Текст книги "Одиссея капитана Балка. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Александр Чернов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 35 страниц) [доступный отрывок для чтения: 15 страниц]

– их главный инструмент для покорения мира. Вы ведь знаете, что такое ракета? Как она

используется в военном деле? В частности, еще семьдесят лет назад генерал Шильдер

предлагал вооружить ракетами свою подводную лодку.

103

– Конечно. Она еще древних китайцев изобретение. Только точность слабовата…

– Прекрасно. Тогда представьте себе ракету, которая взлетев по параболической дуге,

способна попасть в цель размером с футбольное поле, расположенную на расстоянии

нескольких тысяч километров от точки ее взлета. И несет такая ракета не заряд пороха или

пикринки. Ее начинка, построенная на использовании внутриатомных сил, способна

спалить целый город с сотнями тысяч жителей. И представьте себе, что таких ракет –

шестнадцать. И взлетают они из-под воды с одной подводной лодки. Которая сама при

этом может обойти в глубинах океанов весь земной шар со скоростью миноносца, ни разу

при этом не всплыв на поверхность, благодаря машинам, использующим для выработки

пара котлы, в которых работает то же атомное топливо, что и во взрывчатке ракет.

Практически неиссякаемый источник огромной энергии…

– Боже!.. Какой ужас. Но ведь этим же можно сжечь весь Мир!?

– Или заставить его бояться. Безропотно слушаться и исправно платить дань…

Они назвали этот подводный крейсер «Джордж Вашингтон». И начали с 1960-го года

строить таких монстров десятками. С гордостью величая их «убийцами городов».

– А как же мы? То есть вы, Союз русских республик?

– Мы ответили им тем же. И угроза взаимного уничтожения парадоксальным образом

привела к тому, что СССР не подчинился американскому диктату, а янки ничего не могли с

этим поделать. Но на морях, и даже у наших берегов, они по-прежнему доминировали,

благодаря флоту громадных авианосцев, на которые у нас просто не хватало денег.

И вот, занимаясь поисками относительно дешевого, асимметричного ответа, в конце

1970-х наши ученые и инженеры совершили пятую революцию в военно-морском деле.

Они создали сравнительно небольшие неатомные подлодки, которые были настолько

малошумны, что для американского флота обнаружить их стало крайне проблематично.

Вооруженные мощными торпедами и дальнобойными, самонаводящимися ракетами,

стартующими из торпедных аппаратов, они могли потопить подводный атомоход, стоящий

в десятки раз больше их. И даже самый громадный стотысячетонный атомный авианосец,

стоящий вместе с десятками своих самолетов в сотню раз дороже такой подлодки!

Массовая постройка этих недорогих, но смертоносных подводных кораблей, позволила

нам отодвинуть авианосные эскадры янки от наших берегов дальше в океан.

– Замечательно. И что нам теперь со всем этим… э… атомным оружием и котлами

делать, прикажете?

– Нам? Ничего. Ведь мы с Вами, Государь, до торжества «всеобщего уравнителя» не

доживем, скорее всего. Такие научные и технологические проблемы даже лет за двадцать-

тридцать никак не разрешить. А вот привести Россию к этому моменту в границах и с

уровнем развития, которых реально, а значит нужно, достичь, – совсем другое дело.

– Да? А если мы поможем германцам стать лидерами Европы, они не сомнут нас до

этого времени? Дружба – дружбой, но численность населения и промышленная мощь всей

экономики запада Старого Света… случись что, мы можем и не устоять. А кто там после

Вильгельма придет? Если бы знать?

– Вероятно, господа англосаксы попытаются обнулить наши достижения не позже 20-

го года, когда у Тирпица будет завершена его кораблестроительная программа. Скорее

всего, пораньше. И если война пройдет и завершится по нашему сценарию, немцы будут

лет десять зализывать раны, и года так до 40-го переваривать добычу. Она обещает быть

весьма крупной. Появление у нас к тому времени бомбы, что уже вполне реально, тему

нашей с ними войны отодвинет в область рассуждений постояльцев психбольницы.

Нам же сейчас важно уяснить себе главное – линкор на море панацея временная. До

появления хороших подлодок, самолетов и кораблей – их носителей.

– И, тем не менее, Всеволод Федорович, Вы-то как раз и предлагаете нам линкоры и

дальше закладывать? «Как все»… в чем логика?

– Надо строить. Ведь их участие в битвах с англичанами, к примеру, в составе

объединенного флота, может стать нашим главным взносом в русско-германский союз. А,

кроме того, сегодня они главный двигатель прогресса в кораблестроении.

104

Заманчиво уйти от столь значительных трат, но ничего не поделаешь, создавать свои

линкоры надо. Хоть для того, чтобы англосаксы и немцы их, родимых, побольше строили.

И, глядя друг на друга, меньше тратили на армии и задумывались о наших экспериментах

с подлодками, торпедами, самолетами и радиотехникой. Меньше знаешь – лучше спишь.

Кстати, как я уже об этом Вам докладывал, Государь, в особой записке летом, строить

новые линейные корабли надо будет с соблюдением двух важнейших условий. Первое.

Чтобы их конструкция и размер позволили при осуществлении ограниченной

модернизации лет через десять, дать им возможность на равных сражаться с более

молодыми кораблями. Про поэтапный рост калибров я Вам все расписал. Так что, даже

406 миллиметров – это вполне реально.

– Да, я помню. Но при этом Вы считаете для нас достаточным калибр на два дюйма

меньше. И я с Вашей логикой согласен – нельзя приносить другие свойства корабля в

ущерб одной только его артиллерийской мощи.

– Спасибо. Тем более, что тяжелый 14-дюймовый снаряд, выпущенный из пушки в 50

с лишним калибров – инструмент вполне достаточный.

Так… и второе. Кстати, не менее важное условие. Наши вероятные противники не

должны представлять себе, как именно будут выглядеть наши первые дредноуты после их

модернизации. Для чего желательно, чтобы даже непосредственные их разработчики об

этом не догадывались. И тут нам нужен пригляд знающего человека…

– Поэтому Вы, любезный Всеволод Федорович, и возглавите МТК. Или Вам нужен

кто-то еще, кого можно будет посвятить в эти замыслы?

– Да. Трое.

– Кто же именно?

– Бубнов, Костенко и Гаврилов.

– Костенко?.. А Вы в курсе, что относительно него есть информация по ведомству

фон Плеве? Не рискованно допускать такого человека к секретам подобного уровня?

– Про то, что имеет связь с ЭсЭрами? Знаю. Но это совершенно не меняет сути дела:

из него вырастет наш блистательный инженер-кораблестроитель.

– Ну, что же. Не возражаю. Будем считать, что они в Вашем полном распоряжении.

– Спасибо, Государь.

– По подводным лодкам, как я понимаю, Вы тоже хотите тщательно засекретить все?

– Все – никак не получится. Да и нет в этом смысла. Но вот некоторые технические

моменты их конструкции и вооружения, как и на первый взгляд не заметные особенности

проектов новых субмарин, заранее приспособленных к посекционному крупносерийному

производству и транспортировке построенных лодок по внутренним водным путям, –

обязательно. И тут у меня будет еще одно кадровое предложение. Интересное…

– Слушаю Вас.

– Сейчас в Штатах Джон Холланд разругался вдрызг со своим компаньоном Исааком

Райсе. Первопричина склоки – продажа этим евреем патента на подлодки Холланда

Вашему хорошему знакомому Базилю Захарофу. Для Виккерса, естественно. Ирландец,

ненавидящий англичан до мозга костей, попытается отыграть дело назад. А в итоге, его

вышвырнут из бизнеса, чуть ли не в чем мама родила.

– Помню. Я прочел Вашу записку. Предлагаете поступить с этим фенеем как с

Дизелем и Майбахами?

– Именно! И желательно с этим не затягивать. Причем, что-то мне подсказывает, что

и в организации ирландского сопротивления на исторической родине, польза от него будет

весьма ощутимая.

– Ну, что ж. Принимается. Конечно, влетают нам в копеечку все эти переманивания

иностранцев, но… уж кутить – так кутить! Как Миша поговаривает, – Николай негромко

рассмеялся, подливая себе еще кипяток, после чего не торопясь отхлебнул маленький

глоточек, и вдруг ожег взглядом, – Значит, говорите, «великий уравнитель»? Про все, что

связано с этим атомным оружием, давайте обязательно отдельно перетолкуем.

105

Причем, лучше, чтобы Вы были у меня все вчетвером. Да, да, и господин Лейков

тоже. Ничего не поделаешь, ведь к науке из вас, как я понимаю, только он имел прямое

отношение. Без него нам тут никак не обойтись. Как я понял, подготовку к этому проекту

нужно вести десятилетия. А значит, начинать надо уже завтра…

Но, извините, Всеволод Федорович, я заметил в Ваших словах одно противоречие.

Вы сказали, что появление этого оружия дает одной стране огромное преимущество. Это

понятно. Но из Ваших же следующих объяснений следует, что появление его у нас не

отменило попыток американцев давить на Россию военным путем. Ну, этими… Вашими

авианосцами. Почему? Разве сложно было державам в таких условиях договориться о

всеобщем мире на Земле? И не тратить, если я верно Вас понимаю, астрономических сумм

на ТАКИЕ флоты?

– Американцы упорно пытались найти способы нейтрализации нашего ядерного

оружия. Искали варианты его уничтожения первым ударом до того, как наши ракеты

смогут взлететь. И, кроме того, мой Государь, Вы же понимаете, что капиталистам

военное производство чрезвычайно выгодно. Это в социалистической республике с

плановым хозяйством для отказа от вооружений достаточно решения руководства. В

республике капиталистической такое исключено в принципе. Так что, увы, но на оборонку

и все, что с ней связано, придется тратиться даже нашим правнукам.

– Жаль. А я так надеялся, что все-таки есть средство заставить людей жить в мире.

Увы, силен враг рода человеческого. Силен…

И так как же получается? Отказаться от поисков самых изощренных способов

братоубийственного самоуничтожения способна только либо самодержавная власть, либо

социалистическая, народная? Та, где господа капиталисты к ней не допущены?

– Получается, что так, Ваше величество. Я, кстати, об этом очевидном моменте и не

думал, откровенно говоря. Хотя, конечно, для самодержавия это верно при условии, что на

троне человек ответственный, вроде Вас, а не кто-то, типа Тамерлана или Бонапарта.

– Логично… – Николай замолчал, неподвижно глядя куда-то в белое пространство за

окном. Понимая его чувства, Петрович тоже притих, прихлебывая подостывший чаек...

– Ну-с, пирожные с пирожками мы одолели. Смотритесь Вы уже вполне сносно. К

ужину непременно буду Вас ждать у меня. Придете, любезный Всеволод Федорович? -

оторвавшись, наконец, от метели, вьющейся за стеклом, и своих невеселых мыслей, как бы

подытожив их беседу, спросил Николай.

– Конечно, Ваше величество. Нормально заправиться не помешает. Но, простите, еще

вопрос. О военных тратах и экономии. Государь, Вы ведь мне ничего не ответили по

предложению о сокращении флота и продажи за рубеж наших больших кораблей, чье

устаревание и уценка в разы станет очевидной уже через год-полтора?

– Вот давайте за ужином это все и обсудим. Будут с нами еще Дубасов, Александр

Михайлович, Бирилев, Ломен и Нилов. Григоровича приглашу, если врачи его отпустят. Я

им всем Вашу записку на сей счет прочесть дал. А попутно неплохо бы разобраться какие

корабли и когда будем возвращать с Дальнего Востока, и куда. Где ремонтировать. В

общем, поговорим, посоветуемся, – закончил Николай, поднимаясь из своего кресла и

протягивая Петровичу руку, – До вечера.

***

Пройдя через оба императорских вагона, спальный и салонный, Петрович перед

межтамбурными дверями вагона-столовой нос к носу столкнулся с генерал-адъютантом

Фредериксом. Барон был как всегда отутюжено-накрахмален, на сапоги хоть как в зеркало

смотрись, в руке тросточка. Старый служака до сих пор прихрамывал, – давали себя знать

последствия «шрапнельного водосвятия» в январе. В его годы и давним ранам положено

беспокоить, а тут – меньше двух месяцев как зарубцевалась дырка в бедре. Но с юных лет

бравый, осанистый кавалерист бодрился и не показывал виду, что его что-то беспокоит по

части самочувствия.

106

– Доброго Вам вечера, любезный Всеволод Федорович. Рад видеть вас во здравии, – с

легким, благородным поклоном барон пожал руку Руднева.

– Спасибо. И Вам здравствовать, многоуважаемый Владимир Борисович.

– Я уж решил лично доковылять, Вас проведать. Не взыщите, думал, что после таких

дел Вы еще не вполне в силах к ужину пожаловать. Это надо же было всех так напугать? –

за участливым тоном и кротким взглядом министра Двора и командующего Главной

квартирой в одном лице, проскальзывал деликатно скрываемый, беззлобный сарказм.

– Владимир Борисович, бес попутал. Примите еще раз глубочайшие мои извинения.

Перед Государем я уже покаялся.

– Полно, милостивый государь. Я – что? Много разного повидал уже на этом свете, да

и на прицел к Вам не попал, охранила Заступница, – Фредерикс негромко рассмеялся, -

Меня Вам удивить не удалось. А вот Федор Васильевич Дубасов на Вас здорово осерчал.

Это он у Вашего одра только таким спокойным был, чтоб не навредить, Боже упаси. Ну, а

уж коли Вы на ногах… теперь уж, мой дорогой, потерпите. Отдраить он Вас собирается.

– Господи, сколько же мне теперь это дело пьяное поминать будут?.. – простонал в

сердцах Петрович.

– Сколько? О том точно только Господь ведает. Но по праздникам – это завсегда-с!..

Шучу! Шучу… – рассмеялся явно довольный своим чувством юмора Фредерикс, – Ну-с, не

буду мешать вашей вечере, Государь сегодня только моряков собирает.

С этими словами барон звякнул шпорами и с достоинством откланялся, а Петрович,

перекрестившись для храбрости, двинулся навстречу неизбежному. Или на званый ужин,

или на плановую раздачу слонов…

При его появлении в тамбуре, двое вытянувшихся по стойке «смирно» казаков

конвоя, всем своим крестоносно-парадным видом неопровержимо засвидетельствовали:

Государь-Император здесь. За дверью слышались оживленные голоса и дружный смех. И

хотя Петрович совсем недавно провел в обществе царя пару часов, и расстались они более

чем довольные друг другом, на душе котята скреблись.

Может быть, это он остался доволен, а что там, на душе у самодержца? Не зря же

Василий предупреждал, что у царя его внешняя бесконфликтность – штука обманчивая.

Передавишь, попадешь не под то настроение, станешь «не комфортен», и – ага!.. Следом

за Витте, Дурново и всеми прочими, как это в реале бывало. Но даже если сам хозяин пока

всем удовлетворен, это только полдела. Ведь сейчас предстоит близкое знакомство с

людьми, входящими в ближний круг Николая, с теми, с кем ему теперь предстоит работать

и общаться. Причем не факт, что условия этой работы будут напоминать его вольницу на

крейсере или во Владивостоке, а общение приведет к взаимопониманию.

Конечно, в Порт-Артуре он с Макаровым и Моласом сработался и как подчиненный.

Обстановка обязывала. Оба они оказались людьми серьезными и ответственными, для них

дело было выше личных амбиций или обид. А как то оно будет сейчас? Со здешней

адмиральской братией. С его-то безтормозным характером и их свитской гордыней?

«Как будто у Дубасова, формально моего непосредственного начальника, своего

гонора меньше. Ага! Как же. А с Бирилевым, – тут все еще веселее. Этот деятель прямо

мне не подчиняется, но завязано на него будет, как на человека командующего всем нашим

казенным кораблестроением, очень много всего.

И при этом глубина его познаний в этом самом кораблестроении давно на флоте

служит источником анекдотов. Чего стоит попытка раскачать по его приказу ставший на

песчаную банку броненосец посредством перебежек пары сотен матросов с одного борта

на другой. У аналогичной толпы тараканов, попытавшихся так раскачать таз с водой,

успехов могло бы быть больше. Или резолюция на рапорте с просьбой прислать десяток

французских свечей зажигания для требующего ремонта двигателя внутреннего сгорания,

гласящая: «довольно будет 20-и фунтов казенных, стеариновых». И вершина «умственно-

волевой конфигурации», между прочим, в должности Морского министра, – подпись не

глядя в текст под Бьеркским договором! Хорошо хоть, что молодому Костенко он

107

протежирует еще со времен подготовки к уходу на Дальний Восток отряда Беклемишева, а

с Бубновым в дальнем родстве, вроде. Может, не будет много палок в колеса ставить»…

Отдельную проблему для Петровича представляли два «кота в мешке»: командир

гвардейского экипажа контр-адмирал Нилов и флаг-капитан Императора вице-адмирал

Ломен. Нынче они не просто свитские адмиралы, а адмиралы придворные. Короче говоря,

друзья Николая. Они, вместе с Великим князем Александром Михайловичем и графом

Гейденом, ожидающим их сейчас во Владивостоке, де факто составляли неформальный

Морской Кабинет Государя. Придать им такой статус официально Николай не решился,

так как опасался поскандалить с дядей Алексеем, за которого тотчас вступилась бы

матушка и большинство прочей многочисленной родни…

И получается, что этот, по сути, абсолютно безответственный кружок по интересам,

будучи некой «молодой морской фрондой» генерал-адмиралу и его блюдолизам, вроде

Верховского, Скрыдлова, Авелана и Абазы, за Цусиму в нашем мире ответственен не

меньше, чем «болярин Зиновий». Не брутальный охотник на бизонов и бонвиван Алексей

Александрович, прямо высказавшийся против отправки эскадры Рожественского на

погибель, а именно эти люди были там «властителями морских дум» самодержца. И здесь

тоже, конечно. Но только до появления в Питере некоего молодого доктора с «Варяга»…

Похожие и по своей роли, и по взаимоотношениям с Николаем, Нилов и Ломен были

совершенно разными персонажами, как по своим воззрениям, так и по истории своего

появления в ближнем круге царя. Ломен вошел в него еще со времен известного Большого

путешествия наследника на Дальний Восток. Он командовал крейсером «Память Азова»,

на котором Николай и находился. Серьезный, тактичный, с окладистой бородой бывалого

морского волка, отличающийся трезвыми суждениями о внешней политике и новомодных

флотских делах, он сразу понравился цесаревичу.

Поймав ветер Фортуны, наполнивший его паруса, каперанг Ломен не преминул

воспользоваться счастливо представившейся возможностью пробиться на самый верх

благодаря дружбе с сыном Александра III, и с легкостью променял палубу крейсера в

дальнем море на столичные паркеты и мостики царских яхт в Маркизовой луже.

В 1892-ом году он, сразу по возвращении «Памяти Азова» в Кронштадт, назначается

членом комиссии при библиотеке морского министерства по военно-морскому делу, где

подбирает для заинтересовавшегося флотом наследника разнообразную литературу и

карты для его личного пользования. Через пару месяцев он уже заведует военно-морским

ученым отделом главного морского штаба. А меньше чем через год Николай Николаевич -

флигель-адъютант молодого Императора и его флаг-капитан! Тут и орлы на погоны не

заставили себя ждать. Сначала один, а затем и второй…

Столь головокружительной карьеры при дворе никто из наших моряков не делал. До

вышеупомянутого Нилова. Константин Дмитриевич, правда, и внешне, и внутренне, был

полным антиподом тщащегося своей ученостью «академика» Ломена. Хотя «ученость» эта

была у него своеобразной. Ни в кухню большой политики, ни в суть происходящих на

флоте эпохальных технических перемен, глубоко проникнуть ему не было дано. Вот лишь

один характерный образчик рассуждений человека, серьезно влиявшего на «морской»

кругозор молодого Императора:

«Прежде всего, мы должны на Балтийском море иметь минный флот не меньший,

чем германский и шведский, взятые вместе, так как в случае войны на Балтийском море,

кроме немцев, непременным противником нашим, при всяких политических комбинациях,

будут здесь также и шведы.

Если наряду со всеми работами по воссозданию у нас оборонительного флота

финансовые средства позволят нам обратиться к постройке больших кораблей, то,

пожалуй, можно согласиться на это, но при непременном условии, чтобы суда эти

предназначались бы для службы на Тихом океане, где необходимо в особенности

воссоздание нашего флота.

Переходя к вопросу о своевременности для нас строительства больших кораблей, я

прежде всего считаю необходимым оговорить, что нынешнее время вовсе не

108

представляется каким-то исключительно благоприятным моментом для воссоздания

нашей морской силы. Мнение, что «замену поршневых машин турбинными двигателями

можно считать столь же коренным переворотом в военно-морском деле, как замену паруса

гребным винтом», я считаю страшно преувеличенным. Переход от паруса к паровому

двигателю можно сравнить с изобретением пороха, направившим все военное дело по

совершенно новому пути; введение же турбин есть не более как известное

усовершенствование, каковым явился, например, переход от гладкого к нарезному

оружию. Введением нового двигателя наука судостроения вовсе не может считаться

«поколебленной в самых существенных своих началах».

Необходимость строительства больших судов в целях поддержания наших

судостроительных заводов представляется мне сомнительною: казалось бы, работы для

них будет достаточно и на наших достраивающихся судах. Кроме того, значительная часть

рабочих может перейти на постройку малых судов, машин и пр., так что, обратившись к

постройке судов исключительно оборонительного флота, мы вовсе не обрекаем этим на

гибель наших заводов».

Это выдержка из официального документа на Высочайшее имя от октября нашего

1906-го года. Грамотно, логично, доходчиво. Умно, наконец. Но, Господи Боже, какая же

политическая и техническая близорукость! Если не сказать – убожество…

Нилов был моложе Ломена на 14 лет, но, как и он, успел крепко повоевать турка на

Дунае в Болгарскую кампанию 77-го года. В отличие от последнего, науками и глубокими

суждениями не утруждаясь, личной храбростью и лихостью он честно заслужил боевого

Георгия. Компанейский и разбитной, он не горел тягой к глубоким познаниям в морском

деле, зато порученую Богом и начальством лямку тянул добросовестно, представляя собой

во многом типичный образчик русского палубного офицера того времени.

Идеальным досугом для него в бурные молодые годы была бутылка и картишки в

кают-компании или приличествующем береговом заведении. С дурачествами, кутежом и

хулиганством, доходившими порой до полного морального раскрепощения. Причем

иногда, – в духе прусской гвардейской казармы или британского флотского гондека.

На склонности к гульбе и «трюмному бисексуализму» его, еще юного мичмана, и

приметил некто князь Мещерский25, который всегда трепетно и по-доброму относился к

25 Князь Владимир Петрович Мещерский родился 14-го января 1839-го года. Он был весьма родовит,

находясь в родстве с блестящими аристократическими фамилиями России: Карамзиными, Вяземскими,

Голицыными, Чернышевыми, Клейнмихелями. Знаменитый «историограф России» Н.М. Карамзин – его

родной дед. По-видимому, от него Владимир Петрович и унаследовал интерес к изучению истории,

познанию «многообразных общественных явлений и движений», а также тягу к анализу информации и

вынесению собственных суждений по важнейшим общественно-политическим вопросам, блестящий талант

публициста и «легкое, звонкое» перо. В семье Мещерских царил «культ Карамзина», «карамзинской любви к

царю». Сам Владимир Петрович не уставал подчёркивать, что являясь внуком Карамзина, он «пребывает в

полной уверенности, что харизма великого деда обрела пристанище именно в нём».

История «необычайного влияния князя М. на Высочайшие помыслы» началась с его юношеской

дружбы с Цесаревичем Николаем Александровичем, безвременно почившим старшим братом будущего

Императора Александра III. После его внезапной кончины, 26-летний князь Мещерский поспешил завязать

тесные дружеские отношения с новым наследником престола.

Это ему удалось тем легче, что едва перешагнувший порог взрослой жизни, Александр Александрович

первые недели после крутого поворота в своей судьбе пребывал в известной растерянности: он, вполне

самокритично оценивая собственные способности и образование, чувствовал неготовность к легшим отныне

на его плечи обязанностям и испытывал гнетущий страх перед будущим. «Ах, Владимир Петрович, -

жаловался он своему старшему товарищу, – Я одно только знаю, что я ничего не знаю, и ничего не

понимаю... Прожил я себе до 20-и лет спокойным и беззаботным, и вдруг сваливается на плечи такая ноша...

Придётся командовать, учиться надо, читать надо, людей видеть надо, а где же на всё это время?»

Мещерский охотно вызвался помочь наследнику в его трудах и заботах. Весь 1865-1866 учебный год к

занятиям с профессорами: Ф.Г. Тёрнером (политэкономия), К.П. Победоносцевым (государственное право),

С.М. Соловьёвым (русская история), Цесаревич готовился под руководством князя и знакомился с их

лекциями по его (!) конспектам. Так чиновник по особым поручениям МВД стал де-факто репетитором при

будущем Самодержце Российской империи. Годом позже, предприимчивый князь, как сам он пишет в своих

воспоминаниях, «…предложил Цесаревичу устраивать в его честь маленькие беседы за чашкою чая с

такими людьми, которые были ему симпатичны, и между которыми живая беседа о вопросах русской жизни

109

своим любовникам, даже бывшим, употребляя к их устройству и продвижению по жизни

все свое немалое придворное влияние. Душевный такой человек он был, очередной

«голубой» князь, появляющийся перед читателем по ходу нашего повествования. Личные

встречи с этим неординарным деятелем у наших главных героев еще впереди…

Итак, внешне малопривлекательный и попивающий капитан 2-го ранга Нилов, после

неприметной службы на нескольких миноносцах и канонерках, в 1890-м году, для многих

на флоте и в высших сферах совершенно неожиданно, назначается флаг-капитаном самого

генерал-адмирала Великого князя Алексея Александровича. После чего на целых 12 лет

становится бессменным командиром его яхт, от «Стрелы» до «Светланы».

Когда же входящий в силу молодой царь и его «тайный придворный Морской

Кабинет» стали потихоньку отбирать у Алексея Александровича «монополию на флот»,

шустрый каперанг, с подачи того же вездесущего Мещерского, в одночасье переметнулся

от генерал-адмирала в стан его противников. Воспользовавшись удовольствием Государя

от показухи с пальбой и дымом, учиненной в его честь Ниловым в качестве командира

практического отряда береговой обороны Балтфлота в 1903-м.

Что и говорить, дружить Николай умел. Через пару месяцев Нилов уже командир

Гвардейского экипажа, а с ранней весны 1904-го года он – флигель-адъютант Государя-

Императора, незаменимый главный рассказчик крепких застольных анекдотов, партнер по

картам, лаун-теннису и бутылке крепленого красненького. А еще – потенциальная замена

Ломену в должности императорского флаг-капитана: у того уже подпирает возраст по

службе, да и здоровьице начинает пошаливать.

могла быть для него занимательна. Цесаревич с удовольствием принял предложение и аккуратно удостаивал

эти скромные собрания своим присутствием... Собеседниками бывали: К.П. Победоносцев, князь С.Н.

Урусов, князь Д.А. Оболенский, князь В.А. Черкасский, граф А.К. Толстой, Н.А. Качалов, Г.П. Галаган, М.Н.

Катков и И.С. Аксаков, когда они бывали в Петербурге...» Продолжаясь в течение нескольких сезонов, эти

собрания особенно часты, многолюдны и оживлённы были в 1869-1870 годах. Тематика бесед была

разнообразна: обсуждались идеологические и политические вопросы, положение в тех или иных регионах

страны, тенденции мировой политики или новинки литературы, обратившие на себя внимание общества.

Из этого уже можно сделать вывод: обладай Мещерский жаждой явной, демонстративной власти «а-ля

Витте или Плеве», дорога к креслу за троном, месту фаворита или первого министра, была бы для него

открыта. Но князя вполне устраивала роль «друга и советчика», роль человека, который мог наслаждаться

властью тайно, не неся при этом какой-либо реальной ответственности. И, если вспомнить о некоем его

аналоге, в лице принца Филиппа фон Эйленбурга при персоне кайзера Вильгельма II, создается впечатление,

что такой стиль «любви с властью» и «игр во власть» не редко присущ натурам гомосексуального толка.

При этом Владимир Петрович, будучи убежденным монархистом, приложил действительно немало сил

для поиска путей решения в России крестьянского вопроса, реформы земского самоуправления и даже видел

резоны во введении в стране законосовещательного представительства. Однако, его явное влияние на

Императора, прежде всего в вопросах кадровых назначений и персональных государевых милостей, не

могло остаться «общественно безнаказанным». Репутация князя, одиозная среди либералов и левых, была не

лучшей и в кругах консерваторов. Это было связано не только с деятельностью Мещерского как «серого

кардинала» при царе, но и со скандальными историями, которые возникали в связи с его активным

гомосексуализмом и протежированием как нынешним, так и прошлым любовникам.

Вот характеристика, данная ему современным историком Н.А. Троицким: «Одиозной была репутация

трубадура реакции 80-90-х годов – князя Мещерского. Сей господин, славивший национальную потребность

в розгах («как нужна соль русскому человеку, так ему нужны розги»), «презренный представитель заднего

крыльца», «негодяй, наглец, человек без совести», к тому же еще «трижды обличенный в мужеложстве», был

личным другом Александра III. Его журнал «Гражданин» субсидировался царем и считался, поэтому, в

осведомленных кругах «царским органом», «настольной книгой царей». И.С. Тургенев писал о нем: «Это,

без сомнения, самый зловонный журналец из всех ныне на Руси выходящих»…

Однако, представляется, что «гражданский консерватизм» и государственную дальновидность князя

Мещерского (он ясно видел как пагубность для России войны с Японией в 1904-ом, к которой страна была

не готова, так и самоубийственное безумие военного противостояния с Германией в 1908-ом, 1912-ом и

1914-ом годах), нам стоит занести в актив этого неординарного деятеля. Человека, который «не десять, не

двадцать, не тридцать лет, а целые полвека имел «своеобразную смелость» стоять одиноко, имея против себя

всю Россию», – именно так будет гласить один из некрологов по нему в либеральной прессе.

Увы, келейное кумовство, протежирование и покровительство сомнительным фигурам на высшем

государственном уровне, не оставляют шансов для его итоговой положительной оценки в истории страны.

110

Контр-адмиральские эполеты Константин Дмитриевич в кругу новых людей и

обязанностей заслужил даже раньше, чем в нашем мире: должен же был кто-то стать

отдушиной для царя, изнывавшего от груза забот, свалившихся на его плечи по милости

Вадика, Василия и Петровича, пока новоиспеченный государев военно-морской секретарь

прогуливает по парку его сестренку. В Порт-Артуре и Владивостоке узнали об этом

радостном для всего флота известии в октябре 1904-го. За оборону столицы с моря теперь