана – тоже за ним. Один камрад с железной лопатой. Наперерез так и бегут. «Ну, – думаю, – зря они это делают. Сомнет он их. Ведь озверел секач-то». И гляжу, кабан с ходу налетел на одного камрада, подмял его под себя и начал своими клычищами, как мячик, подбрасывать. Раз подбросил, другой, третий. Подбежал второй камрад – и лопатой, лопатой, зверюгу, по башке. Да острием, да острием. Очумел, видать, секач, повертел своей мордой, злобно рявкнул и побрел к лесу. Тут-то я его и настиг. Выстрелил. Кабан упал, дернулся несколько раз – и на жаркое.

– А как же тот камрад? – спросила Марта, слушавшая Костю с открытым ртом.

– Помял он его, но не очень. Подошли ко мне, завалили мы кабана в телегу и отправили в гасштет Петкеру. До сих пор спасибо говорит: выручил, мол. Не так ли, Петкер?

– Так, Коста, так: отменные были котлеты из кабана.

– А как дружок ваш себя чувствовал? – спросил Кока.

– Что с ним? – Костя повернулся к Коке. – Ничего. Только заикаться стал.

– Ведь заливаешь, Коста? – сквозь смех спросил Курт. – Охотники любят заливать.

Но Костя будто не расслышал вопроса.

– Может, за это бок-бир? – спросил Петкер. – Как, Курт?

– Меня можно не спрашивать, шеф, – ответил Ромахер, – какой вечер без пива.

– «О, черт пузатый, ерша хочет подсунуть», – подумал Костя и вслух сказал:

– Я не против, давай, Петкер, пить так пить, гулять так гулять. – Вилков сделал паузу, посмотрел на Ромахера: – Хоть здесь душу отведешь. Дома «Бурковкой» довольствуюсь.

Курт прислушался к словам Вилкова, спросил:

– Что такое «Бурковка»? Не понимаю.

– Поймешь, если попробуешь, – ответил Костя. – Знаешь, что такое сельтервассер?

– Конечно! – воскликнул Вурт.

– Так вот, «Бурковка» – это и есть самая настоящая сельтервассер, а по-русски газированная вода.

– Но почему «Бурковка»? – не унимался Курт, делая вид, что не знает, почему так называют газированную воду.

– В честь полковника Буркова окрестили. Знаете такого?

– О, как не знать!

Костя нахмурился:

– Посадил он нас всех на «Бурковку» – и хоть бы хны...

Вилков заметил: Курт внимательно слушает его. Под левым глазом Ромахера мелко-мелко забился тик. «Нервничает, гад, – подумал Костя. – Замкнется, как улитка, или расколется?»

– Это плохо, Коста, – сказал Ромахер. – Как же так?

Костя присел рядом с Ромахером, перевел разговор:

– Ты воевал?

– Воевал, отступал, – уклончиво ответил Курт. – Война кончилась, застрял в этом городе.

Марта здруг крикнула:

– Коста, хватит говорить! – Она наполнила бокалы.

Ромахер осторожно настраивал Костю на прежний разговор. Вилков, как бы вдруг протрезвев, спросил:

– Слушай, а почему это тебя интересует, Курт?

– Все, что говорит Коста Вилков, меня очень интересует.

Вилков встал, сделал шаг от Ромахера.

– Ты мне брось, – погрозил он пальцем. – Ты что, всерьез или шутишь?

– Всерьез, Коста, конечно, всерьез. – Ромахер тоже встал, сунул руки в карманы, улыбнулся: – Петкер, включи магнитофон!

Вилков растерянно посмотрел на Ромахера. Магнитофон зашипел, потом послышалось, как Кока встретил Костю, как Вилков здоровался с Куртом, Мартой, Петкером.

Ромахер крикнул:

– Это несущественно, пропусти.

Заклюкал, засвистел магнитофон: Петкер искал место разговора Кости с Куртом. И вот в динамике раздалось: «Посадил нас всех на «Бурковку» – и хоть бы хны...»

– Что это значит, Курт? – резко спросил Вилков.

– Забава, Коста! Петкер купил магнитофон, вот и пробует.

– Зачем же? – насторожился Вилков.

– Петкер коллекционирует голоса друзей. Ты не хочешь услышать свой голос? Так мы сейчас...

– Сотрите. – Костя рассердился. – Не дай бог дойдет до моего начальства. Штаны спустят.

– Боишься? – Курт махнул рукой, и Петкер, закрыв магнитофон, вынес его в другую комнату.

Ромахер, чтобы разрядить обстановку, поднял бокал:

– Давайте выпьем. Коста, кажется, спешит домой. За друга Косту.

...Вилкова проводили до тропочки, что идет вдоль канала в город. Ему хорошо знакома эта стежка, не раз ходил он по ней на охоту. Постояли немного, посмотрели на выползающий из-за леса месяц.

– Луна! – воскликнул Ромахер.

– К счастью – справа всходит, – ответил Костя.

– Доберешься сам или подбросить? – спросил Курт.

– Дойду. Хмель выветрить надо. Ну, бывайте. – Вилков повернулся и зашагал по тропинке. В груди его часто билось сердце: «Немедленно к Цинину»…

– Василий Григорьевич здесь? – спросил Костя. – Доложите.

Дежурный вошел в кабинет и тут же вернулся с Цининым.

– Товарищ генерал... – Вилков приложил руку к фуражке.

Цинин шагнул ему навстречу, придержал руку.

– Ну как? – Генерал дал знать дежурному оставить их. – Можете вкратце доложить?

Вилков, наморщив лоб, сказал:

– Попытаюсь, товарищ генерал.

Костя присел в кресло, Василий Григорьевич – напротив. Так они и просидели вдвоем до самого утра. Вилков подробно рассказывал о встрече с Куртом, а Цинин слушал его, не перебивая.

За окном уже рассвело. В саду защебетали птицы. Солнечные лучи, выскользнув из-за небольшой тучки, пробились между шторами. Желтые зайчики, отразившись от стекла, что лежало на столе Цинина, присмирели на стене. Генерал поднял усталые глаза.

– А не переигрываете вы с этой Вальтраут, Константин Петрович?

– Не знаю.

– Смотрите, вы ведь, так сказать, не профессионал...

– Постараюсь, чтоб было все хорошо.

– Ну ладно, Константин Петрович. Отдыхайте. Будьте, однако, начеку. Может быть, понадобятся дополнительные сведения.

– Можно идти? – Вилков встал.

– Спасибо за службу, товарищ Вилков. – Генерал взял Костю за плечи, посмотрел ему в глаза.

Вилков, смущаясь, тихо ответил:

– Благодарю вас, товарищ, генерал.

– Идите отдыхайте. – Генерал вместе с Вилковым вышел на крыльцо. – Отвезите Константина Петровича домой, – сказал Цинин дежурному.

Василий Григорьевич вернулся в кабинет, набрал номер телефона Отто.

– Отто? Говорит Василий. Вы еще мучаетесь, как я погляжу?

– Мучаюсь, – ответил Отто.

– Так давайте мучиться вместе. Я хочу к вам подскочить. Не возражаете?

– Буду рад вас видеть.

Цинин сел в машину и, чтобы не привлекать к себе внимания, закоулками добрался до здания народной полиции.