Текст книги "Течет река Эльба"
Автор книги: Алексей Киреев
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 15 страниц)
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
Во время обеденного перерыва в скверике возле завода оптики под тенистым кустом сирени сидели Катрин Патц и Бригитта Пунке, ели бутерброды, запивали лимонадом. Воробьи кружились вокруг девушек, подбирали крошки.
– Такие маленькие, а прожорливые, – сказала Катрин и бросила кусочек ржаного хлеба. – Куда в них столько лезет. Смотри, смотри, больше себя кусок утащил…
Воробей, серый, с подпалинами, с куском хлеба в клюве, пытался примоститься на кусте сирени, но тяжелая ноша заставила его опуститься на землю. И как только воробей приземлился, на него тут же дружно налетели десятки других, пытаясь выхватить хлеб.
К подругам подошла Герда. Она хлопнула в ладоши, и воробьи, вспорхнув, описали круг, уселись на краешке черепичной крыши.
– Зачем спугнула! – пожалела Бригитта, кладя бутылку из-под лимонада в сумку.
– Ну их, – махнула рукой Герда, – поговорить не дадут: чирик-чирик, как Данила Бантик.
Катрин засмеялась:
– У тебя что, язык чешется?
– Есть малость, – ответила Герда, садясь на скамейку. – Онкель рта не дает открыть. Давай план, и только.
– Правильно делает, – заметила Бригитта. – С тобой можно в трубу вылететь, в ведомости распишешься – и ауфвидерзеен.
– Тоже скажет, – возразила Герда. – Когда это было?
– Не было, так будет, если замок на губы не повесишь.
Герда недовольно пожала плечами:
– Скажите лучше, о чем секретничаете?
– Разумеется, не о твоем Бантике, – ответила Бригитта.
– Этого только не хватало, – усмехнулась Герда. – Я думаю, у вас найдутся более веселые разговоры.
– Тебе бы только зубоскалить, – ответила Катрин.
– Ты сегодня не в духе, прости.
– И ты прости меня, – попросила Катрин.
– Я никогда ни на кого не обижаюсь, – оживилась Герда. – Это только наша Бригитта легко ранимое существо.
– Ты меня не жалей, а то я заплачу, – сказала Бригитта.
– Мне лучше уйти, – догадалась Герда.
– Как хочешь, – ответила Катрин. Можешь остаться. Только история моя больше грустная, чем веселая...
– Про любовь? – тихо спросила Герда.
– Почти что... И началась она в магазине. Я пришла туда за зонтиком. А он, русский старшина Саша Кротков, выбирал фотоаппарат. Заглядывая в объектив, балагурил с симпатичной девушкой-продавцом. Девушка не понимала его, мило улыбалась, беспомощно разводила руками, а он говорил и говорил, не вынимая трубочку изо рта. Я немного, как вы знаете, владею русским, начала переводить, и Саша оживился еще больше. Он сразу же представился, назвал имя, фамилию, попросил узнать, есть ли в магазине самый последний, модный экспонометр. Девушка подала. Саша повертел его в руках, сказал «гут» и показал, чтобы выписали чек, положил экспонометр в сумку, помахал девушке рукой, сказал мне: «Фрейлейн, вы, может быть, будете моим гидом? Я плохо знаю город, и мне нужен хороший гид». Я была свободна, согласилась познакомить Сашу с городом. Несколько часов мы ходили по Бранденбургштрассе, заглядывали в магазины, читали афиши у кинотеатров, побывали на ярмарке. Ярмарка показалась ему очень красивой. Особенно карусель. Высоченная, нарядная, с люльками на длинных цепях – просто фантазия. Мы сели в люльки. И когда карусель закружилась, завертелась, мне показалось, что я полетела в глубокую-глубокую пропасть. Сашка исчез из моих глаз. Потом он неожиданно оказался возле меня, озорно крикнул: «Привет, фрейлейн Катрин! – и опять провалился куда-то. Так мы катались несколько минут, а когда сошли – все дыбом встало. Перед глазами какие-то мушки забегали. Сашка держит меня под руку, хохочет, ему, оказывается, хоть бы что, вынул трубочку с Мефистофелем, задымил, довольный.
Катрин достала сигарету, закурила, продолжала:
– Рядом с каруселью были качели. Потащил он меня туда. Я потянула его к аттракциону: «Попытай счастья». Пожилой шеф стоял за барьером, кричал: «Хочешь попытать счастья, не дорого беру – пятьдесят пфеннингов. Можно выиграть пять, десять, пятьдесят марок!» У Сашки, я заметила, глаза разгорелись. Он шепнул мне: «Хотите, я его за час сделаю нищим?» «Давайте», – сказала я, но, конечно, в шутку. Только Сашка, оказывается, не промах. Подошел он к хозяину аттракциона, попросил пять колец, положил на поднос две с половиной марки, начал набрасывать кольца на предметы, выставленные на полочках. А предметы эти дорогие: нарядные бутылки с коньяком, ликером, глазастые куклы, лохматые медведи, статуэтки спортсменок и оленей... Первое кольцо бросил на погремушку. Мимо. Второе – чуть-чуть не удержалось на Деде-Морозе, нарядном, бородатом, краснощеком старикане. Бросил еще кольцо – мимо. Тщательно прицелился на столбик, где висела детская соска. Попал. Шеф снял кольцо со столбика, взял соску, крикнул, чтоб слышали все: «Получай свое счастье», – и снова пошел с подносом по кругу. Сашка накинул мне на шею голубенькую ленточку с соской, подмигнул: «Берегите, пригодится». Хозяин подошел к Сашке, сказал: «Попытайте еще счастье, вам везет». – «Дайте пять колец». Сашка бросил на поднос деньги, взял меня за руку, повел вокруг стоек с выигрышами. «Что нам добыть?» – спросил он. «Мне? Куклу, вон ту, голубоглазую. Ей очень подойдет эта соска». Сашка хихикнул, сунул в рот трубочку с Мефистофелем, подошел к барьеру. «Это мы можем, Катрин. Смотрите. Гоп!» Сашка точно набросил кольцо на столбик, возле которого сидела кукла с вытаращенными глазами. «Камрад, прошу вас!» – сказал Сашка и показал на куклу.
Шеф снял кольцо, взял куклу и громко закричал, чтобы опять привлечь внимание публики: «Ахтунг, ахтунг! Смотрите, какой дорогой выигрыш. Говорящая кукла с моргающими голубыми глазами. Цена – десять марок. – Хозяин прошел по кругу, чтобы всем показать куклу, вручил ее мне. – Пробуйте, пытайте, вам улыбается счастье». Вокруг Сашки собралась толпа. Все говорили по-немецки, и он понимал лишь отдельные слова, а я ему переводила: «Хвалят тебя, Саша, молодец, говорят». Сашка выбрал еще выигрыш – коробку с набором конфет, постоял немного, набил трубочку табаком, попросил прикурить. Попыхал трубочкой, поиграл кольцом. «Катрин, получайте набор конфет», – сказал он и, скомандовав себе «гоп», накинул кольцо на колышек, «Камрад, дорогой мой друг, прошу вас». – Сашка указал на коробку с конфетами. Шеф на мгновение оторопел. Он медленно снял кольцо, молча подал мне конфеты, сверкнул глазами: «Может, остальные кольца бросит фрейлейн?» «Она потом, а сейчас я, – ответил Сашка, попыхивая трубочкой. – Смотрите, камрад». Не целясь, один за другим он бросил два кольца, и они плавно опустились на колышки, возле которых стояли будильник и статуэтка. Последнее, пятое, кольцо Сашка озорно набросил на горлышко бутылки с коньяком. Все захлопали в ладоши, а вспотевший шеф снимал кольца с колышков, передавал мне вещи. «Камрад, битте, коньяк», – попросил Сашка.
Хозяин взял бутылку, отвернул пробку, налил в нее коньяку, опрокинул в рот. «За ваше здоровье. – Он налил еще, выпил. – За ваше здоровье, фрейлейн». У него получилось так ловко, что все, кто в эти минуты был здесь, захлопали в ладоши...
Потом мы ели сосиски, я хвалила Сашку за ловкость, а он благодарил бога за то, что ему сегодня встретился такой замечательный гид, который познакомил его с городом и привел на ярмарку. «Где вы научились так метать кольца? – спросила я. – Вы же военный?» – «Я, Катрин, циркач. Знаете, что это такое?» – «Да, у нас тоже есть бродячие цирки, цирк Буш например». – «Я работал в Московском цирке. С кольцами занимался. С утра до вечера, с вечера до утра». – «Почему же бросили?» – «Война, армия. Теперь новая профессия – фотокор». – «А кольца не забываете?» – «Почти забыл. Это к случаю. Надо же чем-то отличиться перед девушкой». «Здорово вы его», – смеялась я.
– Действительно разорил? – всплеснула руками Бригитта.
– Нет, шеф аттракциона, наверное, возместил на разинях. Под вечер мы смотрели кинофильм, показывали «Веселых ребят». Расстались мы на привокзальной площади, в скверике. «Встретимся ли мы вновь?» – спросила я его, и он сказал: «Не знаю».
Бригитта и Герда слушали Катрин не перебивая. До начала работы оставалось четверть часа. Катрин Патц встала, стряхнула с бумажки крошки на лужайку. Воробьи мигом слетелись к ногам девушек.
– Придет он? – спросила Герда.
– Нет, не придет, – ответила Катрин. – Он уже в Советском Союзе. Но таким весельчаком я его запомню навсегда.
– Так и не попрощался? – спросила Герда.
– Не удалось. Сказали, его отправили очень быстро.
– Брест... далее везде, – съязвила Герда.
– Не знаю. – Катрин задумалась. – Понимаете, девушки, я, кажется, полюбила Сашку Кроткова. Один раз увидела, а вот полюбила. Так и стоит он передо мной: небольшой, широкоплечий, трубочка с Мефистофелем во рту, глаза голубые, смеющиеся, всегда, кажется, смеющиеся. И боевой, надо же так кольца бросать...
Возвращавшийся с обеда Пауль Роте крикнул:
– Насудачились, кумушки? – Посмотрел на часы. – Без пяти, Герда, план ждет. – Пауль улыбнулся. – Кстати, сегодня зарплата. Герда, не прозевай.
– Я не промахнусь, – отшутилась Герда. – И план, Онкель, будет, и качество дадим. Не так ли, девчата?
– С Гердой не пропадешь, Онкель, – сказала Катрин и подошла к Роте. – Скажи, Онкель, когда пойдем к фрау Эрне?
– Куда? – спросила Бригитта.
– В госпиталь, твою маму навестить. – Катрин повернулась к Пунке.
– Мама уже второй день дома. Во дворе гуляет. – Бригитта повеселела.
– О! – воскликнул Пауль. – Тем более поздравить надо. Вот что, Катрин, или ты, Герда. Получим деньги, сбегаешь в магазин, купишь цветов. И все нагрянем. Бригитта, не предупреждай. Договорились?
– Вы заботливый человек, Онкель, – сказала Бригитта и пошла к проходной.
Пауль с недоумением посмотрел на девушку. В ее словах звучала ирония или ему только показалось?..
ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
Машина мчалась по широкой гладкой автомагистрали Магдебург – Берлин. Вместительный ЗИМ пофыркивал на поворотах, рессоры, покачиваясь, смягчали удары на стыках бетонированных плит. За окном – ржаные полоски, картофельные поля. Впереди – широкая, сходящаяся на горизонте лента автострады, перекинутые через нее виадуки с надписями, призывающими беречь лес от пожаров, страховать личное имущество и жизнь, играть в тото.
Бурков, расположившись на заднем сиденье, глядел по сторонам. Увидев, как немецкие крестьяне косят на корм скоту высокую колосистую рожь еще в молочно-восковой спелости, он внутренне вознегодовал: «Какой бы урожай собрали, а так не за понюх табаку пропадает».
– Смотри, кони какие!
Шофер мимоходом взглянул на лошадей, ответил:
– Битюги, не скаковые.
– Это точно. Тяжеловозы. Я больше рысаков люблю. – Бурков облокотился на спинку среднего сиденья. – Чистых орловских кровей или дончаков. Эх! Бывало, в наших Сальских степях – табуны скакунов. Выбирай любого.
– Я слышал, дикарками бывают там лошади. – Шофер поддерживал разговор. – Попробуй на такой – шею сломаешь.
– Уметь объезжать надо. Заарканишь, бывало, красотку, погоняешь по кругу – в мыле вся. Смирится! А потом раз – седло ей на спину. Взбрыкнет. Щекотка берет. Еще набросишь, еще... Привыкнет. – Трифон Макеевич вспомнил, как он объезжал одного дончака: – Не конь – огонь. Взмахнул в седло, дончак – на дыбы. Раз взвился, другой, третий... А потом галопом в степь. Понес и понес, словно ветер. Уши прижал: с удил пена летит, в глазах будто чертики какие-то бегают – так скакал конь. Часа полтора метался по степи. Сдался ошалелый. На нем и в армию двинул. Не подвел в бою. Всю гражданскую прошел.
В машине было душно. Постепенно дорога начала утомлять. Пружины сиденья тихонько поскрипывали, навевали сон. Бурков убрал среднее сиденье, постепенно задремал. Его крупная, массивная голова склонилась на левое плечо. Полковник машинально в полудреме расстегнул китель, отвернул полы, ухватился рукой за подтяжки. Блаженно вытянул ноги в начищенных ботинках, от которых в нагретой полуденным солнцем машине пахло кремом «Люкс».
«Устал, – подумал шофер и немного сбавил скорость. – С утра до ночи мотается по частям. Наверное, забыл, в каком доме живет. – Шофер улыбнулся своей шутке. – Вздремнет, поест, перекурит – и опять в поход».
Бурков посапывал, кивая головой в такт пружинам сиденья. Спал он чутко, урывками. Так спят нервные, пережившие большое душевное потрясение люди. В отяжелевшей голове бродили туманные мысли, ему снился сон – запутанный, страшный.
Снилась война. Вражеский истребитель «мессершмитт» идет на Трифона Буркова, комэска, в лобовую атаку. Идет, словно магнитом его притягивает к самолету. Видно уже лицо летчика, заросшее рыжей щетиной, глаза навыкате. Голые по локоть руки тоже в рыжих волосах. Пальцы, длинные, цепкие, лежат на гашетке прицела. «Мессер» летит на огромной скорости. «Увернуться? – думает Трифон. – Не успею. Пойти на таран? Нервы... Как бы не подвели нервы. Где же выход?» Бурков жмет на гашетку пулемета. Трасса пуль прошила вражеский самолет. Самолет почему-то не горит. А летчик дико хохочет...
– Товарищ полковник, приехали, – сказал шофер, повернувшись к Буркову.
– А? Что? Приехали? – спросил полковник спросонья и начал приводить себя в порядок: потер лицо ладонями, застегнул на все пуговицы китель, надел фуражку. – Пообедай – и сюда, к подъезду, – сказал он и хлопнул дверцей.
На пороге квартиры встретила жена. На ходу Трифон бросил «готовь обед», повесил китель на спинку стула, прошел в ванную. Долго умывался, отфыркивался. Так же тщательно вытер лицо махровым полотенцем. Посвежевший, сел за стол. Жена постелила салфетку, поставила любимую закуску – свежие помидоры, с луком, с постным маслом. Трифон Макеевич поддел несколько долек на вилку, нехотя пожевал. Жена принесла уху – знала, любил муж полакомиться ушицей из свежих ершей. Весь день старалась, мыла, чистила, все пальцы исколола. А он почему-то и уху ест без аппетита. И о чем-то все думает, думает...
– Остыла уха-то, Триша, – напомнила жена, женщина, видимо, по характеру мягкая.
Он будто очнулся, сказал:
– Съем, мать, все съем. – И начал быстро поедать уху. – Ого, мать, холодная-то она, поди ж ты, еще вкуснее! – Бурков отставил тарелку в сторону, весело спросил: – Ну, что там у тебя на второе, мать?
– Говяжья отбивная, Триша.
– Неси.
Бурков съел отбивную, запил компотом из черешни и, поблагодарив жену за обед, взял папиросы, вышел на балкон, закурил, глубоко затянулся, кашлянул по привычке в кулак. «Что же это могло быть? – задал себе вопрос Трифон Макеевич, возвращаясь к сновидению. – Опять же Крапивин и Фадеев... Ершистые мужики. Тут как тут. «Помочь?» – спрашивают. И полет... Полет, в котором я, кажется, осрамился. Что это? Неужели черта? Неужели потолок? Не может быть! Трифон Бурков еще свое покажет! Не зря же в юности подковы пальцами гнул. Верховодил в своем Сальске. Ребята как огня боялись. На аллюре рубил так, что диву давались. А что, разве плохо воевал и на самолете? Три ордена заработал. Эскадрилью, полк водил. Хорошо ли, плохо ли – дошел до Берлина. Авиационное соединение доверили. Вот!»
Трифон Макеевич не заметил, как потухла папироса, щелкнул зажигалкой-пистолетиком, прикурил.
«Правда, в характеристике отмечали, что грубоват я немного, грамотешки не хватает, в тактике воздушного боя не очень силен. Но разве всем академии кончать? А за какой Интернационал сражался, знаю».
Бурков стряхнул пепел, принес из комнаты раскладной стул, сел. Облокотившись на перила, он вдруг перенес взгляд в небо, по звуку отыскал в самой синеве самолет, подумал: «Ребята Крапивина летают». Полковник пристально следил за истребителем, смотрел, как летчик легко и изящно выполняет фигуры высшего пилотажа, крякнул: «Молодежь берет свое». Проводил самолет глазами, пока он не скрылся из виду.
«Да, что же это могло быть? Устал ты, Трифон, наверное, устал... Что? Нет, шалишь! Устал? Ничего я не устал. Однако постой, погоди. Может быть, поэтому Крапивин и Фадеев предлагали помощь. А?»
Трифон Макеевич месяц за месяцем начал вспоминать последние годы своей службы, поездки в части, разборы учений, вылеты по тревоге. И его неотступно преследовала мысль: «За эти семь-восемь послевоенных лет летчики, техники и младшие специалисты стали другими. В низах к тому же крен в работе на воспитание сделан, точнее, на сочетание обучения и воспитания. Ну, а я? – Бурков насторожился, прислушался к биению сердца. – Ну, а я?! – Трифон Макеевич вздрогнул, встал, заходил по балкону: два шага туда, два обратно. Руки скрещены на груди, глаза прищурены, будто в них било яркое солнце. – Так, так... Понимаю, понимаю... – думал он лихорадочно. – Вот почему и мой политотделец (так он в минуты раздражения про себя называл начальника политотдела) как-то пошел на меня в атаку. Говорит, надо метод работы с людьми менять, товарищ Бурков. Жалуются на местах. Нагоняй, вздрайки, головомойки делает Бурков. А сам безбожно отстал! – Полковник остановился, оперся ладонями о перила: «Вот так, Трифон Макеевич, – вспомнил он слова начальника политотдела. – Или перестройка или...» – «Что «или»?» – «Или я поставлю вопрос в высоких инстанциях».
Бурков вспомнил, что он здорово тогда срезался с начальником политотдела, несколько дней не разговаривали, здоровались на расстоянии, а потом как будто все пошло своим чередом. «Надо было бы прислушаться, – подумал Трифон Макеевич. – А я... удила закусил. Вот хотя бы сегодня. Опять вместо конкретного разбора разнос устроил. Но что делать, черт побери! – воскликнул про себя Бурков. – Такая уж у меня закалка. Казацкая кровь течет в жилах. Отец тоже крутой был...»
В квартире зазвонил телефон. Бурков поднял трубку:
– Слушаю.
– Трифон Макеевич, пришло распоряжение. – Услышал он голос начальника политотдела.
– Какое?
– Вас и меня вызывают на Военный совет. Слушать будут.
– О чем? – Бурков насторожился.
– Приезжайте, скажу.
– Хорошо.
Бурков медленно положил трубку. Сел на стул, опустил руки на колени: «Неужели устал, Трифон. А?»
За окном прошуршала машина. Шофер легонько нажал на сирену.
Трифон Макеевич высунулся с балкона:
– Сейчас иду.
Осторожно закрыв дверь, простучал каблуками по лестнице. Жена, выйдя на балкон, заметила: Трифон направился к машине шаткой, неуверенной походкой. Она беспокойно спросила:
– Триша, когда ждать-то тебя?
Бурков поднял на нее глаза:
– А-а, мать... Жди, вернусь.
ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ
Лес просвечивался, казалось, насквозь. Лучи солнца пронизывали прогалины, тропинки, просеки, и высоченные стволы сосен, освещенные солнцем, были похожи на огромные золотистые свечи. В низинах, обрамленных кустарником, теснились папоротники. Их перистые, усеянные коричневыми крапинками листья стояли не шелохнувшись – настолько тихо было в предвечернем лесу.
Вальтраут и Костя Вилков медленно шли по просеке, ведущей к гасштету «Добро пожаловать». Они встретились сегодня в обед на окраине города и решили пройти пешком по лесу, благо погода располагала к прогулке.
– Душно, – сказала Вальтраут и, развернув веер, помахала им.
– Ночью будет дождь. – Костя обнял Вальтраут за плечи.
– У вас что, барометр? – спросила она.
– Нет, просто надо знать народные приметы.
– Какие же?
– Я, Вальтраут, родился и вырос в лесу. В Новгородской области. Слыхала? Великий град Новгород. Древнейший центр Руси. У нас этот город все знают. По истории проходят. Ну, а в одной деревушке, километрах так в шестидесяти от Новгорода, и родилась сия персона. – Костя приложил руку к груди. – Глухомань. Медведи до сих пор водятся. Но красивые места. Ты не представляешь, Вальтраут, что за благодать! На сотни километров – лес, лес да озера. Большие, полноводные озера. Скажи, красив этот лес? Да, красив. Но он, понимаешь, какой-то слишком культурный, что ли: просеки проведены как по линейке, все разбито на квадратики, приглажено, пострижено, прилизано.
– А у вас?
– Наш лес не такой, его будто только вчера создала природа: дикий, заросший – не продерешься. Если не знаешь мест, заблудишься. А там, глядишь, медведь сцапает или лесной разбойник.
– Неужели? – удивилась Вальтраут. – Пусть меня схватит разбойник и унесет куда-нибудь... – Она хлестнула веточкой по ногам Кости, сложила в трубочку губы: – Ух ты, разбойник, унеси меня.
Костя остановился, посмотрел на Вальтраут.
– Ишь какая, – сказал с усмешкой. – Я цивилизованный разбойник, а он не похищает даже таких красавиц, как ты.
Вальтраут еще больше надула губки, сделала вид, что обиделась.
– Я-то думала, Костя настоящий мужчина, а он, оказывается, джентльмен. – Она побежала к кусту: – Костя-джентльмен, Костя-джентльмен! – кричала она и скрылась за черемухой.
Вилков остался на просеке, сделал вид, что ищет Вальтраут.
– Ау! – крикнула она. – Костя-джентльмен, ау!
– Смотри, Вальтраут, как аукнется, так и откликнется. – Костя легонько перепрыгнул через канаву. – Слышишь? Где ты?
– Я тут! – отозвалась Вальтраут уже за другим кустом и перебежала дальше.
– Эге, ты, должно быть, умеешь маскироваться. Ау! Вальтраут! – Костя сделал несколько прыжков в сторону и затаился.
Вальтраут тоже притихла, а затем осторожно стала выбираться на просеку.
– Стоп! Руки вверх! – крикнул Костя и наставил на девушку палец.
Вальтраут от испуга ойкнула и вдруг наскочила на Вилкова:
– Ах ты, волчонок этакий! Ты действительно лесной разбойник. Ну, погоди же, я тебя проучу.
– Не обижайся, Вальтраут. Сама виновата. Не люблю, когда дразнят. Какой я джентльмен, простой парень. – Костя вывел девушку на просеку, сорвал цветок. – Вот тебе от меня.
– Не хочу, – закапризничала Вальтраут. – Я думала, ты мужчина, а ты...
Костя догадался, почему она его упрекала, взял Вальтраут за плечи, наклонил ее голову и крепко поцеловал в губы.
– Теперь вижу, что ты мужчина, – сказала она, переведя дыхание.
Солнце повисло над кромкой леса. Стало прохладно. Вилков и Вальтраут вышли на опушку. До гасштета Петкера «Добро пожаловать» было всего лишь несколько сот метров. В окнах приземистого домика догорали последние краски зари. Костя посмотрел на часы.
– Не опоздаем? – спросил он. – Без четверти девять.
– Еще рано. Лучше прийти попозже.
– Курт строгий. Отругает, – Костя посмотрел на Вальтраут.
– Я его не боюсь, косоглазого. Надоел он мне.
– Тебе что! Ты сегодня здесь, а завтра – там.
– А ты трусишь?
– Нет. Ты же знаешь, какой сегодня день.
– Его песня спета. – Вальтраут подошла поближе к Косте, потрогала на его кителе гвардейский знак. – Гвардия... – сказала она. – За что это тебе дали?
Костя задержал руку девушки:
– За бои. Понимаешь, гвардейцы – это самые лучшие русские солдаты. Они были там, где особенно трудно.
– Где же?
– Ну, скажем, на Зееловских высотах. Штурмом брали.
– А орден у тебя есть?
– Нет, орден не заработал.
– А медаль?
– Медаль? Если бы их повесить на китель – вот так бы все закрыли. – Костя жестом показал на грудь.
– Значит, ты герой?
Костя смутился, немного помолчал.
– Герой не герой, а дрался честно.
– Курт тоже дрался, – сказала Вальтраут. – У него крест. Мне говорил, сам фюрер вручал.
– А стреляет он метко? – Костя сделал вид, что этот вопрос его не особенно интересует.
– Он? На лету в пфеннинг попадает, косоглазый.
– Ничего себе.
– А ты?
– Как тебе сказать, – уклончиво ответил Костя. – Представляешь бубнового туза. Поставишь его этак метров на двадцать пять – в центр, пожалуй, угожу.
– Нашла коса на камень, – заметила Вальтраут.
– А Марта тоже умеет стрелять? – Костя согнулся, поправил шнурок на ботинке, сорвал белый гриб. – У вас, говорят, не любят грибы, – перевел он разговор.
– Да, у нас их не собирают.
– Зря. Особенно вот такие – белые, боровички – хороши! И маринованные, и жареные. Язык проглотишь. Посмотри, какой чистенький. Словно только что из земли вылез. – Вилков разломил гриб и белую мясистую шляпку передал Вальтраут. – Понюхай, как хорошо пахнет. Кажется, в этом грибе весь аромат леса. Не чувствуешь?
Вальтраут сказала:
– Очень тонкий запах.
– У нас в лесу много, очень много грибов. Как только поспевает овес – все за грибами. Лес оживает, аукает, словно в праздник. Грибы, белые, свежие, сами просятся в корзины.
– Так уж и сами!
– Честное слово! Выйдешь на полянку, найдешь один грибок, а смотришь, рядом – целое семейство. Так и глядят на тебя, так и просятся: «Забери меня, хлопче, иначе пропадем». Вот ты любишь русские поговорки. Запомни и такую: «В Рязани (это город такой под Москвой), в Рязани грибы с глазами, их едят, а они глядят».
– Очень интересная поговорка! В Рязани грибы с глазами...
– Их едят...
– А они глядят.
И повторила:
– В Рязани грибы с глазами, их едят, а они глядят.
– Ну вот и выучила дразнилку.
– А еще какие грибы бывают? – спросила Вальтраут.
– Маслята, сыроежки, подберезовики. Их собирают, когда мало белых. А так и не смотрят на них. – Костя прошел несколько метров, наклонился: – Тебе нравится этот гриб?
– Какой красивый! – удивилась Вальтраут.
– Мухомор. Красавец. Но красота эта обманчива. Гриб-мухомор – отрава.
– Как жаль!
– Но говорят, на лекарство идет.
– На какое?
– Надо врачей спросить, они знают. – Костя поддал ногой мухомор, и он разлетелся на мелкие кусочки.
– Так, значит, Марта стрелять не умеет? – спросил он.
– Кто тебе сказал! – возразила Вальтраут.
– Ты же молчишь, – значит, не умеет.
– А Коку кто на тот свет отправил?
– Неужели она?! – Костя остановился.
– Еще как! И не дыхнул, говорят.
– Вот это да! – сказал Вилков.
– Метко бьет, выдра, – зло произнесла Вальтраут. – Не промахнется.
Костя опять посмотрел на часы:
– Пора, Вальтраут, нас уже ждут.
– Вместе войдем? – спросила она.
– Тебе с русским неудобно.
– Тогда я пошла.
– Я приду минут через двадцать.
– Ну, бывай.
– Бывай.
Вальтраут быстро пошла к гасштету. Тропочка узкая, извилистая. Вальтраут вскоре скрылась из вида.
В гасштете, как всегда, было шумно, накурено. Окна, вопреки правилам, распахнуты настежь, но все равно душно, словно в парилке. Петкер почти бегом разносил по столам пиво, копченые сосиски, маленькие белые булочки. На рояле теперь играл молодой парень в добротном модном костюме, в галстуке бабочкой. Он ловким движением головы отбрасывал со лба непослушную прядку, в его зубах еле теплилась сигарета.
Костя вошел незаметно в самый разгар фокстрота. Присел за столик в углу – Петкер приберег ему место. Осмотрелся. Через пелену дыма заметил Курта и Марту, рядом с ними, за соседним столиком, сидели Вальтраут и Макс. «Хорошо, – подумал Костя, – и этого борова пригласил». Вилков закурил «Беломор», важно пыхнул дымом.
Петкер подошел к Вилкову, сказал «гутен абенд», спросил, что обер-лейтенант хочет выпить.
– Традиционную, – ответил Костя.
– Сто граммов и пиво? – Петкер вежливо наклонил голову.
– Несите, шеф.
Петкер принес корн и пиво. Костя поставил стопку на картонный кружочек, налил в стакан пива, отпил несколько глотков.
Заиграли танго. Костя решил потанцевать. «Будь что будет, приглашу Вальтраут». Вилков подошел к столику Макса, кивнул ему. Вальтраут встала немножко нехотя, как будто впервые видела этого старшего лейтенанта.
Макс сказал:
– Вальтраут, тебе сегодня везет. – И направился к стойке буфета. – Шеф, помочь? Я специалист катать пивные бочки.
Петкер обрадовался, ногой открыл дверь в подвал, крикнул:
– Давай туда!
Макс катнул пустую бочку, спустился в подвал. Тут было прохладно. На цементном полу в ряд стояли бочки, наполненные пивом, в углу – ящики с корном и коньяком. «Запасся, – подумал Макс, – как крот, на всю зиму».
– Ты оглох, что ли? – крикнул Петкер, спустившись в подвал. – Новая бочка нужна. – Вдвоем они вкатили пиво в буфет, и хозяин налил Максу первую кружку.
– Настоящее, – сказал Макс, вытирая пенные усы. – У нас в клубе молодежи редко бывает такое.
– Пей еще! – Петкер налил полную кружку. Макс пить не стал, взял кружку с собой, отошел за свой столик.
Вальтраут курила сигарету, ждала его.
– Ну как, фрейлейн? – спросил он.
– Медведь, все туфли испортил, посмотри. – Вальтраут показала носки туфель.
– Ничего, оботрется. – Макс предложил девушке пиво.
– Спасибо, выпью.
– Видать, парень-то боевой, не зевай.
– Не ори, Макс, – зашипела Вальтраут. – Ты разве его не знаешь?
– Видел как-то в клубе молодежи.
– Сегодня познакомишься поближе. – Девушка загадочно улыбнулась.
...Ровно в двенадцать часов все они – Курт Ромахер, Марта, Макс и Вальтраут – сидели за круглым столом в комнате Петкера, и хозяин угощал их коньяком, армянским, с тремя звездочками на горлышке бутылки. Петкер по просьбе Курта достал его специально к сегодняшней встрече, которой Ромахер придавал исключительное значение. Петкер разлил коньяк в маленькие рюмки, на правах хозяина провозгласил первый тост: за здоровье присутствующих дорогих гостей и за успех большого дела.
Пока Петкер наполнял рюмки, Ромахер полез во внутренний карман пиджака, висевшего на спинке кресла, достал небольшую аккуратную бумажку, расстегнул ворот рубашки, облегченно вздохнул.
Ромахер поднял рюмку, обвел присутствующих веселым взглядом:
– Друзья! Сегодня я получил шифровку из центра, в которой говорится об очень важных событиях. Во-первых... – Курт заглянул в бумагу, сделал паузу. – Во-первых, буквально с завтрашнего дня в Восточном Берлине начнется забастовка строителей, что возводят дома на Сталиналлее. Это, друзья, первый удар. Предлагаю выпить! – Ромахер опрокинул рюмку в широко раскрытый рот. – Во-вторых... – Курт сделал еще более значительную паузу и посмотрел на Марту. – Во-вторых, запомните одну историческую дату, друзья! – Ромахер жестом показал Петкеру, чтобы тот наполнил рюмки. – Запомните раз и навсегда. Скоро, очень скоро в Восточную зону явится «мистер Икс» и твердо скажет: господа коммунисты, слазьте! Выпьем, друзья, чтобы никто не помешал приходу «мистера Икса»... семнадцатого июня.
Все дружно захлопали в ладоши. Макс встал, подошел к Курту, обнял его. Марта поцеловала Ромахера в щеку. Вальтраут чокнулась с ним.
– За успех! – крикнул Петкер, больше всех взволнованный сообщением Курта. Как-никак у него гасштет. Может быть, этот загадочный «мистер Икс» поможет ему развернуть дело. Курт попусту болтать не станет.
Петкер подбежал к Ромахеру, звонко чмокнул его в щеку, спросил:
– Скажи, Курт, а кто же этот самый «мистер Икс»?
Ромахер развел руками:
– Пока неизвестно даже мне, Петкер. Но я думаю, это очень серьезный мистер. Он, Петкер, сметет, да-да, я не боюсь этого слова, сметет все на своем пути, и восторжествует правда на немецкой земле.
– Милый Курт! – Марта сделала серьезное лицо. – Не слишком ли?
– О, нет, моя дорогая Марта. «Мистер Икс» уже в дороге, он идет, шествует, и наше дело – встретить его и поддержать.
– Что же нам надо делать, Курт, – спросила Марта, – если «мистер Икс» так прелестен?
– Сейчас скажу. – Ромахер сел, нервно запустил пальцы в волосы, задумался.
