Текст книги "Сон-да-Ветер (СИ)"

Автор книги: Александра Глазкина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 19 страниц)

Глава 18

Глава 18

НИРА

– Ох!

Бриз резко отворачивается, а я отчаянно пытаюсь отлепить от мокрого тела промокшую рубаху, и в то же время, стараюсь не оступиться на мокром берегу.

– Прости! Совсем я тут одичал за время добровольного одиночества Мико. Когда вы вместе, я и так не появляюсь, а сейчас спешил к тебе, и вот.

Я, наконец, выбираюсь на берег после утреннего купания, отжимаю подол рубахи, надеваю платье и говорю ему в спину:

– Может, научишь меня, как тебя призывать? Ну, чтобы…

– Чтобы избежать подобных неловких ситуаций, согласен! Мне-то, извини, все равно, но я понимаю, что для людей телесная нагота – довольно деликатная тема.

– Ты, конечно, сейчас не видишь, но от твоих слов я испытываю не меньшее стеснение, чем от того, что ты видел меня сейчас.

Бриз смеется, под тонкой тканью рубахи, как крошечные крылья, двигаются худые, выступающие лопатки. Интересно, если ему неведомо стеснение, то его вечный балахон – лишь дань уважения нам с Мико? Интересно, как влияет на его стихийное воплощение то, что он проводит так много времени в человеческом обликея7 Когда он такой – растрепанный, подвижный, мне сложно представить его ветром. Я вижу лишь милого юношу и, чтобы он ни говорил, продолжаю испытывать неловкость за купание.

– Я могу обернуться?

– Да, – спохватываюсь я.

Бриз разворачивается и повторяет:

– Хорошо, давай устанавливать правила, раз уж наша маленькая община растет. Собственно, призывать меня как-то по-особенному не стоит. Днем я всегда дую в глубь острова – просто покричи в небо, я услышу. Как в прошлый раз, помнишь? А без приглашения тогда уж постараюсь не являться. Узнает Мико, задаст мне трепку! Ну, что, прогуляемся?

Похоже, ему и впрямь неведомо смущение, и ситуация, которая причинила мне столько неловкости, уже вылетела из его светлой головы. Он подает мне руку, и мы отправляемся на прогулку, но от леса я резко сворачиваю к берегу.

– Почему ты не хочешь туда идти? – от этих зорких светлых глаз ничего не укроется.

– Там… я нашла там лодку…

– Ааа, – тянет он понимающе, – Мико ее уже развеял.

Я ношу на шее отцовский талисман, я каждое утро расчесываю волосы гребнем, по ночам обнимаю подушку, пропитанную запахом кожи Мико, терпким и свежим одновременно. Но не материальное воплощение вызывает воспоминания, а наоборот, и мне боязно, что я увижу на лесной поляне фантом, заставивший меня пережить самые ужасные минуты в моей жизни. Но Бриз решительно тянет меня за руку:

– Если ты убегаешь от своих страхов, Нира, они просто нападут на тебя со спины и собьют с ног. Это всего лишь прошлое, и для Мико уже ничего не значит, зато самую красоту ты еще не видела.

Он ведет меня потаенными тропинками, услужливо раздвигая передо мной густо сплетенные лианы. Цветущие растения – алые, желтые, нежно-сиреневые, тянут к нам свои длинные, скручивающие в спираль бутоны, и на наших волосах и одеждах рассыпается ароматная пыльца. Встревоженные нашими шагами разбегаются звери, поблескивая влажными глазами из-за кустов. Иногда вспархивают редкие дримеры, но я давно отучила себя от стремлений их прочесть. Их тайны уже разгаданы жрицами там, на побережье.

Наконец, становится слышен шум воды, и Бриз выводит меня к водопаду. Хрустальной прозрачности упругие струи срываются с высоты и падают в наполненную бирюзой чашу котловины, и над ней возникают и гаснут сотни крошечных радуг, наполняя воздух переливчатым многоцветьем. Зелень здесь не такая яркая, как в лесу, краски немного размыты, они нежные, словно покрытые тонкой хрустальной оболочкой. Вниз, к воде свисают лианы, усыпанные крошечными белыми цветами, вокруг которых порхают еще более крошечные птички с длинными клювами и длинными пушистыми перьями в хвосте. По краю котловины, изгибаясь, ведут к вершине ступени белого мрамора, устеленные осыпавшимися цветами, которые не увядают, а лишь меняют цвет, становясь из молочно-белых прозрачно-голубыми.

И впрямь, красота невероятная! Сколько же еще потаенных сокровищ хранит остров, который я, казалось бы, хорошо знаю. Мы поднимаемся по ступеням, сопровождаемые веселым перезвоном птичьих голосов, и устраиваемся на теплом камне, из под которого берет начало водопад. Теперь его струи шумят под нами, и камень, на котором мы сидим, кажется мне лодкой, мерно покачивающейся на волнах, хотя он, конечно, недвижим. Бриз кивает вниз:

– Мико любит нырять отсюда. Он не очень-то жалует воду, зато пользуется возможностью вновь и вновь проживать радость полета на грани падения.

– Ты хорошо знаешь его, – тихо говорю я, и Бриз читает невысказанное послание между слов.

– Не знаю, как у вас на побережье, но это частое заблуждение среди людей – делить человека между дружбой и любовью. Как будто, мы обкрадываем другого, претендуя на внимание того, к кому рвется наше сердце. Я был с Мико с его первого дня здесь, на острове, я многое пережил с ним и, хотя знаю, что это иллюзия, но считаю его не властителем, а другом. Считаю, но готов покориться его воле в любой миг, когда он потребует этого. Для тебя же, Нира, навсегда открылось его сердце, – он кивает на розовое ожерелье, – для тех чувств, которых так жаждет мужчина. Он любит тебя, и любовь эта сильнее и необъятнее, чем стихия изначальная. И я никогда не посягну на то, чтобы встать между вами, чтобы оспаривать право первенства над Мико.

– Я вовсе не хотела… – начинаю я, но Бриз улыбается своей светлой улыбкой, в которой так много понимая, что оправдания излишни, – я всего лишь – простая девушка, для которой в любви так много неуверенности и страхов. Это неизведанная территория, на которую я ступаю, боясь, что каждый следующий шаг приведет к ошибке. И Мико для меня непостижим.

– Вы просто еще слишком мало времени провели вместе, но у вас впереди вся жизнь.

– Чья? – вопрошаю я, и лишь потом понимаю, о чем спросила.

Бриз морщится:

– Не уверен, что я вправе объяснять тебе это…Знаю только, что век человеческий длится здесь столько, сколько угодно Смотрителю. Мико любит тебя, значит, беспокоится тебе не о чем.

– А ту, прежнюю, он тоже любил?

Бриз морщится еще сильнее, и за его реакцией кроется нечто большее, чем нежелание отвечать на трудные вопросы. В истории с первой женой Мико есть то, что выходит за рамки простого объяснения о несчастном случае, который привел к трагедии. И Бриз явно знает больше, чем говорит. Но я догадываюсь, что он ответит, чтобы успокоить меня, пусть даже услышанное окажется спасительной ложью.

– Она была первой, кого Мико призвал. Призвал не по долгу и не по необходимости жертвы, в этом он честен с тобой: Мико претит сама мысль о том, чтобы отдавать людей стихии. Он был бесконечно одинок, ведь он и человек тоже, как бы много ни давало ему стихийное воплощение. Он жаждал любви, жаждал близости живого существа рядом. А его нареченная, она быстро распознала эту жажду и охотно утолила ее. Но это не было любовью, насколько я могу судить об этом. Мико поддался плотскому зову, уж прости. А той хотелось власти, хотелось постичь то, что не дано постичь смертным. Она жаждала разгадать тайну стихии, за что и поплатилась. Даже останься она в живых, думаю, Мико скоро бы понял, что она из себя представляет, и отправил бы ее по лунному пути. Он уже начинал осознавать… Тебе не придется сражаться с призраком, Нира, в сердце Мико властвуешь только ты!

Я невольно чувствую то, что ускользает от Бриза. Даже если все так, как он говорит, мне все равно жаль девушку. Никого из нас не спрашивают, хотим ли мы великой участи отправиться к Смотрителю. Да, великое счастье, что я полюбила Мико, и он полюбил меня. А что было делать той, которая не могла смирить свое сердце?

– А много было до Мико? Невест?

Бриз пожимает плечами:

– Я не стремлюсь удержать в памяти мгновения пережитого. Вы с Мико – мое настоящее сейчас. То, что было раньше, уходит. Прежний Смотритель он был не такой, как Мико. Да, он тоже любил привечать меня, просто от скуки, я ведь всегда под рукой. Но невесты здесь надолго не задерживались, он отправлял их прочь.

– А жертвы?

– Наверняка были и жертвы за столько-то веков. К чему тебе это знать?

– Я чувствую свою вину за то, что избежала подобной участи. И потому боюсь за счастье, которое выпало мне случайно.

– Вот еще глупости! Ты опять за свое? Знаешь, что это? Праздность. Ты слишком зависишь от появления Мико, а когда он улетает, замираешь. И образовавшуюся пустоту заполняешь страхами. Ночи спасает Сомния, а дни – отчасти забалтываю тебе я, но пока ты не найдешь источник в своей душе, внутри себя, страхи не уйдут. И вот тогда, прости, велик риск, что однажды ты начнешь выплескивать его на Мико. А он ведь не сможет отказаться от того, что ему должно выполнять. Просто найди себе дело, которым заполнишь дни, тогда и на мысли времени не останется.

– Для беспечного ветра ты слишком мудр, – улыбаюсь я.

Бриз смеется.

– Мико сказал то же самое! Я наблюдателен, а ронять слова, не зная тяжести эмоций, что стоят за ними, всегда легко. Вы переживаете, мучаетесь, а тут я, добрый советчик. Чем не игра, не развлечение? И потом, мне же не нужен сон, так что по ночам меня развлекают сказками русалки, вот кто мастерицы хитросплетений страстей! Ты знаешь, что по преданию жемчуг – это слезы первой русалки, чью любовь отверг смертный рыбак?

– Нет.

– А они до сих пор, замирая, передают эту легенду, вздыхая под луной. Так что в теории я – знаток человеческого сердца!

Хоть он и смеется сам над собой сейчас, но цели он все же мастерски достиг – у меня и впрямь легчает на душе! Мы возвращаемся домой, Бриз улетает, а я, вняв его советам, берусь за дело. Достаю ткани, прибывшие со мной как подношении и те, что наколдованы Мико, шью себе платья и новые покрывала для постели. Навожу порядок на полках, заставленных диковинами, предназначение большей части которых так и остается для меня загадкой. Но это все не то.

Налаженная жизнь в родительском доме была простой и безыскусной. По правилам, в отсутствие отца, мужскую часть работ выполняли стражники – всегда помогали, если что-то необходимо было починить, а рыбаки регулярно приносили нам положенную часть улова. Что касается женских дел, то здесь умело справлялась мама, я же была на побегушках. А когда поступила в услужение, она и вовсе меня ограждала от хлопот, ведь ночные бдения в храме оборачивались тем, что потом большую часть дня я отсыпалась.

Одним из главных моих умений, приобретенных в служении, было умение готовить целебные отвары и мази, но здесь это ни к чему – ни Мико, ни мне не грозят ни раны, ни хвори. Природа острова щедро снабжает нас фруктами, кореньями и ароматными травами, но в какой-то момент я понимаю, что мне этого недостаточно. И, наконец, нахожу себе дело, которое отныне призвано заполнять собой праздное время.

Так, сначала в одиночку, а потом под насмешливым взглядом Бриза, которого я теперь зову, чтобы избежать неловких сцен, я учусь варить супы, готовить дичь и замешивать тесто из муки зерен хлебного дерева. Немало времени у меня уходит на то, чтобы изучить растительность острова и разобраться, что из чего я могу получить. Одну пустующую комнату я отвожу под кладовую, где развешиваю пучки ароматных трав и раскладываю сочные плоды.

– Смотри, дом не подпали, – привычно насмешничает Бриз, – Игнис, конечно, пожара не допустит, но, знаешь, сажу со стен оттереть будет непросто.

Я молча сдуваю с щеки прядь волос и продолжаю свои попытки сладить с печью, занимающей всю стену кухни. Конечно же, мои первые попытки выдаются жалкими и неубедительными и все сгоревшее, пересоленное и клейкое Бриз, добровольно принявший на себя роль мальчика на побегушках, уносит далеко в степь, где все со временем, под властью Терры, вернется в природную стихию или будет растащено птицами и зверями. Но я не отчаиваюсь, потому что вместе с купаниями, прогулками и уборкой, приготовление пищи основательно заполняет время, и просиживать у окна, ожидая Мико, мне не нужно.

Нет, я, как и прежде, всматриваюсь в небо, выискивая знакомый поток, но делаю это на бегу, и теперь ожидание наполнено не тоской, а радостью, предвкушением. И хотя Мико может одним взмахом руки наколдовать блюдо, над которым я вожусь несколько часов, я знаю, что он оценит мои старания. Какое-то время назад, когда он стал рассказывать мне о традициях в разных уголках мира, где ему довелось побывать, и наколдовывать увиденные там вещи, я поняла, что ему тоже не хватает материальной привязки к миру. Так причудливо устроен человек: жаждет, чтобы все само шло в руки, а когда получает желаемое, убеждается, что гораздо слаще и приятнее то, что получено ценой собственных усилий, а не даровано случайно.

И вот, наконец, в один из дней мои попытки увенчиваются успехом, и дом наполняется ароматом свежей сдобы. Пирог великолепен – с золотистой хрустящей корочкой, пышный, воздушный, пропитанный яблочным соком. Я любуюсь на него, потом торжественно водружаю на серебряный поднос. Конечно, мне хотелось бы, чтобы Мико вернулся именно сегодня, но даже если нет, то у меня нынче двойной повод для радости и угощения. Радости, которую нынче ночью даровала мне Сомния. На минуту, вспоминая наше объятие с Ивеей на ступенях храма, я жалею, что рядом нет ни мамы, ни подруг. Хотя известие касается и Мико, но только женщине дано остро прочувствовать все торжество и глубину известия о том, что ей даровано счастье продолжения рода. Вид золотистой жемчужины в чаше наполняет меня трепетом и восторгом. Я то и дело возвращаюсь в спальню, где осторожно водрузила чашу, прикрыв ее прозрачной тканью, чтобы увериться в своем счастье. Нет ничего в мире прекраснее любви и нет в мире ничего прекраснее, чем плод этой любви!

Я надолго замираю над жемчужиной, предвкушая, как преподнесу ее Мико. Погруженная в грезы наяву, я не сразу понимаю, что изменилось на кухне, пока не слышу довольное уханье и хлопанье крыльев за окном. На подносе лишь крошки да отвалившийся кусок с глубокими бороздами, следами от когтей. В иной день я бы расстроилась тому, как неблагодарно проявил себя подросший совенок, похитив лакомство, но сейчас мне не до того.

Я вновь ухожу в спальню, к жемчужине. И совсем не удивляюсь, когда раздаются такие знакомые шаги. Привычно бросаюсь навстречу Мико, но, в последний момент, замираю, не зная, как сказать ему о великом знаке. И, наконец, протягиваю ему чашу-раковину, но в его глазах его вижу только испуг. И тогда я отступаю.

МИКО

Когда Терра предупреждала меня о сложности прохождения пути познаний, я, памятуя, что он находится в ведении Игниса, представлял себе кипящую лаву, раскаленные камни и прочие неприятные препятствия, которые нужно будет обойти. Но только сейчас, передвигаясь от нише к нише, и постоянно вынужденный возвращаться, я оцениваю всю иронию предупреждения. Передо мной – бесконечная галерея, уходящая куда-то в темноту. Все предельно лаконично – с одной стороны история мира в словах, ну, или, точнее, в рунах, с другой – в картинках, если так можно назвать невероятной красочности барельефы, каждый из которых скрыт в небольшой нише и обрамлен причудливой каменной резьбой.

Поскольку я готов к тому, что любая история начинается с сотворения мира, первое изображение открывается мне сразу. Прямо на моих глазах на гладкой стене внутри рамки проступает и разгорается красками изображение: окруженные космической тьмой Бог-творец и Сомния, меж сплетенными руками которых пульсирует радужным светом шарик-мир. Творец, как водится, благообразный седобородый старик, воплощение мудрости и величия. Стандартный образ всех религий, надеюсь, мне простят кощунственные мысли в столь заповедном месте.

Лик Сомнии я вижу впервые и вот тут задерживаюсь надолго. Не знаю, что за художник занимался данной галереей, но у нас, на земле, он был бы нарасхват. Лунная богиня не просто красива и таинственна, она такая…живая. Кажется, сейчас поведет головой и протянет мне руку в приветственном жесте. Одеяния Творца сияют ослепительным золотом, Сомния укутана в черные прозрачные одеяния. Вечное единство начал: свет и тьма, мужское и женское, старость и юность. И – мир, творение непостижимых божеств, проявление их воли.

В следующей нише изображено развитие мира времен стихий изначальных: сначала мир и процветание, затем противостояние и нарастающий хаос, картины местного апокалипсиса, когда цунами смывало города, а под яростным огненным напором земля превращалась в выгоревшую пустыню.

Затем – храм Сомнии, призыв первых Смотрителей. И вот здесь я понимаю, что чего-то не хватает. Краски не такие яркие, и половина отведенной под картину рамки пустует. Подумав, разворачиваюсь и пробую читать руны на противоположной стене. Ворча и путаясь, складываю предание, вспоминаю символы и, постоянно сверяясь с картиной, вижу, как она наполняется новыми деталями. Так вот в чем сложность! Я пришел сюда, чтобы получить новые знания, но ключом к ним станет лишь то, что уже дано мне. Если я не подберу код, картина в нише останется пустой. Значит, я не готов или не признан достойным сейчас получить знание. Вот только самое забавное, что я так и не могу понять, по какому принципу изображения открываются мне.

Не знаю, сколько времени я блуждаю туда-обратно, сопровождаемый покорным огоньком. После прочтения картины так и остаются поблескивать в своих рамах, и пробелы меж ними выглядят особенно зловеще. Что же там? Что недоступно моему пониманию? В какой-то момент, утомившись не телом, но духом, я усаживаюсь на каменный пол, привалившись спиной к стене с письменами. Ладно, кое-какие итоги можно подвести и порадоваться, что твердую тройку по истории мира я уже получил.

Во-первых, я узнал, что Терра и впрямь единственная Смотрительница со времен покорения стихий изначальных, Игнис – всего лишь четвертый, а вот Акве – девятнадцатая. Интересно, почему водные Смотрительницы так часто менялись? Неужели переменчивая стихия так и не подчинилась их воле, и всегда побеждало человеческое? Я – третий, что с одной стороны наполняет меня неуместной гордостью за свою стихию, с другой – заставляет задуматься. Мой предшественник продержался несколько веков до того, как устроил бунт. Странновато, тут или сдаваться сразу, или уж держаться до конца, то есть до третьей луны. Что же заставило его нарушить договор и начать свои эксперименты?

О них, кстати, я узнаю тоже, хотя на прочтение картинки уходит не один час. Согласно поверьям этого мира, не сон приходит к человеку, а душа спящего улетает в царство Сомнии. Поэтому, например, нельзя резко будить спящего или что-то делать с ним – переносить или менять положение тела, иначе душа не сможет вернуться. Так вот прежний Аир попробовал вселяться в тела спящих, чтобы обрести телесную проявленность в человеческом мире, не потеряв при этом ни памяти, ни опыта, ни возможности управлять стихией.

Конечно, ему это не удалось, и после череды смертей на побережье в дело вмешались Смотрители, объединившись в борьбе против него и заключив его на острове, выставив ультиматум о сложении полномочий. Но меня все-таки удивляют не его наивные попытки внедряться в чужое тело, а причины, побудившие его к этому. Чего же он добивался?

Узнаю я и о том, каким способом Смотрители вызывают преемника. Узнаю и радуюсь, что эта информация была недоступна мне в ночь отчаяния, когда на побережье улетела молния. Ведь если бы я призвал кого-то себе на смену и уплыл по лунной дороге (стать духом вряд ли бы решился), то тогда не встретил бы Ниру! Сейчас мне невозможно представить жизнь без нее! Как же я соскучился! Нет, надо быстрее завершить путь и возвращаться на остров! Так вот, оказывается, портал за белой башней, куда я изгоняю излишки стихийной силы, и открывает двери между мирами. Для этого есть ряд условий – двойное полнолуние, отсутствие катаклизмов стихий в момент призыва, ну и масса всяких ритуальных слов-обращений к Сомнии, открывающей двери, и действий.

Я впитываю эти знания, прикасаясь ладонями к нагретой невидимым огнем стене, впитываю, не намереваясь ими воспользоваться, но понимая, что знать их необходимо. Чем меньше пробелов остается внутри меня, тем больше крепнет моя стихийная сила, тем ярче разгорается знак стихий на груди. И в какой-то момент я понимаю, что «краски», которыми нарисованы картины – той же природы, что и заключенное под стеклом пестроцветье: это усмиренные навсегда частички изначальных стихий. И «художником», создавшим их, была все та же воля бога-Творца. Его заветы, напутствия и предостережения своим верным Смотрителям.

Подгоняемый желанием вернуться к Нире, я все же стараюсь не пропускать ни одной ниши, ведь второй раз я сюда вернуться не смогу, таковы условия. Впрочем, картинки со своим появлением и всем, что происходило до сегодняшнего дня прохожу довольно быстро, тут мне ловить нечего. В какой-то момент радуюсь, что повторить путь нельзя, иначе и Акве, и Игнис, и Терра узнали бы, что никто мне власть не передавал. Сразу после призыва меня и открытия портала прежний Аир на изображении закручивается в спираль, мельчает, растворяясь в стихии, как будто улитка прячется в раковину, из чего я делаю вывод, что он все-таки развоплотился, а не уплыл к людям по дороге забвения.

Интересно, если собрать все ветра, я смогу уловить его ауру среди всех, отличить от других? Вряд ли, конечно, ведь моим подчиненным несть числа. До сих пор я призывал себе только восемь главных, у каждого из которых ветвятся ветра-сыновья и внуки, ветра-слуги. И потом, если он принял развоплощение, то человеческого в нем уже нет, нечего там считывать. Что ж, что бы ни натворил он в своей прежней жизни, каждый заслуживает права на забытье. Дует сейчас где-нибудь в отдаленном уголке, не помня ни о великой власти, ни о великом преступлении, ведь на его счету двенадцать погибших, что умерли во сне. Ладно, я уже почти не сержусь на него за то, что бросил меня одного, в неведении. Сейчас я даже горд, что смог справиться, ведь, по словам Смотрителей, я достойно освоился в новом мире.

То ли еще будет! – впадаю я в эйфорию, теперь, когда знаю, как открывать порталы в любом уголке мира, изгоняя разыгравшиеся бури, прямо на остров, к междумирью. И когда знаю, что могу оборачиваться птицей или призвать из заоблачных сфер пегаса, чтобы парить над миром, не теряя физического восприятия. Теперь, когда, как и остальные, я могу подчинять себе камни, наполняя их памятью и знаниями.

Еще путешествуя по миру вскоре после вступления в права, я заметил, что почти все верования и ритуалы не только у людей, но и у Смотрителей, завязаны на шейных амулетах. Ведущую роль, конечно, играют золото и жемчуг, как символы Творца-солнца и Сомнии-луны. Там, где их в избытке, как на вверенном мне побережье, их используют для обозначения всех важных циклов жизни. Жемчужное ожерелье дают при рождении, во время свадеб и при вступлении девушек в брачный возраст, его же – возвращают в храм после смерти. А здесь, во владениях Игниса, пронизанного златоносными жилами, даже в самом невзрачном горном селении носят золотые цепочки с кулонами в форме языков пламени или солнечного лика. Среди камней же отдают предпочтение рубинам.

На побережье, подвластном Акве жемчуга меньше, и он предназначен лишь для служений в храме, но зато там носят аквамариновые подвески, подобно той, что досталась Нире от отца. Блеск и нищета – пропахшие рыбой люди с алмазами на загоревших шеях. У подданных Акве есть и ритуал – бросать в воду камни с ожерелья умершего, вспоминая самые светлые моменты из его жизни, что по поверью приносит покой и освобождение от скорби по ушедшему.

В срединных же землях основным почетом пользуется яшма. Что касается моей стихии, то не зря, оказывается знак молнии, отправленный за невестой, застывает хрустальной звездой. Если я хочу усилить свое влияние, мне достаточно вызывать из глубин острова залежи горного хрусталя и украсить ими главный зал белой башни, чтобы камни впитывали энергетику и помогали мне усмирять стихию изначальную.

В общем-то, теперь я понимаю, каким был дураком, летая по свету и растрачивая колоссальную энергию на усмирение ураганов. Неудивительно, что стихия изначальная так обрадовалась единственной и, надеюсь, последней жертве в лице Рины. Каждый раз, перевоплощаясь в поток, я невольно будил спящее чудовище, на миг открывая ему память о временах прежней свободы. Будил, не обеспечив при этом должной безопасности в виде тех же поглощающих кристаллов. Сейчас я готов рвать на себе волосы от досады за бездумно растраченную энергию и риск, которому я, сам того не ведая, подвергал равновесие. Вообще удивительно, что за время моего правления, все удержалось в шаге от катастрофы! А теперь выясняется, как много есть способов удержать стихию на коротком поводке, не растрачивая себя. Черт, да даже повесь я пару колокольчиков над порогом своего дома, уже облегчил бы себе задачу!

Будь у сопровождающего меня огонька глаза, он бы наверняка выпучил их, взирая, как Аир бьется головой об стену и осыпает себя проклятиями! Но без зрителей спектакль быстро затухает, и я, вспоминая о сущности своей стихии, вновь обретаю равновесие. И почти не удивляюсь, когда ощущаю, что галерея заканчивается. Что там у нас осталось – явление третьей луны? Об этом, благодаря Терре и знамению Ниры, я осведомлен достаточно хорошо, но подготовиться все же не помешает. Картина с готовностью оживает перед моим испытующим взглядом.

Так, все, как и положено: белая башня, проступающий лик новой луны на бледном небосклоне, укрытая первым снегом земля глубоко внизу. Что там еще? Ага, хрустальная нить, опоясывающая розу ветров и…белая птица? Это еще зачем? Подношу ладонь, и пустота продолжает стремительно наполняться красками. Так, после первого этапа принятия силы и распоряжения ей я обязан отправить к храму Сомнии птицу до того, как прибуду туда, сам как знак, что принял подношение силы и готов к слиянию. За своей спиной я отчетливо вижу женскую фигурку, значит, создателю картины известно, что я намерен подарить молодость и долголетие Нире.

Неужели, даря Нире совенка, я уже где-то в глубине души предвидел, что он мне пригодится? Или образ белой птицы закреплен в моей душе так же, как образ потока? И это лишь совпадение? И не отсюда ли выплывает из глубин подсознания образ голубя мира? А что, если мой мир, земной, тоже когда-то проходил тот же путь, что и здешний? Может, нет никакого междумирья, а я сейчас нахожусь в далеком прошлом своего прежнего мира? Не зря же так много ритуалов и обычаев кажутся мне знакомыми, а ведь я никогда не увлекался мифологией?

Как бы то ни было, теперь я готов. Странно, что новую силу я обязан принимать не в состоянии потока, а в своей человеческой сущности. Впрочем, это и хорошо, потому что пока я чувствую себя увереннее именно так и больше контролирую все, что происходит вокруг. А что же потом? После окончательного закрепления силы в центре моего знака появится крошечная серебряная окружность – это все, что считает нужным сообщить мне картинка. И руны на противоположной стене не спешат поведать о большем.

Значит, моя студенческая теория насчет предопределенности подтверждается: я ведь пока еще не решил, как пройду третий этап, как использую новую силу для изменения мироустройства. Выбор пока не сделан и потому угол картины пуст. Дальше – пустота. Впрочем, все, что я стремился узнать, я теперь знаю. Я восполнил пробелы в прошлом и прояснил планы на будущее. Пора отправляться домой!

Бросаю прощальный взгляд в темноту, не видя, но угадывая, какой долгий путь прошел. И стремлюсь к выходу. Игнис, должно быть, заждался, а я совсем забыл о нем! Но что это? Уже за поворотом таится последняя ниша. Стена напротив совершенно гладкая, без рун. И стена в каменной рамке тоже пуста. Знак неопределенного будущего? Спасибо, я в курсе. Я уверен, что картинки не дождусь и потому впадаю в совершеннейшее изумление, когда огонек испуганно отскакивает, а в рамке проступают образы.

Похоже, это и есть мое главное испытание: видение из будущего, которое я еще не готов принять. Я чувствую, как, несмотря на жар, окружающий меня, по спине проходит предательский озноб испуга. Я ведь могу просто пройти мимо? Пройти и не узнать, что сейчас решается за меня? Я делаю шаг за шагом, но взгляд, как магнитом, притягивает яркая картинка.

Двое. Смотритель и его нареченная. И золотистое сияние меж ними, как шарик в ладонях Сомнии и Творца на самой первой картине. Это ребенок. Первый ребенок в истории этого мира, который родится в союзе Смотрителя и смертной женщины. От золотистого шарика разбегаются во все стороны радужные пульсирующие нити. Миг – и нить причудливым узором вплетается в яростно пляшущую огненную завесу, заставляя ее опадать. Миг, и нить проходит по краю пенных волн, стягивая их в мерно колышущееся покрывало. Миг, и она вплетается в раскачивающиеся кроны вечнозеленых деревьев, и те вновь устремляются ввысь, неподвижные и величественные. Миг – и раскручиваются спирали вихрей, уже готовых стереть с лица земли все живое.

Нить все раскручивается, пронизывая и прочно сшивая все прорехи материального и стихийного мира. Ребенок, которому предстоит спасти мир, избавив его от новой войны обезумевших стихий. Значит мы, Смотрители, не справимся с новой силой? Значит, после явления третьей луны нас ждет катастрофа? Я понимаю, что не решаюсь сформулировать главный вопрос. Отгоняю видение, как назойливое насекомое. В иной ситуации я бы только обрадовался известию о том, что мне уготована радость отцовства. Но не сейчас. Но не так. Кому по плечу ноша подобного предсказания? Предсказания о том, что его ребенку уготована роль спасителя мира!

Растерянный, я выхожу из галереи, но даже поток свежего прохладного воздуха не в силах вернуть мне стойкость духа. Игнис уже ждет, положив ладонь на знак Смотрителя. Я знаю, он томится от неведения, ведь узнавать – это главная движущая сила в его жизни. Но он не спросит, а я не скажу. Знание, предназначенное лишь мне. Главное испытание. Что, интересно, увидел каждый из них в последней нише? Этого мне тоже не узнать.

Клятву и слияние мне хватает сил провести, не нарушив ни словом, ни жестом. А потом я улетаю. Улетаю впервые птицей, а не потоком, надеясь, что боль в крыльях поможет мне отвлечься от того стихийного ужаса, что поселился теперь в моей душе.

Оказывается, парить в воздухе и маневрировать, ловя восходящие потоки, не менее прекрасно, чем пребывать в стихии. К тому же, мне теперь доступные звуки – гул ветра, крики пернатых собратьев, удивляющихся странному новичку, а, когда снижаюсь, чувствую и размеренное дыхание океана. Блики на его поверхности мешают мне, и на мгновение я пугаюсь, что не смогу справиться с новым телом, в котором смещен центр тяжести. Игнис прав – эксперименты с перевоплощением физического тела открывают совершенно иные перспективы!