Текст книги "Течет река Эльба"
Автор книги: Алексей Киреев
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 15 страниц)
– У меня есть план, друзья. – Курт оживился. – Шестнадцатого июня ты, Макс, перейдешь на ту сторону и ровно в восемнадцать часов выпустишь шары с листовками. В них будет призыв к народу.
– Яволь, Курт! – Макс встал, вытянулся по-военному.
– Ты, Марта...
– Да, майн херц.
– Тебе поручаю выступить на первом же митинге на студии. Речь – в поддержку порядков, которые будет устанавливать «мистер Икс».
– Конечно, майн херц.
– Вальтраут!
– Слушаю вас.
– Тебе особое задание, фрейлейн с мушкой на щеке. – Курт подошел к девушке.
– Спасибо за доверие.
– Будешь моим связным. Смазливая, ты пройдешь через все кордоны. К тому же поговорки – ключ к русскому сердцу. Не так ли?
Вальтраут парировала:
– Помню. «Пятая спица в колесе». – И обратилась к Курту: – Шеф, а смогу ли я?
– Сможешь, сможешь, фрейлейн. – Курт похлопал легонько по пухленькому подбородку Вальтраут.
Ромахер надел пиджак, сказал:
– Все, друзья. Налей, Петкер, еще по одной. Выпьем за желанного «мистера Икса», который вот-вот постучится...
В это время и в самом деле раздался стук в дверь, что была с черного хода. Ромахер насторожился. Все присмирели. Стук повторился. Курт, вынув пистолет, неслышными кошачьими шагами подскочил к Петкеру, шепнул: «Выйди, спроси кто?» Петкер, взяв переносную лампу, направился в коридор. Вальтраут следила за каждым движением Курта. Она сделала несколько шагов к Ромахеру, тот зло остановил ее властным движением.
– Кто тут? – спросил Петкер, когда в дверь снова постучали.
– Это я, дядюшка, твой племянник.
– Кто?
– Не узнаешь, что ли, дядя? Да это же я, Ганс, племянник. Открой. В гости нагрянул.
– Погоди же ты, проказник, и впрямь я тебя не узнал. – Петкер отодвинул засов, дверь моментально распахнулась, и что-то тяжелое, массивное опустилось на голову хозяина. Лампа вылетела из его рук. Петкер ткнулся лицом в угол.
Одновременно несколько человек вбежали в гасштет. Курт прицелился, хотел выстрелить в высокого парня. Ромахер узнал его: всего лишь несколько минут назад он играл на рояле. Но Вальтраут так резко и неожиданно ударила по пистолету Курта, что выстрел пришелся в настольную лампу. Абажур и лампочка разлетелись вдребезги. Вальтраут успела увидеть, как в комнату Петкера вслед за немецкими товарищами ворвался Костя Вилков. Он ожидал ее возле гасштета и, услышав выстрел, пришел на помощь.
– Стой! – закричал что есть силы Вилков и с пистолетом бросился на Курта. Другие навалились на Макса и скрутили ему руки.
– В машину! – крикнул кто-то.
Темноту прорезал луч карманного фонарика, выхватил на полу две фигуры – Костю и Курта. Ромахер прижал Вилкова к ковру. Прицелившись, Курт выстрелил на свет фонарика. Воспользовавшись заминкой, Костя собрал силы и резко поддал ногой Курту в грудь. Ромахер отлетел на несколько метров в сторону, как кошка, вскочил на подоконник, ударил каблуком в окно. На минуту он задержался в проеме. Вилков бросился к окну. И тут же перед его глазами вспыхнула радуга. Костя пошатнулся и опустился на пол.
– Свет, включите свет! – раздался требовательный голос, и одновременно замигали несколько карманных фонариков. – Найдите выключатель! Дайте свет в комнату! – командовал все тот же голос.
Ввели Петкера. Дрожащими руками он нащупал выключатель.
– Обыскать помещение! – приказал капитан, а сам бросился к окну и наткнулся на Вилкова.
– Обер-лейтенант?
Вилков молчал.
– Обер-лейтенант, вы слышите меня?! – Капитан осторожно повернул к себе лицо Вилкова: из левого уха Кости брызнул фонтанчик крови. – Немедленно в машину – и в госпиталь! – приказал капитан и побежал в зал.
Навстречу ему вели женщину. Это была Марта.
– О, приятная встреча! – воскликнул капитан. – Вальтраут, под арест ее!
Марта, презрительно скривив губы, произнесла:
– Так вот ты какая, фрейлейн с мушкой на щеке.
– Иди, иди! – зло ответила Вальтраут. – Ты сыграла последнюю роль, актриса.
– И этого возьмите. – Капитан показал на Петкера. – А на гасштет наложите печать.
– Сделаем, товарищ капитан, – ответил блондин. – Жаль, главный ушел... И русский обер-лейтенант...
Капитан посуровел:
– Достанем косоглазого, на дне моря найдем. А русский... Может быть, выживет...
Светало, когда машина скрылась в лесу. Они мчались по просеке, по которой сегодня шли в гасштет «Добро пожаловать» Костя Вилков и фрейлейн Вальтраут. Она сидела в машине вместе с капитаном, тихонько плакала и мысленно, как молитву, твердила одни и те же слова: «Ты выживешь, Костя, обязательно выживешь. Ты должен, Костя, выжить. Обязательно выжить...»
Но Костя не выжил. Новый свежий холмик прибавился в городе на кладбище русских, а над холмиком – простой, из фанеры, обелиск, который венчала маленькая железная красная звездочка. На обелиске обыкновенная надпись: «Старший лейтенант Вилков Константин Петрович. Погиб смертью храбрых при оказании помощи немецким друзьям».
Теперь возле этого свежего могильного холмика часто встречаются два человека – седой, почтенный генерал Василий Григорьевич Цинин и молодая женщина Вальтраут Штумме. Они кладут на холмик красные гвоздики и молча уходят каждый своей дорогой, чтобы, может быть, завтра здесь встретиться вновь. У этой могилы с обыкновенной надписью: «Старший лейтенант Вилков Константин Петрович. Погиб смертью храбрых при оказании помощи немецким друзьям».
ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ
В середине июня в воинские части, расположенные в Германии, прибыла комиссия из Москвы. Ее возглавлял маршал авиации Разговоров, которого помнили по боям под Курском, а потом в Прибалтике. В войсках его любили и знали: человек он толковый, интеллигентный, обходительный. С ним приехал и представитель Главного политического управления генерал Прошин – фронтовик, тоже исколесивший много военных дорог.
Комиссия разбилась на группы и начала работу в разных гарнизонах. Разговоров и Прошин приехали к авиаторам, в полки Крапивина и Петрова. С ними прибыл полковник, черноволосый, курносый, с оспинками на круглом лице.
Подполковник Крапивин выстроил полк для представления маршалу, но тот, приняв рапорт, приказал заниматься по своему плану, пригласив на беседу лишь офицеров.
Чтобы не терять времени, собрались прямо на аэродроме, в просторном ангаре. Здесь стояли простенькие самодельные скамейки, врытый в землю дощатый стол. Все это сделано на скорую руку, чтобы на случай непогоды собирать людей и иметь возможность с ними поговорить.
– У вас, как на фронте, – сказал маршал. – По-походному. – Он снял фуражку, бросил ее на стол, расправил усы. – Правда, бывало, такие помещения комфортом считались... – Маршал обвел рукой ангар. – А теперь, наверное, скучновато живется в этих хоромах. А?
– Живем – не тужим, товарищ маршал. – Встал лейтенант Веселов.
– Не тужим, значит?
– Это же авиация, – вставил Прошин. – Вперед и выше – хлебом не корми.
– Да. Как летаете, старший лейтенант? – спросил маршал Веселова и подошел к нему поближе.
– С частушками, товарищ маршал, – ответили за Веселова.
– Как, с частушками? – поднял брови Разговоров.
– Стихи я люблю, товарищ маршал. – Веселов смутился.
– Это хорошо. Стихи сродни авиации. Я тоже люблю стихи. Знаете, такие крылатые, изящные, чтобы с губ срывались. Помните, у Блока:
Ты и во сне необычайна.
Твоей одежды не коснусь.
Дремлю – и за дремотой тайна,
И в тайне – ты почиешь, Русь.
– Я больше Маяковского читаю и Есенина иногда.
– Частушки и Маяковский! – удивился Разговоров. – Совместимо ли это, молодой человек?
– У него совмещаются, товарищ маршал, – сказал Крапивин. – Особенно на сцене.
– А летает, значит, неважнецки? – обратился к Крапивину Разговоров.
– И тут он на высоте. Разрешите доложить, вместе со старшим лейтенантом Новиковым старший лейтенант Веселов приземлил разведчика.
– Того самого... Витта?
– Так точно, товарищ маршал! – Крапивин козырнул.
– Молодцы! – Разговоров подошел к Веселову, пожал ему руку. – А где же товарищ Новиков?
– Он, к сожалению, в госпитале, на обследовании.
– Передайте и ему спасибо. – Маршал повернулся к Крапивину. – Да таких орлов надо на руках носить. Отметили, наградили?
– Отметили, в приказе благодарность объявили.
– Не маловато ли Михаил Михайлович, как, по-твоему? – обратился Разговоров к Прошину.
– К ордену надо бы представить. Товарищ Крапивин, напишите представление.
– Слушаюсь.
– А могут ли летать другие, как Веселов и Новиков? – Разговоров вернулся к столу.
Крапивин доложил:
– Могут, товарищ маршал. Днем и ночью, в любых условиях.
– На каком потолке работаете? – Разговоров вникал в дело профессионально.
– На разных, товарищ маршал, – ответил Крапивин.
– Значит, и на низких высотах умеют перехватывать?
– Витта на низких приземлили.
– Это хорошо, значит, в ногу с жизнью идете. Практика показала – низкие цели обнаружить и перехватить трудно. И тот, кто учится этому, заслуживает похвалы.
Крапивин приободрился: «Значит, не зря старались».
– Вот мы и перешли к делу, – сказал маршал и присел на скамью. Он положил свои загорелые жилистые руки на стол, немного подумал и продолжал:
– А дело-то, по которому мы к вам приехали, совсем не простое, товарищи. – Разговоров внимательно посмотрел на летчиков. – Вы, наверное, слышали о так называемом дне «мистер Икс». Вас, очевидно, информировали. Кое-что слышали, говорите? Ну, и это уже хорошо. Так вот, этот «мистер Икс», оказывается, не какое-то мифическое существо, а самая настоящая, реальная штука. Штука сложная, коварная и, я бы сказал, сильная.
– Кто же он, этот «Икс»? – спросил молчавший до сих пор майор Фадеев. – Видите ли, товарищ маршал, нас информировали, так сказать, в общем плане, мол, будьте наготове.
– Я в этой аудитории раскрою карты... Садитесь, товарищ майор...
– Заместитель командира полка по политической части майор Фадеев, – доложил он.
– Так вот, все вы, товарищи летчики, должны знать, что «мистер Икс» – это кодовое название враждебной операции, направленной против Германской Демократической Республики, и следовательно против нас. Операция продумана детально: сначала мелкие провокации уголовных элементов, потом забастовки среди рабочих, затем попытка вооруженным путем свергнуть народную власть. Задумано все это в Бонне и Вашингтоне, исполнители – их агенты, недобитые фашисты в ГДР, различные деклассированные элементы.
– Вон куда метят! – сказал Фадеев.
– На самую суть замахнулись. – Разговоров поправил на столе фуражку, отложил ее в сторону. – Нам с Михаилом Михайловичем поручили вам доложить следующее. Первое. Если враг осмелится поднять меч на нашего друга Германскую Демократическую Республику, он должен получить отпор.
– Товарищ маршал, мы хоть сейчас по самолетам, – ответил Крапивин.
– Иначе мы и не представляем себе наших людей за рубежом родной страны. Второе. Это вам тоже надо знать. Военный совет отменил указания полковника Буркова. Кроме того, принято решение командиром авиационного соединения назначить полковника Сорокина Тихона Захаровича. Вот он сидит перед вами, прошу любить и жаловать.
Сорокин встал, вытянулся.
– Сорокин служил вместе с Покрышкиным, у него десять сбитых самолетов, командовал полком. Потом академия, диплом с отличием, – характеризовал маршал Тихона Захаровича. – Я думаю, он не подкачает. – Разговоров сделал паузу. – Что же касается полковника Буркова... Он подал рапорт. Попросился в запас. Поработал, спасибо ему... – Маршал взял фуражку, надел ее, сказал Крапивину: – А теперь покажите, на что вы способны. Пусть и новый командир посмотрит.
Все вышли на воздух. Солнце палило по-летнему, даже фиолетовые шапочки клевера нахохлились, истомились.
– Жарко у вас, – сказал маршал. – В Москве тоже жара. Ну что ж, сподручнее будет бить «мистера Икса», если он сунется... Кстати... – Разговоров остановился, и все окружили его... – Кстати, провокации назначены на семнадцатое июня.
– Понятно, товарищ маршал, – сказал Крапивин и попросил разрешения отпустить офицеров.
Разговоров кивнул.
– К самолетам! – приказал Иван Иванович. – Проверить еще раз готовность машин к боевым вылетам.
ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ
Они только что обошли почти весь город, большой, незнакомый, лежавший еще в развалинах, и теперь стояли посредине моста, перекинувшегося через Эльбу, широкую, спокойную.
Прохор Новиков оказался в этом городе совершенно неожиданно: здесь находится специальный русский госпиталь и его направили сюда на обследование – полковой врач посчитал, что он переутомился от полетов и ему надо дать хотя бы небольшую передышку. Он целую неделю живет в этих краях, сдает анализы, врачи обстукивают его грудную клетку, заставляют глубоко дышать, бьют молоточком по пяткам и коленкам и что-то пишут и пишут в большой лист, на котором выделяются набранные жирным шрифтом слова: «История болезни».
«К чему эти процедуры? – думал Прохор. – Ребята небо бороздят, а я по тылам ошиваюсь. Ведь здоров же, как бык здоров». Однажды так и выпалил врачу: «Не теряйте зря время, доктор, отправьте в часть». Куда там! Врач нахмурил брови, посмотрел поверх очков, сказал: «Вас, молодой человек, прислали обследоваться, а не докторами командовать». Пришлось смириться. Лишь попросил у врача разрешение после обеда по городу побродить. Знал Прохор, интересный этот город, художественная галерея здесь есть, памятники, дворцы...
Походил день, походил два – скучно стало. И решил он, была не была, дать телеграмму на Менцельштрассе, 12, Бригитте Пунке, вызвать ее сюда на воскресенье. Приехала. Благо, всю республику можно пересечь на автобусе за несколько часов. Дороги тут прекрасные. От города, где он служит, на Дрезден шоссе идет отличное.
Бригитта не была в Дрездене и очень обрадовалась приглашению. К тому же они давно не виделись, и она о многом передумала за дни разлуки.
Новиков встретил ее на автостанции. Она вышла из автобуса немного бледная, утомленная дорогой, но, как всегда, жизнерадостная, и, никого не стесняясь, повисла у него на шее. Прохор обхватил Бригитту за талию, поднял ее, поцеловал в щеку.
– Вот я и прискакала, – сказала она, передавая ему плащ и зонтик, а сама ловко открыла сумочку, вытащила расческу и зеркальце, поправила прическу. – Ну как, не страшна с дороги-то?
– Ты неисправима, Бригитта! – Прохор взял ее под руку, и они пошли по старому Дрездену.
Эта часть города лежала в развалинах. В самом конце войны американцы совершили несколько авиационных налетов на Дрезден и превратили его, особенно старую часть, в руины. Еще тогда все понимали, что для таких бомбежек не было никакой необходимости – гитлеровская Германия доживала последние дни.
– Жутко, – сказала Бригитта, показывая на развалины. По ее телу пробежал озноб. – Наш город полумертв, а тут еще страшнее. – Лицо Бригитты потемнело. – Неужели это может когда-нибудь повториться?
Подавленные, они шли молча, миновали мост, свернули налево.
– А вот художественная галерея, – сказал Прохор и крепко сжал Бригитте локоть. – Заглянем?
– Конечно, Прохор, побывать в Дрездене и не посмотреть картины...
Они ходили по залам, но у картин подолгу не задерживались. Полотен знаменитых художников тут еще не было, а новые работы не вызывали особого интереса. Для Прохора они были непривычны – на картинах сталевары выглядели какими-то безжизненными манекенами, а крестьянки – с грубыми лицами, мускулистыми, крупными руками и толстыми до уродства ногами – просто раздражали.
– У нас так не рисуют, – сказал Прохор, кивнув на женщину-трактористку. – Наши художники и в труде видят романтику, потому и облагораживают женщину. Она всегда, при всех условиях остается женщиной.
Бригитта не возражала. Она лишь с усмешкой ответила:
– Новое веяние в искусстве. Оно, по-видимому, до вас еще не дошло.
– Что ты имеешь в виду? – Прохор насторожился.
– Я имею в виду не лично тебя, а ваших художников. Это направление как зараза. Вчера было в Западной Германии, нынче у нас, завтра перекинется к вам.
– К нам? Вряд ли, у нас к таким картинам выработан иммунитет. – Новиков потянул Бригитту к выходу. – Достаточно, нагляделся.
– Я тоже сыта по горло. Пойдем лучше в зоопарк. – Бригитта рассмеялась.
Вышли на улицу. Погода стояла солнечная, ласковая. Не хотелось садиться в трамвай, чтобы доехать до зоопарка, а пешком идти далеко. Решили, как говорят немцы, хальб унд хальб – половина на половину: часть пути преодолеть пешком, а часть – на трамвае.
Шли по узкой улочке, где, казалось, не могут разъехаться даже повозки. Тротуары и дорога вымощены бутовым камнем, в окнах домиков отражались ноги Прохора и Бригитты – так низко эти окна находились.
– Типичный старинный уголок, – заметила Бригитта. – Мне нравится.
– На нашу Рязань похоже, – ответил Прохор. – Только у нас домики деревянные, с резными наличниками, а во дворах садики. Тихо.
– Я люблю тишину, – сказала Бригитта.
– А я не всегда.
– Но ты же летчик. Неужели не устаешь от адского грохота?
– Бывает.
– Долго ты еще будешь здесь?
– Нет, скоро вернусь.
– Без тебя скучно.
Прохор улыбнулся.
Бригитта сказала:
– Тебе привет передали Катрин и Герда. Пауль Роте тоже просил кланяться.
– Спасибо. – Прохор оживился. – Как они?
– На план жмут. Середина месяца. Катрин, говорит, в какого-то Сашку Кроткова влюбилась...
– В Кроткова?
– Да.
– Так я ж его знаю, баламута. Кругленький, толстенький, с трубочкой Мефистофеля?
– С трубочкой, говорит.
– Ты не видела?
– Нет, Катрин рассказывала.
– Интересный человек, Сашка. Забавный.
– Она всего один раз его видела. С первого взгляда покорил. Вот бывает же так.
– Сашка – человек с чудинкой.
– Что такое чудинка?
– Ну, смешной он какой-то.
– Катрин сказала, нет здесь Сашки. Домой уехал.
– Уехал, уехал, она правду сказала. Он хотел уехать, потому-то разные штучки и выкидывал. Хороший он фотокорреспондент. Его из газеты не отпускали. Тогда купил Кротков скрипку, говорит, в детстве на ней учился играть. Но, конечно, позабыл все – ученье не впрок пошло. Купил и давай разучивать мелодии Шопена. Учил все это втайне у себя в лаборатории.
– Так что же здесь плохого? – не поняла Бригитта. – Музыка делает человека чище, прекраснее.
– Слушай дальше, – сказал Прохор. – Домик, в котором жил Кротков, был рядом с домом его редактора. Сашка жил на втором этаже, комната с балкончиком. Ну вот. Выйдет, бывало, Кротков на балкончик этак часиков в двенадцать, а то и в час ночи, настроит свою скрипку и давай наигрывать траурные шопеновские мелодии. Надрывно рыдает скрипка в ночной тиши, за душу хватает. Просыпаются люди от этого плача, прислушиваются: не случилось ли что? Потом разберутся, в чем дело, крикнут Сашке: прекрати, мол, чудачить.
– Оригинал! – сказала Бригитта.
– Больше всего, конечно, редактору доставалось от Сашки-скрипача. Окна-то напротив. Заведет Кротков мелодию – волосы дыбом встают.
– Для чего же он так? – удивилась Бригитта.
– Домой хотелось уехать Сашке. Циркач же он. Артист!
– Где же Сашка сейчас?
– В Калинине. Есть город такой у нас на Волге. Сашка там родился, вырос, его тянуло туда. Говорят, в редакции газеты фотокорреспондентом работает, а может, и циркачом.
– Надо сказать Катрин, письмо пошлет.
– Нужно ли? Пусть не тревожат друг другу сердце.
Прохор предложил Бригитте сесть в трамвай. Остаток пути они молча разглядывали город из окна вагона...
В зоопарке народу было много. Люди толпились возле обезьянника, в котором в клетках были различные породы обезьян: от смешных, корчащих рожицы мартышек до степенных, почти в человеческий рост, горилл. Особенно забавны оказались мартышки, они сидели на ветвях деревьев, вскакивали на трапеции, раскачивались на них и ловко выделывали самые неожиданные, головокружительные упражнения. Одна мартышка нашла невесть где кусочек зеркала и так забавлялась им, что, кажется, позабыла обо всем на свете. Служительница хотела отобрать зеркальце, но мартышка так свирепо взглянула на нее, что пришлось выйти из клетки.
Потом Бригитта и Прохор направились в глубь зоопарка. Остановились возле большого манежа. Здесь должен был начаться аттракцион, и, говорят, необычный, интересный. Немецкого зрителя на мелочах не купишь. Ему подавай остренькое, с перчиком. Если канатоходцы – так без страховки, если клоунада, то с самыми настоящими пинками и пощечинами, если воздушные гимнасты, – значит, под самым куполом и без сетки.
Из ворот слоновника верхом на слоне выехал погонщик. Несмотря на жару, он был в фетровой шляпе, в черной, похожей на халат мантии, с белым шарфом на шее. Он торжественно поднял руку, приветствуя зрителей, а зрители приветствовали его: очевидно, многие не впервой видят этого человека.
Погонщик похлопал слона Дика по ушам, он послушно изогнул хобот. Хозяин оперся на него, легко спрыгнул на землю, бросил в пасть Дику несколько кусочков сахару. Хлыстом он загнал слона на деревянный круг, заставил поклониться зрителям. Потом Дик взобрался на подставку, сделал стойку на задних, а затем на передних ногах, соскочил с подставки, грузно опустился на толстый, жирный зад.
Погонщик приблизился к слону. Тот неожиданно для всех выпустил из хобота мощную струю воды и окатил хозяина. Погонщик метнулся в сторону, зажал лицо руками, а зрители в ответ на шутку заразительно хохотали.
Немец, стоявший возле Бригитты и Прохора, сказал:
– Это пустяки, самое интересное впереди.
Погонщик снова хлыстом загнал Дика на деревянный круг, подошел к слону и обеими руками ухватился за хобот. Дик, попеременно переступая ногами, начал кружиться, и висевший на хоботе человек описывал дугу – раз, другой, третий. Вдруг слон, словно рассердившись, резко взмахнул хоботом, и погонщик, будто песчинка, отлетел в сторону. Сделав в воздухе сальто, он встал на ноги и захлопал в ладоши.
– Да это же цирк, – сказал Прохор. – Хорошо придумано!
– Цирк не цирк, а забава неплохая, – ответила Бригитта, прижимаясь к его плечу.
– И заключительный трюк, – объявил погонщик. – Кто хочет положить Дику в пасть свою голову? – обратился он к публике. – Даю тому тысячу марок. Вот они. – Погонщик пошел по кругу, вызывая желающего на манеж.
– Хоть миллион обещай – никто не рискнет, – сказала Бригитта и еще плотнее прижалась к Прохору. – Страшно!
– Пугает, – согласился с ней Новиков. – Кто ж пойдет на такое! Да и сам он вряд ли отважится.
– Значит, нет охотников? – спросил погонщик. – Тогда я тысячу марок кладу в свой карман. – Он поднял полу черной мантии, достал кошелек и сунул в него деньги. Похлопав бичом, он загнал Дика на помост, открыл слону пасть, бросил в нее сахар. Погладив Дика по шее, погонщик напялил на голову шляпу и сунул в пасть слону свою голову. Дик крепко стиснул хозяина за шею и закрутил в карусели.
– Что он делает?! – воскликнула Бригитта. – Оторвет голову!
– Не первый раз, – сказал немец-сосед. – Считайте, сколько оборотов сделает.
Прохор начал считать.
– Раз, два, три...
– До этого два раза обернулся.
– Шесть, семь... десять...
– Задохнется человек, ей-ей, задохнется, – сказала Бригитта.
– На рекорд пошел, – сказал немец.
Погонщик хлопнул над хоботом руками. Дик остановился, открыл пасть. Хозяин как ни в чем не бывало вынул из нее голову, закричал:
– Кто еще хочет попробовать, выходи! – Погонщик сдернул с головы шляпу, поклонился публике. Бригитта заметила, что из его уха течет кровь. Она зажмурилась.
– Пойдем, Прохор, не могу.
Вышли в город, когда начало темнеть, сели в такси. Проехали по главным магистралям. Поужинали в небольшом ресторанчике. И теперь, уставшие, стояли посредине моста на Эльбе. Справа по набережной тянулась цепочка ярких электрических фонарей, слева в сквере играл эстрадный оркестр, впереди, наверное, на мачте какого-то суденышка виднелся ярко-красный огонек, похожий на огонек одинокой в ночи папиросы.
– А как там Бантик и Кленов поживают? – спросила Бригитта и выпустила из рук небольшой камешек. Она мгновение провожала камешек глазами, но тут же потеряла: темная летняя ночь проглотила его.
– Добрые хлопцы, – ответил Прохор. – С такими не пропадешь. Жаль, что скоро увольняются в запас.
– Кленов серьезный, как ты, – сказала Бригитта.
– Так уж я и серьезный, – запротестовал Прохор. – Скучный, значит?
– Нет, зачем же. Я люблю серьезных.
– У нас профессия такая – серьезности требует. – Прохор повернулся к Бригитте. – А человек я, как все, обыкновенный.
Бригитта тряхнула головой.
– Раз я люблю, значит, необыкновенный. – Она взяла его большую ладонь в свои маленькие тонкие руки, прижала к груди. – Необыкновенный ты мой.
Прохор привлек к себе Бригитту и поцеловал.
– Не устала?
– Немного.
– Может, пройдем в скверик, посидим.
– Там шумно. Лучше здесь. – Бригитта наклонилась через перила. – Смотри, пароходик как запоздал!
Под мостом действительно прошлепал колесами старый небольшой пароходик, протяжно загудел.
– Как твоя мама себя чувствует? – спросил Прохор.
– В Бромбахе отдыхает. Поправилась, пишет.
– Будет работать?
– Разве она откажется от любимого дела. Ребятишки для нее все. Прохор... Я хотела тебе сказать... – Бригитта положила руки ему на плечи. – Ты помнишь наш разговор возле пруда.
– Помню... – Он взял ее ладони в свои.
– Я согласна стать твоей женой, – еле слышно прошептала она.
Прохор ничего не ответил. Он лишь привлек к себе Бригитту и начал целовать ее глаза, щеки... А там внизу, под мостом, текла Эльба, глубокая и полноводная река, текла спокойно, величаво, как текут и наши, русские великие равнинные реки, которые часто грезятся Прохору во сне, о которых, как и о своей родной Оке, он тоскует до боли в сердце.
– У нас будет сын.
– И дочь, – подсказала Бригитта.
– Это хорошо.
Прохор отправил Бригитту домой рано утром в понедельник, а сам получил документы в девять, прочитал заключение – здоров.
Он вышел на мост, где недавно расстался с Бригиттой, поймал попутную военную машину и умчался в свой полк. Старший лейтенант Прохор Новиков всем существом своим чувствовал: его полк находится в полной боевой готовности.
И он не ошибся.
