332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Александра Сашнева » Наркоза не будет! » Текст книги (страница 9)
Наркоза не будет!
  • Текст добавлен: 20 сентября 2016, 18:28

Текст книги "Наркоза не будет!"


Автор книги: Александра Сашнева




Жанры:

   

Ужасы

,


сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 27 страниц)

– Да?! – Муся задумалась.

А Зыскин вздохнул и мудро сказал:

– Просто ее настроение не совпало с вашим. А Котову и Рыжину очень понравилось, наверно.

* * *

Коша уронила кастрюлю с водой. Та ударилась дном об пол и выплеснула все трехлитровое содержимое на Кошино тело.

Зыскин прогнал ее от плиты:

– Иди отсюда. Художники не умеют варить макароны. Они вообще ничего не умеют. Им в Голландии платят пожизненную пенсию, чтобы они не мешали жить нормальным людям.

– Да?! Что, правда что ли?

Коше что-то не верилось, что так может быть. Она пыталась собрать воду в тазик. Но оказалось, что разогнать ее по всей квартире куда проще.

– Ну вот, помою пол, наконец-то! – утешила она сама себя.

– Да, правда, – сказал Зыскин. – И анашу там в аптеке продают. Правда, она не такая крепкая, как наша. Так что косяки там по кругу не пускают. Курят, как сигареты.

Муся вышла из ванной с мокрой головой в полотенце:

– О чем это вы тут?

– Да вот. Зыскин говорит, что в Голландии мне бы платили пенсию просто за то, что я есть.

– А-а-а-а… – Муся плюхнулась на стул и энергично завозила полотенцем по волосам. – Это было бы здорово!

– А кто у них работает, если все пенсию получают? – спросила Коша.

– Туристы из других стран. Он сделали экономику на том, с чем другие борются – они отменили все пороки, кроме насилия. То, что в других странах преступление (хотя бы против морали), в Голландии просто пристрастие. Там скамейки на улицах в виде членов эрегированых и все такое.

– Хм… Коша, Может быть тебе в Голландию поехать? – Муся вдруг усмехнулась каким-то своим мыслям. – Ой, слушайте! Я когда приехала, видела сумасшедшего на площади Восстания. У него был щит с графиками, заметками из газет и плакат, на котором было написано что-то про КГБ и психотропное оружие…

(Рита)

В Голландию поехать? Рита снова перечитала абзац и эта мысль показалась ей интересной.

(Коша)

– Ну и что? Дальше-то что? – Коша оживилась.

Она уже закончила с полом, вытерла руки и закурила для большего удовольствия.

– Да, прикольно! Он ходил с указкой и толкал речь на эту тему. Народ стоит ржет, менты – ноль эмоций, фунт презренья. Говорит, что его преследуют за то, что он разглашает государственную тайну! А его никто и не преследует. Как-то странно.

Муся снова задумалась и, наклонив голову к плечу, уронила руку с полотенцем на колено.

– На самом деле, – Зыскин, помешивая макароны, сделал вступительное слово. – Ведутся различные разработки на эту тему, но вряд ли в таком виде, как изображает этот придурок. Целые институты этим занимаются. И открывают интереснейшие вещи. Например, запускают человека в темную комнату с зелеными стенами, а потом в темную комнату с красными стенами. Глазами-то он не видит цвета стен, а приборы фиксируют, тем не менее, изменение состояния. Или зажигают зеленый индикатор под ладонью и подкрепляют правильные ответы. Так вот через некоторое время люди начинают безошибочно узнавать этот цвет просто рукой.

Эта тема была самой волнующей для Коши в последнее время, поэтому, чтобы спровоцировать Зыскина на дальнейшие подробности, она изобразила столько скепсиса, сколько могла:

– Да, ты гонишь! Лампочка теплая!

– Во-первых индикатор теплым не бывает, а во вторых разного цвета.

– А ты сам видел?

– Видел. Все – макароны готовы. Можно есть. – Он посмотрел на Кошу грустными воловьими глазами. – И вообще, на Останкинской башне стоит генератор и генерирует сигналы: в пятницу вечером – на гулянку или на дачу, в воскресенье вечером – пора спать, в понедельник утром – труба зовет. У тебя есть тарелки?

– Есть. Две, – с котовностью сообщила Коша. – Что, правда что ли про башню-то? Да ты гонишь!

– Давай их сюда. В тарелки я положу тебе и Мусе, а сам буду есть из кастрюли.

Зыскин навалил им щедрой рукой, и с вожделением склонился над оставшимся в кастрюле клубком.

– Зато вилок целых пять, – гордо сказала Коша. – Мы в столовках натырили. Ну расскажи что-нибудь еще про психотропное оружие. А то у меня последнее время крыша едет. Я думаю, может быть, кто-нибудь на меня воздействует. Нет, про башню-то, правда? Скажи!

Она намотала на вилку большой ком, извозила его в кетчупе и целиком запихнула в рот. Было приятно, что рот набит пищей до отказа.

Это чувство полноты поглощения удовлетворяло потребность обладания куском этого мира. Куском, который можно сожрать. Коша бы смогла цеплять по одной макаронине и долго ловить ее, уже остывшую, в воздухе языком, упускать, облизывать, откусывать маленькими кусочками и долго мусолить во рту, задумчиво замирая с вилкой в руке. Смогла бы, если бы не хотела так жрать.

Коше было приятно, что во рту такой ком, что она не то, что слова сказать – языком шевельнуть не может.

– А как у тебя крыша едет? – спросил Зыскин, грустно царапая вилкой, зажатой в маленьких аккуратных пальчиках маленькой ладони.

При том весь Зыскин был довольно крупный мужчина с широкой не по-мужски задницей. Коша подумала, что, возможно, они с Мусей бывают к Зыскину слишком жестоки. Он же не виноват, что у него такая задница, наверно мама с папой плохо старались. А вообще-то он совсем не глупый мужик. Нисколько не хуже ни Ктова, ни Рыжина. Нет, этих двух даже получше. Он же понимает, что они разводят его на бабки, но все равно разводится. И притом даром. Уж Котов-то без сексодрома никак бы не отвязался.

Коша с трудом проглотила полуразжеванный ком, и он больно протиснулся по пищеводу.

– Как?… Ну так… Во-первых, у меня все чешется, и жуки бегают иногда, а во-вторых… ладно. Этого хватит.

– Жуки?

– Жуки… по коже. Я думала чесотка… Но на коже ничего нет. Никаких пятен, никаких… ничего! Вот! Смотри! – Коша провела пальцем по предплечью, и на коже тут же вспыхнула красная черта и зачесалась дико.

– Вот! Видишь? – Коша протянула руку Зыскину.

Он хотел осторожно потрогать пальцем, но она рявкнула в ужасе:

– Нет! Не прикасайся! А то начнется!

– Хорошо-хорошо… – он даже отшатнулся. – Не буду. Давно?

– Нет…Несколько дней. А точнее прямо сегодня. До этого было как-то незаметно.

– Может, тебе надо отоспаться? Отдохнуть как следует. Не попить недельку… Серной мазью.

– Я же сказала – это не чесотка! Спасибо. Я думала ты что-нибудь умное скажешь. Я буду ходить и вонять серой! Как ты себе представляешь? Ладно! Давай про оружие. Не увиливай! Я иногда сама думала, что похоже так, будто на башне что-то стоит. А иначе, как люди узнают, что им непременно сегодня радоваться надо, потому что праздник? А если повода нет радоваться, а надо?

– Попробуй адонис-бром. Он успокаивает.

– Э-э-э-э! Ты с темы не съезжай! Я тебя спросила – про психотропное оружие.

Зыскин усмехнулся:

– Зачем тебе это? Живешь себе спокойно и не знаешь ничего. И не знай! Так спокойнее.

– Да как же я теперь спокойнее? Я теперь умру от любопытства! Зыскин не томи!

– Ох-х-х… Ты мертвого достанешь… На самом деле все гораздо проще, чем этот дядёк на площади гонит. Простые слова бывают гораздо эффективнее всяких штучек. Только надо их расположить в правильном порядке.

– А-а-а-а… Я так и знала, что ничего ты не знаешь.

Зыскин усмехнулся. Он на такую дешевую разводку не велся. Настроение у Коши упало. С такой ухмылкой он уже ничего больше не скажет.

Муся умудрилась уже уснуть.

– Я знаю, что это за передатчик, – сказала Коша цинично. – Это диктор в ящике. Он всем рассказывает, как устроена география, какой день и что нужно делать. А на самом деле никакой географии нет и никакого календаря. Все в ящике.

– Ну вот! – сказал Зыскин.

Он лег на пол и натянул на голову пиджак.

Коша запихнула в рот оставшиеся макароны и погрузилась в физиологию жевания. Снова по коже начали бегать эти гады. Но она старалась делать вид, будто их не существует. Потом легла рядом с Мусей и уснула.

* * *

Проснулась Коша от того, что все тело ужасно чесалось. Она расчесала руки так, что под кожей полопались капилляры, и появились пурпурные точки. Хотела плакать от злости, но знала, что если начнет, то не остановится.

Но это не поможет! Не по-мо-жет! Она терпеливо переждала, когда желание пустить слезу станет неактуальным, и пошла в ванну.

Соль, сода. Мочалка. Проведя осмотр туловища, снова никаких признаков чесотки или иного поверхностно заразного заболевания не нашла. Коша высыпала в воду пачку соли, а содой растирала кожу и потом быстро совала растертую часть под кран. Спасало.

Ванна набралась, и Коша с наслаждением погрузилась в воду. Вся целиком. Оставив снаружи только лицо и коленки.

Чуть-чуть легче. Спать.

Проснулась, когда вода остыла.

Осторожно выйти из воды, не вытираясь… Простыня. Бегом до дивана.

Зыскин поднял голову, когда Коша вернулась в комнату:

– Ты чего?

– Да так… Пустое. Спи, – отмахнулась она от него и легла рядом с Мусей.

Та даже не засопела.

Едва Коша начала засыпать, Зыскин зашевелился, встал и шепотом позвал Кошу.

– Эй!

– А ты чего?

– Да, я проснулся… Поеду домой, трамваи уже ходят. На полу как-то неудобно и вообще.

– Ладно… Как хочешь. Закроешь окно. Хорошо?

– Да, – он помедлил. – Ты Мусю поцелуй за меня, когда она проснется. Ладно?

– Ладно… Пока, – сказала Коша.

Опустила голову и тут же покатилась в глубину сна. Короткий холодок из окна и стук рамы, уже очень далекий, закончил в тот день ее существование.

(Рита)

Рита оторвалась от записок и посмотрела на часы: перевалило за полночь. Общага наконец-то почти затихла.

Надо выпить кофе. Она поднялась с постели и залезла в Ронину тумбочку. Там таки оказалась баночка с остатками молотой «Арабики» и подержанная обгоревшая турка. Стараясь не греметь, Рита собрала необходимые предметы и, зажав тетрадку подмышкой, вышла на кухню.

РИНАТ В ОЧКАХ

(Коша)

Когда Коша подошла к знакомому дому на Репина, ее захватило чувство невозвратимой утраты. Она медленно поднялась на нужный этаж, внимательно наступая на каждую ступеньку. Долго стучала и звонила в дверь. В пыльное стекло билась муха. Пришла кошка и стала тереться о ногу. Коша собралась отпихнуть ее, но потом пожалела потертую голодную тварь.

Животина запомнила тот кусок мяса. А вот ее хозяин…

Коша посидела на подоконнике, потом на ступеньках… Через полчаса вышла на улицу и села на лавку. Сидела там час. Собралась уходить – подъехала машина.

Из машина вышли: Ринат, два парня, которые были с ним в галерее, и девушка.

Ринат сразу заметил Кошу и поморщился. Знаком отправил компанию в мастерскую, отдав ключи, а сам направился к Коше. Но компания не спешила. Они все провожали его внимательными взглядами. Каждый шаг голубоглазого «ангела» был словно привязан нитками к их зрачкам.

Коша подумала, что все очень глупо. Потому что прила она вовсе не за этим. Она хочет узнать насчет галереи. Ей уж очень нужны деньги. А остальное… Ну что ж? Она все понимает.

Ринат остановился в двух метрах, не доходя до Коши. Он стоял на сверкающих трамвайных рельсах. И, глядя на него, она вынужденна была смотреть в далекие глаза его друзей. Недобрые глаза его друзей.

С очень гадким чувством Коша встала со скамейки.

– Привет, – сказала она.

На его лице были черные очки. Он снял их. Лучше бы он не делал этого.

Глаза. Его и ее…

Она сделала еще пол шага, но Ринат отступил, сохранив расстояние.

– Я говорил с Валентином, – сказал он и спрятал глаза в тени ресниц.

Надо же, в голосе совершенно не было заметно того, что было в глазах. Коша даже засмеялась от этого несоответствия, Ринат удивленно и немного растерянно взглянул на нее и снова одел очки.

– Да… Так лучше. – усмехнулась Коша.

– Я говорил с Валентином, – снова повторил он. – И с ребятами говорил. Я правда хотел как-то помочь. И ты правда делаешь ох…тельную живопись. – Он даже матерился интеллигентно. – И… все остальное. – продолжил он приличным тоном воспитанного в тридцати трех поколениях питерского интеллигента. – Но они против. И Валентин не поддается… а эта девушка – моя жена. Извини, я не могу тебя сейчас пригласить. Я потом познакомлю вас. В этом нет ничего такого. Но сейчас – нет. Боюсь, она меня неправильно поймет. На крыше было… для меня это важно… Хочу, чтобы ты знала это. Так, как было, уже никогда не будет. Я хотел бы сохранить с тобой хорошие отношения. Думаю, что ты тоже. Мы ведь взрослые люди. Правда? Все будет хорошо. Осенью будет еще одна выставка… Может быть, и ты там выставишься вместе со «Вторым пришествием».

– Не бздите, а то улетите, – сказала Коша мрачным голосом, повернулась к нему спиной и пошла, не оглядываясь, на вялых подгибающихся ногах. Она боялась, что если оглянется, то с ней что-то случиться.

Через пару минут кто-то окликнул:

– Ринат! Ты скоро там?

(Рита)

Это было не то, что интересовало Риту в данный момент. Но Коша не сделала одолжения пометить, где ей, Рите, интересно, а где – нет.

Она долго смотрела в окно с очень напряженным лицом, и ее подсознание совершало какую-то важную работу. Важную, но неведомую Рите. Еще она подумала, что хорошо быть психологом и знать что, как и почему. И утешать саму себя какими-нибудь умными объяснениям, когда не остается ничего другого.

ОЧЕНЬ ДЛИННЫЙ ДЕНЬ

(Коша)

Те жалкие четыре часа сна, которые Коша урвала у зудящей кожи, все-таки испортил гнуснейший кошмар. Приснилось, что Валентин наложил большую кучу на самый красивый холст. Она во сне застала его за этим делом. Тут же откуда не возьмись налетели жирные мухи. Коша стала убирать кучу каким-то совком, но дерьмо вдруг стало жидким и вылилось, окатив с ног до головы.

Кожу стало жечь и щипать, как кислотой.

Коша зачесалась и проснулась. С улицы доносился рев компрессора и стук отбойного молотка.

Тело реально прямо горело огнем. Хныкая от бессильной злости, Коша поскакала в ванну и стояла там под водой, наверное полчаса. Злая, голодная, невыспавшаяся, пошла в забегаловку за углом, рассчитывая что там кто-то что-то оставит, и она это съест.

В забегаловке воняло сгоревшей кашей и мокрыми тряпками.

Человек шесть стояло в очереди, и три человека в зале уже насыщали желудки законопослушной утренней едой. Она выследила крупного мужика, который накидал полный поднос тарелок (наверняка от него что-то останется) и, когда тот понес пищу к столикам, устроилась так, чтобы, когда он уйдет, можно было подумать, что это ее жратва. Так и вышло – мужику лень было жевать дерьмовый бифштекс. Тарелка отодвинулась как раз в Кошину сторону. Сглатывая слюну, она смотрела в окно, боковым зрением следя за мужиком. Наконец тот допил чай и, вытерев губы, швырнул салфетку прямо в «её» бифштекс.

Едва мужик отвернулся, Коша злобно сунула салфетку в стакан и потянула тарелку к себе. Однако тут же, откуда ни возьмись появился какой-то бодрый старикашка с пакетом и, вцепившись в тарелку с другой стороны, потащил вожделенную пищу к себе.

– Ты что, дед! Опупел что ли совсем? Это моя тарелка… – сказала она довольно громко и злобно.

– Соси… – мрачно сказал дед и дернул тарелку к себе.

Коша, схватив мясо рукой, целиком запихнула его в рот, хотя мерзкая вонючая клешня дедка тут же наручником сомкнулась на запястье. Девушка пнула старикашку ногой по коленке и побежала прочь из забегаловки, прикрывая рот с бифштексом.

Дедок рассвирепел.

Злосчастная тарелка с остатками пюре полетела вслед конкурентке, но Коша увернулась, и тарелка попала в того дядьку, который, собственно, ее и оставил. Он как раз выходил из забегаловки.

Коша шмыгнула перед носом и, уже еле сдерживая хохот, выскочила на улицу. Тяжелая дверь захлопнулась. Толстяк, видимо, передумал выходить.

Перебежав на противоположную сторону улицы, Коша остановилась. Мясо пришлось вытащить обратно и отгрызать от него маленькие кусочки, что тоже было непросто. Когда с едой было покончено, в челюстях появилась боль натруженных мышц.

Зато настроение значительно улучшилось!

Минуту спустя из дверей вылетел дедок. Судя по всему, кто-то помог ему это сделать. Он долго ругался матом и плевался в сторону дверей.

Подъехал трамвай и спас Кошу от дальнейшего.

* * *

Лицо Валентина как-то неопределенно колыхнулось, когда Коша насуплено втиснулась в кабинет. Лоб галерейщика сразу покрылся испариной, пальцы на руке, которой он набирал номер телефона, задрожали. Он тут же положил трубку, и на темной поверхности пластика осталось несколько жирных пятен.

– Здрас-сте… Я хочу узнать, как с моими работами? Мне нужно совсем немного денег. Может, вы повесите их. Вдруг кто-то купит? Всем очень нравятся мои работы. Кто-то обязательно купит хотя бы одну…

Валентин молчал, без всякого выражения разглядывая разговорчивую зверюшку.

– Ну… – неуверенно продолжила Коша. – Одну-то обязательно… из пяти-то. Валентин встал, закрыл дверь на ключ, опустил жалюзи и встал перед Кошей, вывесив перед ее лицом шарообразное пузо.

Если сказать, что Коша понимала суть развивающихся событий, это было бы большим преувеличением. Безусловно они фиксировались всеми ее рецепторами, потом идентифицировались соответствующими полями головного мозга. Но сама ситуация настолько не соответствовала всему ее предыдущему опыту, а так же усвоенным с детства представлениям, что она затруднялась принять какое-либо решение. В результате, ее участие свелось к роли предмета, который кто-то как-то применяет или использует.

Она заворожено наблюдала за руками галерейщика, продолжая бормотать, словно это помогло бы что-то изменить:

– Если вы их повесите, ничего же не случиться… вы же попробуйте… может как-нибудь…

Точно с таким же лицом без выражения он расстегнул ширинку, достал оттуда вялого червячка. Коша вдохнула, чтобы заорать, но не успела, так как галерейщик схватил за голову и резко наклонил вниз, пока его червеобразный отросток не уткнулся в ее стиснутые куриной жопкой губы. Девушка замычала, вырываясь, и это привело его в крайнюю степень возбуждения. Судорожными руками он повозил ее лицом по своей восставшей плоти, швырнул на диван. Цепкая волосатая рука втиснула Кошу лицом в кожаную обивку. Нос больно сплющился, она хотела заорать, но звук не выходил из прижатого в дивану рта. Легкие хлопали подрезанными крыльями. Она тщетно пыталась вывернуться, приводя его в состояние близкое к безумию, он даже не думал о том, что жертва сладострастия может невзначай задохнуться. Когда наконец удалось содрать штаны с извивающихся ягодиц и втиснуться в разгоряченное борьбой тельце, Валентину хватило ровно трех фрикций, чтобы оставить там свое мучительное вожделение. Зверек тотчас оделся и злобно зыркнул раскосым глазом. Коша хватала ртом пустоту, соскучившись по воздуху. Сейчас ее меньше всего волновал морально-этический аспект происшествия. Процесс возвращения жизни выступил на первый план. Слезы хотели, но не катились.

– Если будут нужны деньги, приходи…

И он вышел, резко дернув зиппер на брюках. Равнодушная пустота склонилась над потерпевшей Кошей любопытным гинекологом. Она поправила одежду и волосы, ежась от позора. В кабинет зашел прыщавый, молча протянул бабки и официальным тоном сообщил:

– Галерея покупает у тебя работы… за 1000 долларов. По две сотни за каждую… Вообще-то, у нас авторы обычно ждут, когда продастся, но Валентин распорядился тебе прямо сейчас выплатить. Коша взяла бабки молча.

Очень хотелось отмыться.

* * *

Коша поменяла деньги и зашла в первый же дорогой кабак. Охранник метнулся, чтобы выгнать, но не успел, так как дверь туалета чиркнула его по носу. Она наплескала огромную лужу, извела всю их импортную бумагу, все их жидкое мыло. Теперь от нее пахло жасмином, как от куста.

Они смирились перед ней, как смиряются перед убийцами.

Заняв позицию за столиком, она щелкнула пальцами над ухом. Набриолиненный мальчик резво подбежал к столу. Чтобы окончательно примирить их с реальностью, не торопясь, посчитала деньги у него на глазах и уткнулась в меню. Мальчик сразу стал таким же добрым, как мать Тереза.

Мартель, угорь, икра, устрицы, осьминоги, какие-то фрукты. Принесли мгновенно. Естественно, это съесть было невозможно. Но Коша все попробовала. Два бокала коньяка устроили в голове торнадо. С каким-то садистским наслаждением она соорудила на столе шикарную помойку, сунула бычок в остатки икры, разбила их сраный английский бокал, швырнула во всю эту кучу денег с жирным чаевыми, и когда стояла на пороге, они, улыбаясь, попросили заходить еще.

Невский жарко дохнул в лицо.

Еще на пять сотен Коша одела себя в классные штаны серо-зелено-черные, пару футболок (черновато-синюю и светло-песочно-болотную), шелковую рубашку чудного кирпичного цвета, классный такой мягкий пиджачок из шелка же и просто дикие шузы от Лагерфельда. Мягкие, точеной формы, прямо обнявшие ступню и почти мужской конструкции. О! Как было сладко, когда она все это напялила на себя…

И как она ненавидела женскую одежду! Символ позора! Символ унижения! Символ дерьма! Символ бесправия! Символ бессилия!

Все старые шмотки тут же полетели в бак. Уже выходя из магазина, увидела длинное трикотажное платье умопомрачительной расцветки: болотно-сине-ржаво-серебрянно-черное и не удержалась. Хотя только что ненавидела женскую одежду. Но это платье было платьем не женщины, а принцессы.

Даже если бы оно не подходило, она бы подарила его Мусе. Оно было умопомрачительным.

Потом, после всех этих излишеств, она заскочила в художественный салон, купила на сотку баксов все, что понравилось – Коша не была уверенна, что следует продолжать заниматься живописью, но жалко было бросить. Ибо сказано в Библии – не зарывай талант в землю.

Не живи жопой, если можешь жить головой.

Она отпихнулась от позора емкой фразой:

– Все леди делают это!

И остановила тачку.

* * *

Шопинг привел охмелевшую Кошу в расслабленное и вполне утешительное состояние.

Дома она спрятала две сотни в тайник под диваном, чтобы заплатить за квартиру, и в нетерпении направилась к Роне. Пора бы ему приехать.

Фу! Какой долгий день! Как его начало непохоже на конец. Уже тени стали длинными, а свет золотым.

На Большом проспекте она купила бутылку Мартеля и всяких штучек, которые доставляют удовольствие, когда их ешь, быстро кончаются и стоят кучу бабок. Но что-то ей не хотелось долго носить эти бабки в своих карманах.

Роня был.

Он приехал прямо сегодня.

Роня засветился, увидев распушившуюся Кошу. Ее это ужасно растрогало, и она чуть не разрыдалась от умиления. Ей больше всего хотелось бы нажраться и пожаловаться Роне на жестокую, безжалостную судьбу. Но она не могла этого сделать. Этот позор она никому никогда не откроет.

Друзья обнялись в избытке чувств.

– Я гуляю! – объявила Коша. – Пошли к заливу. Ни с кем не хочу… Все надоели. Все – суки! Пойдем! Ты – лучший, Роня!

– Ты что, картинки продала? – Роня пристально оглядел ее.

У него самого было двое широких штанов и две рубашки, которые он носил по очереди.

– Да! Продала! – кивнула Коша и, вспомнив Валентина, опять поморщилась.

Роня, видимо, заметил и впился в Кошу любопытным взглядом.

Но та взяла себя в руки и, чтобы отвязаться, несколько раздраженно повторила:

– Ну. Продала! Пять работ продала. Кучу бабок дали. Я еще красочек накупила на сотку баксов. Классных таких!.. просто! Картин нарисую-у-у-у! Кучу!

Она широко махнула рукой, зацепив молочную бутылку на столе, Роня тут же подскочил, и бутылка скатилась прямо в его длинную ладонь.

– Аккуратнее!

– Вечно у меня что-то валится. Блин! – Коша махнула лапкой. – Ладно! Пойдем! У меня столько приключений было, я тебе все расскажу, ты потом сценарий сочинишь, по нему кино поставят, и тебе кучу денег отвалят. Кстати, не написал еще ничего? Пошли!

Когда они выбрались из общаги, Коша увидела напротив дверей человека в черном сюртуке. И это вызвало спазм в желудке.

Она резко остановилась. Роня ткнулся в спину, выходя из дверей следом.

– Извини, – смутился он, и осторожно обошел подругу.

Коша смотрела на мужика в сюртуке, и пыталась вспомнить, где его видела. Она так и стояла бы, если бы Роня ее не поторопил.

– Долго ты стоять будешь?

Коша медленно повернулась и поспешила, изредка оглядываясь через плечо.

– Что ты там такое увидела? – спросил Роня.

– Да какой-то странный мужик там стоит, я не могу вспомнить, где я его видела?

– Где мужик? Там нет никого.

Она оглянулась еще раз. И, действительно, никого не было.

– Наверно он ушел… – растерянно пробормотала Коша.

Она подумала, что возможно, это галлюцинация. Если ей мерещатся муравьи под кожей, почему не померещиться мужику на тротуаре? И к своему удивлению, Коша заметила, что в смысле жуков чувствует себя значительно лучше. То есть чесаться ей почти совсем не хочется. И ей сделалось ужасно. Насколько же можно зависеть от денег! И она стала мечтать о каком-нибудь способе жить, чтобы вообще от них не зависеть. То есть вообще. Не есть, не пить. Не мерзнуть. Выходить на берег залива и набираться силы от ветра, от солнца, от воды.

Но как это сделать?

Жрать марки, которые дает Череп? Но они тоже денег стоят.

Роня всегда находил на берегу стеклянные шарики. Бесцветные, бутылочно-зеленые, голубоватые и цвета марса. Коша всегда завидовала и пыталась хотя бы раз найти один шарик, но никогда это не удавалось, а постоянно попадались какие-то ржавые ключи.

На длинной сизой коряге, лицом к морю, под шорох набегающих волн пили «Мартель» из пластиковых стаканчиков. Ветер нес в лицо влажную свежесть. По мокрому песку деловито топталась ворона и выковыривала большой кусок мешковины. Он хватала клювом с того края, где ткань скрывалась под песком и медленно вытягивала на поверхность, когда нужно, помогая лапой.

В глазах Коши поблескивал тяжелеющий послеобеденный свет. Она расслабленно покачивала ногой и, идиотски улыбаясь, наслаждалась сочетанием алкоголя, лета и наличия денег. Приятные воспоминания жизни совокуплялись в ее голове с ощущениями настоящего момента и усиливали эйфорию.

– Послушай, Роня! Помнишь, мы обдолбились с Черепом?

– Ну…

– А вот какие мы были? Мне хотелось, чтобы ты сказал – мы были совсем ненормальные?

Роня сосредоточился вспоминая.

– Да нет. Обычные. А что?

– Ну… – она пожала плечами. – Интересно, как это выглядит со стороны. Знаешь, я иногда слышу ту музыку. И состояние ко мне возвращается на короткие вспышки.

– В этом состоянии нет ничего особенного, – успокоил Роня. – И долбиться совсем ни к чему. Лучше слушай, что я придумал. Ты же знаешь, что Чехов про ружье сказал?

– Да.

– Так вот. Я не согласен, что ружье всегда должно выстрелить, – сказал Роня, понюхивая «Мартель». – Да. Хороший коньяк… Так вот… в жизни все не так. Смотрел на твои картинки и подумал, что это случайные куски, которые можно продолжать в любую сторону, ничего не нарушив. Ведь что такое сюжет – это похоже на традиционную композицию в живописи. Есть центр, вокруг которого все происходит; перспектива, которая удаляется; передний план, средний, дальний… Да? Все предсказуемо и одномерно как-то.

– Ну… – кивнула Коша, не совсем понимая, куда он клонит.

– Вот и я говорю… В жизни-то все не так. Вот даже с ружьем. Наверно, это было актуально во времена Чехова, когда люди годами существовали в замкнутых пространствах. Самолетов не было, интернета опять же не было… И сюжет, начинаясь, успевал завершиться. А сейчас-то все по-другому… Вот ружье это несчастное, к примеру, висит себе и висит на стене. Да? И, кажется, должно выстрелить. Дядя Ваня какой-нибудь уже портвейну набрался, уже о смысле жизни задумался, глядя на это ружье. В это время соседская лапша на кухне сбежала, огонь погас, а газ-то идет. А тут в подъезд заходит…ну…просто человеку невтерпеж стало. Вот он зашел в этот подъезд, отлил в какой-нибудь угол и бычок кинул, не глядя. И даже не подумал, что кинул его в бак, где строители после ремонта всякое дерьмо пропитанное растворителями оставили: газеты, тряпки. У нас ведь бычки не тушат. Барахло естественно загорелось тут же. Но и это даже не все. Стоит этот мужик и ссыт, по херу ему, что горит – в баке же. Кто-нибудь потушит. А в это время дядя Ваня прикурить решил и как чиркнет спичкой. Все взрывается. В квартире пожар, дом горит. Мужика в подъезде балкой придавило. Лежит он и думает: «Не мог в другой подъезд зайти…» А ружье так и не выстрелило.

– Ну. Роня, а дальше?

– Да какая разница…

Коша минуту поразмышляла над его словами и вдруг оживилась кстати вспомнившейся мыслью:

– Послушай, а ты вот как думаешь, то что во сне – это реальность?

– Я думаю, что это такая же реальность, как фантазия… Относительная. Вопрос, что понимать под реальностью… Реальность ведь она постоянно раздвигает свои границы. Если мы чего-то не знаем, а оно существует, можно ли считать это реальностью?

– Знаешь, я думаю, реальностью надо считать то, что реально действует на тебя. Вот ты не видишь радиацию, но она действует – значит существует. Согласен?

– Мысль интересная… – согласился Роня.

– Ну так и вот. Например, одному человеку приснилось, что соседка во сне сказала, что его жена с соседом ему изменяет. И во сне он пошел и посмотрел, как она ему изменяет. А он просыпается и думает, будто вовсе это не сон, а вчера было на самом деле. Тем более, что соседка за солью, действительно, заходила. И он начинает следить за своей женой. А когда следишь, то что хочешь выследить можно. Накручивает, наворачивает, и потом на какой-нибудь попойке начинает приставать к жене, с целью вывести ее на чистую воду. И в ярости убивает ее. А она про соседа ничего и не знала. Получается, что это действие дурацкого сна! А?

– Ну ты завернула! Даже я до такого не додумался бы…

– Нет, ты скажи, это действие сна?

– Я бы не сказал, что все так однозначно. Во сне он только догадался, как Чайковский.

– Может и Чайковский. Да только, если бы сна не было – никакой драки не было бы. Да и не догадался он. Почему-то ему так приснилось. И все. А он решил, что так все и есть.

– Что-то есть в этом, конечно. Знаешь, что может быть. Это не действие сна, а действие безумия или алкоголя. Смотря от чего ему такие сны снятся.

– Постой! Тут еще фишка есть! Ты можешь во сне догадаться, что это сон?

– В какой-то момент, когда просыпаться начинаешь – да. А так, скорее всего нет.

– Вот, значит все свои поступки ты как бы в реале совершаешь? Да?

– Похоже, что так…

– Значит, если ты во сне кого-то убьешь, то ты – убийца. Так?

– Хм, – Роня задумался и отхлебнул «Мартеля».

Море приобрело цвет расплавленного желтоватого станиоля. Ворона завершала свою деятельность – перед ней была разворошенная яма и почти откопанный пакет.

– Сложно… – сказал Роня. – С одной стороны ты как бы права, а с другой как-то не очень. Мне кажется, что во сне ты – это не совсем ты. Ты во сне можешь быть кем угодно, даже со стороны себя видеть можешь. И потом, это ведь символ. Может ты совсем не человека там убиваешь, а некий образ, который символизирует какое-то твое свойство, например…Так что…


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю