Текст книги "Венедикт Ерофеев: Человек нездешний"

Автор книги: Александр Сенкевич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 55 страниц) [доступный отрывок для чтения: 23 страниц]

Глава четвёртая
КАК ПЕРЕГОРАЮТ СЕРДЦА

Приближалось время учиться грамоте. В те годы в начальную школу принимали с восьми лет. Анна Андреевна уговорила учительницу, и Венедикт пошёл в школу вместе с братом Борисом, хотя ему ещё не исполнилось семи лет. В сущности говоря, в первых классах ему нечего было делать. Что и подтвердил разговор учительницы с Анной Андреевной.

Жизнь семьи Ерофеевых по условиям военного времени была не хуже и не лучше, чем у других железнодорожников. И вдруг неожиданно пошли неприятности. В октябре 1944 года главе семейства Василию Васильевичу объявили выговор за «ослабление контроля за транспортными агентами». Он был понижен в должности до дежурного по дистанции. Затем летом 1945 года «по доносу станционной уборщицы В. В. Ерофеев за злоупотребления с продажей пассажирских билетов на ст. Хибины временно переводится на работу в железнодорожный карьер (пост “1276 км”)»¹.

5 июля 1945 года во время дежурства Василия Ерофеева одна из платформ с песком в карьере сошла с рельсов.

Обошлось без жертв, но, учитывая психоз военного времени и в связи с этим существующую в стране шпиономанию, а также желание начальства найти крайнего, взвалив на него свой недосмотр, в преднамеренном вредительстве (статья 58 УК РСФСР 1926 года) обвинили Василия Васильевича Ерофеева. Его немедленно арестовали и увезли в Петрозаводск. Следствие шло семь месяцев².

Тамара Васильевна вспоминала: «Когда я приехала в Хибины, мама рассказала мне, что был у них обыск: всё перевернули в доме вверх дном, искали улики – переписку с заграницей»³.

Юрий съездил на суд и привёз новость: оказывается, отца приговорили за контрреволюционную пропаганду по статье 50-10, часть 2 УК РСФСР к пяти годам лишения свободы с последующим поражением в правах сроком на три года без конфискации имущества за отсутствием такового⁴. Припомнили Василию Васильевичу и его отца Василия Константиновича, и брата Николая, крёстного Тамары Васильевны, арестованного в 1937 году.

Евгений Шталь, скрупулёзный исследователь жизни и творчества Венедикта Ерофеева, в своей книге «Венедикт Ерофеев: Писатель и его окружение» приводит текст доноса на его отца: «Будучи начальником станции Хибины, систематически занимался контрреволюционной агитацией среди подчинённых ему работников и других лиц, проживающих на станции Хибины. Так, он восхвалял силу и мощь армии фашистской Германии, одновременно клеветал на силу и мощь Красной армии и её полководцев. Высказывал пораженческие настроения Советского Союза в войне с фашистской Германией. Восхвалял жизнь и быт трудящихся при царском строе, высказывал клеветнические измышления на жизнь и быт рабочих Советского Союза и клеветал на ведение колхозной системы хозяйства: “При царе крестьяне жили хорошо. Сейчас народ голодает. Нам нечего воевать без толку. У немцев первоклассная техника, у солдат хорошая выучка. За работу в колхозе [люди] ничего не получали”»⁵.

Судил Василия Васильевича Ерофеева военный трибунал, ибо в те годы железнодорожники считались полувоенной организацией. Старшему сыну Юрию было уже 18 лет. Он окончил курсы дежурных по станции, и его направили работать в Зашеек.

После ареста отца семья переехала в 1946 году к старшему брату Юрию на станцию Зашеек, сейчас это Полярные зори. Жила семья Ерофеевых в одноэтажном бараке, стоящем на отшибе среди леса. В нём находилось четыре отдельных входа. У каждого из жильцов было своё помещение. Одно из них они и занимали. Жилище это находилось в четырёх-пяти километрах от станции. Продукты продавались по карточкам. Карточки на хлеб и жиры выдавались только работающим и иждивенцам. Жили все на одну рабочую карточку Юрия. Для их матери работы в Зашееке не нашлось, ведь на ней стояло клеймо: жена «врага народа». На младшую сестру Нину наравне с её матерью легла забота о новом доме. К тому же приходилось решать почти неразрешимую задачу: как всем не умереть с голоду.

В беседе со мной Нина Васильевна рассказала: «Папа меня очень любил. Он всегда обращался ко мне: “Красавица ты моя!” Мама, наоборот, считала меня уродиной. Когда она на меня что-то шила, то постоянно во время примерки ворчала: “Родятся же такие уроды, и в кого ты только пошла?” Никак не забуду один случай. Мы жили на окраине посёлка Зашеек. Каждую неделю ходили в баню в двух километрах от нашего дома. Мама отправляла со мной кого-то из малышей. Либо Борю, либо Вену. По возвращении нас домой она обнаружила, что не хватает одного полотенца, и накричала на меня: “Иди и найди полотенце и без него не возвращайся!” Я восприняла её заявление всерьёз. Полотенца не нашла и от отчаяния ночью направилась на железнодорожную станцию, а это от бани идти четыре километра лесом. Пошла туда, чтобы первым поездом уехать в Кировск к старшей сестре Тамаре. В ожидании поезда я уснула на скамейке в привокзальном домике. Меня случайно обнаружил брат Юрий. С ним я вернулась домой. В то время мне было двенадцать лет».

Жили они в этой богом забытой дыре вплоть до июня 1947 года.

Узнав об аресте племянника, немедленно приехала тётя Дуня, Авдотья Андреевна Карякина, старшая сестра их матери. Она привезла с собой почти полный мешок сухарей, кое-какие крупы и кое-что из одежды. Обошла, по-видимому, своих московских знакомых и в конечном счёте набрала по крохам у разных людей довольно много. И всё равно привезённого ею хватило ненадолго. Для пятерых оставшихся на свободе Ерофеевых, из которых трое были детьми, началась другая, ещё более скудная и полуголодная жизнь. Впрочем, и до этих событий она не была особенно благополучной.

Как пишет в «Воспоминаниях» Тамара Васильевна, «в ту зиму (1947 года. – А. С.) Вена из-за отсутствия обуви в школу не ходил. Не только в школу, но даже на улице редко появлялся, поскольку валенки у них с Борей были на двоих. Придя из школы, Боря подробно рассказывал, что узнавал на уроках и что задавали на дом. Венедикт эти задания выполнял легко и быстро. Они не отнимали у него много времени. На другой день Боря относил тетрадки брата в школу»⁶.

Вот так во время зимы проходило у Венедикта заочное обучение. Единственное, что иногда напрягало Бориса, так это необходимость брать для брата в библиотеке всё новые и новые книги, которые тот проглатывал с неимоверной быстротой. После уроков Борису хотелось побыстрее уйти из школы, а не тратить время на посещение библиотеки. Пожалуй, для двух братьев это была единственная причина их коротких размолвок. В остальном они отлично друг с другом ладили. По мере того как Венедикт рос, его память становилась более цепкой, для ребёнка неестественно объёмной. Уже с первого класса его пребывания в школе взрослые обратили внимание на его невероятную эрудицию.

Однажды, встретив Анну Андреевну в школе, учительница сказала ей, что Венедикту нечего делать в первом классе. Об этом разговоре не раз вспоминала его старшая сестра Тамара. Вскоре после этого случая Вена, надо сказать, не загордился. Он стал даже более скромным в общении со взрослыми и по любому случаю уже не фонтанировал своей учёностью. Та взрослость, которая в то время в некоторых своих проявлениях уже существовала в нём, сделала его более сильным и независимым в выборе собственных, а не навязанных кем-то со стороны решений. Эта, казалось бы, невозможная для ребёнка осознанная ответственность за собственные поступки проявилась, например, в его отказе вступать в октябрята, а затем и в пионеры. Вспоминает Нина Васильевна: «Например, на него жаловалась учительница в первом классе: когда детей принимали в октябрята, он ей сказал, что не хочет. Учительница была вне себя: “Как же так, всё же октябрята!” – “А я не хочу, как все”. Так и не стал октябрёнком. И ни пионером, ни комсомольцем он не был. А ведь это было в 40—50-е годы»⁷.

В апреле 1947 года в семью пришла новая беда – арестовали Юрия за кражу хлеба в продуктовой лавке при станции. Он был осуждён в июне 1947 года на пять лет по статье 74 часть 2 УК РСФСР. Оставшись без старшего брата, дети несколько дней голодали. С арестом Юрия исчез единственный источник их существования. Долгое время они жили впроголодь на его рабочую карточку и на непостоянную продовольственную помощь со стороны тёти Дуни и сестры Тамары. У их матери отобрали единственных кормильцев – мужа и сына. И она сделала логичный вывод: пусть государство, это совершившее по отношению к её семье, возьмёт на себя заботу о её детях. Пожалуй, это был единственно разумный выход из создавшегося положения.

Вот что пишет об Анне Андреевне Евгений Шталь: «Помыкавшись какое-то время без работы, не желая объедать детей, посчитав, что государство не оставит их на произвол судьбы, мать уехала к сестре Евдокии (Авдотьи. – А. С.) в Москву. Там она жила без прописки, официально устроиться на работу не могла, была прислугой у разных людей. У Бориса и Венедикта началась цинга, и они попали в больницу»⁸.

Старшая сестра Тамара в то время работала на почте в Кировске. Нина Васильевна, которая провожала мать в Москву, объясняет её поступок одной причиной: своим бегством она спасала детей от голодной смерти.

В своих «Воспоминаниях» Тамара Гущина рассказала о некоторых подробностях московской жизни их матери Анны Андреевны: «Неожиданный приезд мамы в 47-м году поставил тётю Дуняшу в сложное положение. Без прописки жить и Москве было опасно, устроиться на работу без неё было невозможно. Единственный выход был – идти в домработницы. Спасли старые знакомства среди московской интеллигенции. Все усилия тётушки пристроить маму в какой-то семье кончались неудачей (мама не обладала покладистым характером). Только в одной семье она прижилась: её взяли в няни в семью Бориса Рюрикова[239]239
  Несколько слов о Рюрикове (1909—1969). Он был внебрачным сыном Сергея Терентьевича Семенова ((868—1922), писателя-самоучки, автора воспоминаний о Л. Н. Толстом. Его биография была типичной для комсомольского, а затем партийного функционера. Проучившись в педагогическом институте Нижнего Новгорода менее года, он стал завотделом, а затем секретарём редакции комсомольской газеты «Труд и быт». Это вторая половина 1920-х годов. В 1930-е годы он был мобилизован на Сталинградский тракторный завод, где совмещал работу прессовщика и электросварщика с выборной должностью секретаря комсомольской организации. В 1931—1932 годах служил в Рабоче-крестьянской Красной армии, а после вступления в 1932 году в ВКП(б) Б. С. Рюриков работал в печати, занимая различные редакторские должности. С первых дней Великой Отечественной войны он находился в качестве военного корреспондента на фронте. Когда Анна Андреевна Ерофеева появилась в его семье, Б. С. Рюриков работал в аппарате ЦК ВКП(б), заместителем заведующего Управлением агитации и пропаганды. В 1949 году был снят с этой должности «за покровительство антипатриотической группе театральных критиков».


[Закрыть]. С их маленьким сыном Митей она нашла общий язык, они подружились. Но семья, приютившая её, сама оказалась под ударом. В конце 40-х годов началась борьба с космополитизмом, и Рюриковы были высланы в Горький. И через много лет мама вспоминала семью Рюриковых с благодарностью»⁹.

Венедикт Ерофеев по аналогии с теми трагическими для его семьи днями в своих «Записных книжках 1966 года» сделал выписку из книги «Опавшие листья» Василия Розанова: «Смотрите, злодеяния льются, как свободная песнь; а добродетельная жизнь тянется, как панихида. Посмотрите, как хорош Дантов “Ад” и как кисло его “Чистилище”. То же между “Потер[янным] Раем” Мильтона и его “Возвращённым Раем”. Отчего? Одно исключение, кажется, единственное: олимпийские оды Пиндара, которым не соответствовало ни одной басни, насмешки, сатиры. Т. е. греки V—IV века до Р. X. – вот они и были счастливы и чисты»¹⁰.

Нина Васильевна, которой в то время было 16 лет, вспоминает, что произошло после отъезда в Москву их матери: «К нам действительно сразу пришли из милиции и стали спрашивать, куда она уехала. Я знала, что она поехала в Москву к сестре, сама её провожала, но она наказала никому об этом не говорить».

На следующий день после посещения их дома работниками милиции приехали врачи и увезли всех троих в больницу. Они были сильно истощены, а мальчики к тому же ещё больны цингой. Находясь в больнице, Нина эпизодически отлучалась в школу – сдавала экзамены за семилетку.

Тамара Васильевна в своих «Воспоминаниях» пишет: «Неожиданно я получила письмо от Нины. Она написала, что мама уехала в Москву, что они голодают, поэтому их всех троих положили в больницу. Наш профсоюз выделил мне 300 рублей на дорогу. Вену и Борю я привезла к себе в общежитие. Нина осталась в Зашейке сдавать экзамены. Кировский горком комсомола помог мне устроить детей в детский дом. Нина осенью поступила в горно-химический техникум на геологоразведочное отделение»¹¹.

Нина Васильевна в разговоре со мной призналась, что её желанием было поступить в медицинское училище. Но там оказалась очень маленькая стипендия. Прожить на неё без помощи семьи было просто невозможно. Так что пришлось выбирать горно-химический техникум. Перед отъездом из Зашеека она продала козу и купила себе платьице. В нём и поехала в Кировск сдавать экзамены.

Как раз в это тяжёлое для их семьи время в Зашееке сгорело их жильё в бараке, а с ним весь нехитрый скарб. Обиднее всего, что сгорела большая фотография родителей. На ней они были молодыми, красивыми и смотрели на детей со стены, словно подбадривая их не впадать в отчаяние при любых обстоятельствах жизни и поворотах судьбы в худшую сторону. Ещё сгорели домашние раритеты: шкура белого медведя – самая дорогая в их доме вещь, и сундук, обклеенный изнутри ассигнациями, напечатанными Временным правительством, так называемыми «керенками».

Для Ерофеевых началась более трудная, чем прежде, жизнь. Больше всех из оставшихся на воле членов ерофеевской семьи досталось всеобщему любимцу Венедикту, Вене, Венушке. Он не ожидал таких несчастий в его семье и был психологически травмирован шестилетним пребыванием в детском доме. Если с ним рядом не оказалось бы брата Бориса, сразу вставшего на его защиту в казённом учреждении, неизвестно, что с ним произошло бы среди чужих, обозлённых и несчастных детей.

В детском доме № 3 города Кировска Мурманской области Борис и Венедикт оказались 5 июня 1947 года. Маленьким Ерофеевым повезло, что они попали именно в этот детский дом, существовавший всего лишь три года. До его появления для размещения эвакуированных в 1942 году из Мурманска в Кировск пятисот детей был образован интернат, вскоре получивший среди горожан добрую славу. Директором интерната была Александра Петровна Смирнова[240]240
  1914—1993.


[Закрыть], женщина хозяйственная, с накопившимся педагогическим опытом и широкообразованная. В интернате она организовала ученическое самоуправление, кукольный театр, ученический и учительские хоры, оркестр народных инструментов¹².

Вот что она рассказала о том военном времени в своих воспоминаниях: «Дети были всякие. Были случаи воровства. Иногда воспитанники лезли в огороды жителей города и вырывали там редис, репу. Но все случаи воровства разбирались сразу на совете интерната, и поэтому очень скоро воровство было ликвидировано. Мы завели огород и выращивали там свои овощи. У нас были даже парники. Потом завели свиней. Ухаживали за этим большим хозяйством сами дети. В интернате было много труда. Например, когда привозили в вагонах дрова, и дети, и учителя шли на разгрузку. Работали все без отговорок, дружно, быстро»¹³.

Война шла к концу, и в 1944 году интернат преобразовали в детский дом № 3. Его директором стала та же Александра Петровна Смирнова. Понятно, что все достижения интерната сохранялись и развивались под её руководством и в детском доме. Остались в новом учреждении и кукольный театр, и постоянные выставки детских работ, и кружок рукоделия для девочек.

Венедикта и Бориса зачислили под номерами 180 и 181 (как заключённых!) и поместили в палату на 26 человек.

Борис и Венедикт посещали вместе с другими детдомовцами школу-семилетку № 6 в Кировске.

Вообще-то Вена был ребёнком по виду щуплым, а по нраву спокойным и уравновешенным. В детском доме, по его словам, существовали «сплошное мордобитие и культ физической силы». В этой атмосфере постоянной детской агрессии он в отношениях со сверстниками избрал позицию наблюдателя. Незадолго перед смертью в беседе с журналистом Леонидом Прудовским Венедикт Васильевич признался, что в той давнишней ситуации ничего лучшего для него, чем тактика «моя хата с краю», выбрать было невозможно: «Может быть, эта позиция и не вполне высокая, но плевать на высокость»¹⁴. Что тут скажешь? Откровенно и убедительно. Обвинять в цинизме девятилетнего ребёнка (до десяти лет ему оставалось пять месяцев) было бы несправедливо и глупо.

Борис был физически более крепким. К тому же по характеру в отличие от младшего брата шустрым и задиристым. Он быстро освоился в новой обстановке. Кормили в детском доме скудно, но от голода никто не умирал. Не то что пришлось им испытать в Зашееке, когда еды вообще не было, а тут всё-таки худо-бедно, но детей ежедневно кормили. Это обстоятельство примирило Бориса с укладом и казарменным распорядком сиротской жизни. Раззявой, как его младший брат, он не был. Приходилось быть начеку, чтобы в случае чего дать обидчикам отпор. Борис об этих днях вспоминал: «Летом собирали ягоды. Норма – 1 литр черники, чтобы заработать на сладкий чай. Чёрного хлеба до 1949 года была норма 1 кусочек, позднее норму отменили. Но нельзя было зевать – украдут хлеб или колбасу»¹⁵.

Применение рукоприкладства для выяснения отношений между воспитанниками детского дома было обычным делом, но Бориса такая форма решения конфликтов между старшими и младшими детьми не смущала. Он сам был паренёк заводной и драчливый. Такой же сорванец, как многие его новые товарищи. Ему в рот палец не клади – тут же откусит. Он мог постоять за себя, а в случае чего защитить младшего брата. Борис вспомнил одну из таких историй: «Однажды мы пошли в лес поесть ягод. Веня с книгой сел и ел ягоды. На него напали мальчишки, стали бить. Я заступился за брата. Меня побили, но Веньку оставили в покое»¹⁶.

Вене пришлось куда сложнее. И характер у него был другой, и душа ранимая. Неспроста они получили у детей разные клички. Бориса звали «Бегемотом», а Вену – «Курочкой», потому что он ходил всё время за старшим братом. Летом 1977 года в Абрамцеве он записал: «Достать, наконец, “Чёрная курица” Антона Погорельского. Больше всего слёз из всех детских слёз»¹⁷. Уже по одной этой записи понимаешь, что испытал любимец семьи Вена в чужеродной для него среде. В какой-то мере это насильственное перемещение ребёнка, по психологической встряске сравнимое с мытарствами взрослого человека, ни за что ни про что оказавшегося в ГУЛаге среди блатарей.

Как рассказывал Борис, детдомовцы обычно дрались с мальчишками с улицы Нагорной, а в школе стреляли из рогаток бумажными пульками, но вскоре перешли к пулькам металлическим. Борис решительно пресёк подобные опасные стрельбища. Он приобрёл авторитет у подростков и впоследствии продвинулся в детдоме по карьерной лестнице: с седьмого класса уже был председателем школьного совета¹⁸.

Тамара Васильевна Гущина рассказала Наталье Шмельковой о жизни её младших братьев в детском доме: «Мать думала, что там сытнее, а им, детям, выдавали подбелённую молоком воду, в которой плавали несколько картошинок и макаронин. А дети считали, сколько макаронин у каждого. У кого больше»¹⁹.

Я полагаю, что старший брат содействовал развитию у младшего чувства любви к природе. Во время летних каникул они «уходили на озеро Кувшинка, купались, жгли костры, иногда ночевали там. Это озеро находилось выше озера Малый Вудъявр, у горы Айкуайвенчорр»²⁰.

Однако была у братьев одна общая черта – мальчишеская скованность и стеснительность перед девочками их возраста. О ней по-своему сказал Борис Ерофеев в своих коротких воспоминаниях: «Девчонок мы не любили, пренебрегали ими, даже за одну парту с ними не садились»²¹. Замечу мимоходом, что этот мальчишеский показной шовинизм, скрывающий робость в отношениях со слабым полом, сохранился во взрослом Венедикте и помешал ему взять в жёны женщину по зову чувств, а не по выбору ветряного случая.

Нина Васильевна подтверждает моё предположение: «В отношениях с женщинами Венедикт скорее поддавался. Это моё личное наблюдение. Женщины сами проявляли инициативу. Чтобы он сам кого-то добивался – не помню такого»²². Однако эта черта его характера ни в коем случае не подавляла в нём глубокого чувства к одной женщине – Юлии Руновой. Именно она была любовью всей его жизни. Другое дело, что, как убеждена Нина Васильевна, «они с Венедиктом были совершенно несовместимые люди»²³. К тому же, как порядочный человек, он всегда сохранял определённые обязательства перед женщинами, проявлявшими по отношению к нему инициативу.

Венедикт пробудил в старшем брате интерес к чтению. Так, после отбоя в детдоме (в 22.00) они с фонариком читали под одеялом роман Александра Дюма «Граф Монте-Кристо». Круг чтения в детдоме у них был разнообразный и по содержанию пёстрый. Создаётся впечатление, что они перечитали почти всё, что находилось в детдомовской библиотеке. Это были книги Горького, Тынянова, Шолохова, Мельникова-Печерского и даже роман Бабаевского «Кавалер Золотой Звезды».

С 1951 года братья начали немного отдаляться друг от друга. С этого времени они уже отдыхали порознь. Борис – в Ростове-на-Дону, а Венедикт – в Рыбинске Ярославской области. И друзья у них появились разные. Первым ушёл из детдома Борис. Он, как и его сестра Нина, поступил в горно-химический техникум и стал получать стипендию. Это произошло в 1952 году, уже после возвращения из лагеря их отца.

Венедикт провёл в детском доме шесть лет. Он оставался в нём до окончания восьмого класса, то есть до 7 июня 1953 года. В своём первом сочинении «Записки психопата» Венедикт Ерофеев упоминает нескольких своих товарищей по детскому дому № 3. Это круглый сирота Владимир Балуков, чей отец погиб на фронте, а мать умерла от сыпного тифа и воспаления лёгких. А также Александр Варзин, Виктор Горбов и Николай Федотов.

Опасаюсь, что по моим рассказам о пребывании братьев Ерофеевых в детском доме у читателя сложилось впечатление о Венедикте, как о подростке слабовольном и боязливом. Однако это будет неверное представление. Он ничуть не изменился и своим жизненным принципам оставался верен. И это вовсе не преувеличение с моей стороны. Казалось бы, слишком мал был герой этой книги, чтобы сопротивляться устоявшимся советским порядкам. А вот что-то в нём накипело, и он всякий раз проявлял твёрдость, которой могли бы позавидовать взрослые люди. Историю с отказом вступить в октябрята можно было объяснить капризностью малыша, а вот неприятие Всесоюзной пионерской организации им. В. И. Ленина, образованной аж в 1922 году (тогда она носила имя Спартака), это уже совсем другая история. У кого-то из детдомовского начальства возобладал здравый смысл над партийными эмоциями, и отказ Венедикта Ерофеева вступить в пионеры не получил общественной огласки.

Обращусь к «Воспоминаниям» Тамары Васильевны: «Однажды мне позвонили из детдома и попросили зайти к ним для беседы. Оказывается, Вена категорически отказался вступать в пионеры. Оба брата предстали передо мной. Вена стоял, опустив голову. Он знал, что сейчас его будут уговаривать. Боря помогал мне, как мог: “Ведь я же вступил. И все вступили”. Вена только один раз сказал: “А я не хочу”. И сбить его с этого было невозможно. Он просто молчал. Я потерпела полное фиаско. Меня тогда удивило такое упрямство, как я считала. А у него уже складывался свой нестандартный характер»²⁴.

Я долго размышлял над этим поступком ученика младших классов Венедикта Ерофеева.. Вряд ли идеологические взгляды были подоплёкой его упрямого желания не вступать в пионеры. Я думаю, причина его отказа намного проще и по-детски наивна. Она непосредственно связана с пребыванием его отца в ВКП(б) – Всесоюзной коммунистической партии (большевиков). Именно принадлежность отца к коммунистам, с которых больше спрашивали, чем с беспартийных, как думал маленький Венедикт, навлекла на их семью многие беды. Другими словами, партийность отца и его с братом пребывание в детском доме рассматривались им как причина и следствие одного и того же события. Вот почему Вена под воздействием инстинкта самосохранения держался крепко за своё решение никуда не вступать. Боялся этим поступком накликать на свою голову ещё большие неприятности. Может быть, мистицизм взрослого Венедикта Васильевича, его вера в предопределённость всего и вся, на что постоянно обращали внимание его близкие и друзья, произрастают из того, с каким трудом он пережил детдомовские годы детства и юности.

У меня есть и другое объяснение душевного состояния Венедикта Ерофеева того времени. Он сам его образно определил: «У вас вот лампочка перегорела. А у меня сердце перегорело, и то я ничего не говорю»²⁵.

Годы, проведённые Венедиктом Ерофеевым и его братом Борисом в детском доме, серьёзно повлияли на всю их дальнейшую жизнь. Немало звуковых впечатлений от той жизни сохранилось в их памяти. Вот, например, одно из них. Подъём был в шесть часов утра – на всю мощь включалось радио и гремел государственный гимн. С тех пор Венедикт и Борис при звуках гимна вздрагивали и затыкали себе уши. Слушать гимн они не любили²⁶.

Идеологически Венедикт Ерофеев определился значительно позднее – по ходу жизни его страны. В годы строительства нового общества «воинствующего атеизма», холодной войны, объявленной доктрины мирного сосуществования двух социально-политических систем и горбачёвской перестройки. Однако эта своеобразная (не советская и не антисоветская) идеология никак не соотносилась с его мировоззрением и мироощущением. То и другое существовало независимо друг от друга. Как говорят, «мухи отдельно, котлеты отдельно».

Педагогический коллектив детского дома во главе с Александрой Петровной Смирновой, а с 1950 года – с Марией Ивановной Каверзиной состоял из порядочных людей. Воспитательницы и воспитатели детей не обкрадывали и старались по мере возможности облегчить жизнь всем своим подопечным, относясь к ним с равной заботой. Преуспевающих в учёбе награждали поездками в пионерский лагерь, расположенный в населённом пункте Палкина Губа на побережье Белого моря. Палкина Губа издавна известна своими лечебными грязями, полезными для излечения многих заболеваний, но особенно для заживления ран. К сожалению, ран не душевных.

Вот, например, «Характеристика на воспитанника д/дома № 3 Ерофеева Венедикта», подписанная 6 июня 1949 года воспитателем Эфроном:

«Родился 24/Х-1938 г. Учился в 4-м кл. первый год. Способный. Имел в четвертях в году только “4” и “5”. Уроки выполнял без труда. Имеет в детском доме брата. Любит читать. Участвовал в хоровом кружке. Любит игры. Дружен с братом, а также со всеми ребятами. От поручений не отказывается, выполняет без возражений. Переведён с хорошими оценками в 5-й класс.

Воспитатель Эфрон»²¹.

Этот документ был обнаружен Евгением Шталем в личном деле Венедикта Ерофеева, заведённом на него в Кировском детском доме. Там же находилась его «Табель ученика 4 класса». По ней видно, какие предметы ему давались легко и на каких занятиях он особо не усердствовал.

На экзаменах в каждой четверти и на экзаменах, завершающих учебный год, будущий классик получал четвёрки и пятёрки по гуманитарным предметам и арифметике, а вот по пению и военной и физической подготовке ему ставили одни трояки. Может быть, поэтому и определили его в хоровой кружок, чтобы голос развивал.

Чем старше становился Венедикт, тем более заметными выглядели его успехи в учёбе. Приведу другую характеристику на воспитанника детского дома № 3: «Ерофеев Веня родился в 1938 году. В 1952 году окончил 7 классов. Мальчик очень способный: 7-й класс окончил только на “отлично”. Уроки выполняет всегда самостоятельно и без затруднений. Характер имеет очень застенчивый, спокойный. В подвижных играх участвует редко. Очень много читает. Речь имеет хорошо развитую. Все поручения выполняет всегда добросовестно. Веня младше своего брата на год, но гораздо серьёзней его. Любит уединяться, хотя среди товарищей пользуется авторитетом. Любит играть в шашки и шахматы. Мечтает окончить 10 классов»²⁸.

Спустя много лет эту характеристику подтверждают его одноклассники. Например, учившийся с ним в одном классе в школах № 6 и № 1 Геннадий Иванович Фомин, избравший военную карьеру и ушедший в запас в звании полковника: «К Вене я всегда относился с большим почтением. Он был очень скромный человек, хорошо относился к одноклассникам. Он был самым умным учеником в школе. Не кичился своими знаниями, помогал одноклассникам, в учёбе отличался примерным поведением. Когда закончился срок заключения отца, семья Ерофеева поселилась на 23-м километре. Веня пригласил меня в гости, я видел его отца. Запомнилась встреча с Веней в кинотеатре “Большевик” во время его зимних каникул на 1-м курсе МГУ. Именно тогда я узнал о его учёбе в МГУ. Он хотел прочесть мне “Илиаду” Гомера на древнегреческом языке, но я в этом ничего не понимал. <...> О Вене у меня сохранились самые хорошие воспоминания»²⁹.

Известно и противоположное, негативное мнение о Ерофееве. Оно принадлежит Юрию Павловичу Семёнову, также однокласснику Венедикта Васильевича. На его взгляд, Ерофеев был «парень головастый, но высокомерный, необщительный, держался на отшибе, сам по себе». К тому же «никому не давал списывать, поэтому одноклассники на него обижались»³⁰.

Такой психологический портрет Ерофеева объясним. Юрий Семёнов был в классе его соперником в учёбе. В конечном итоге он оказался на втором месте. Школу они окончили в 1955 году – Венедикт Ерофеев с золотой медалью, а Юрий Семёнов – с серебряной. Все пункты в отрицательной характеристике опровергает Геннадий Иванович Фомин: «Ерофеев Веня очень вежливый и хороший товарищ, никакого высокомерия я за ним не замечал. В классе были нормальные и дружеские отношения, никаких драк и разборок я не помню. В отношении списывания я не в курсе, т. к. сам я списыванием не занимался, а как было у других – не знаю. Учитывая его память, он был действительно эрудирован и в других вопросах»³¹. К нему присоединяется их одноклассница Валентина Иосифовна Свищева. Она запомнила его как «незаметного, скромного мальчика, писавшего диктанты на “отлично”. Он помогал одноклассникам и давал списывать домашние задания»³².

Как я уже писал, неподалёку от Палкиной Губы, – в городе Кандалакше родились все дети Василия Васильевича и Анны Андреевны Ерофеевых, за исключением старшей дочери Тамары. И вот Борис и Венедикт оказались здесь снова. Это была премиальная поездка за их отличную учёбу. К тому же в 1950 году произошло печальное и одновременно радостное для двух братьев событие. Обращусь к воспоминаниям Бориса Ерофеева: «В Палкиной Губе к нам приехал незадолго до освобождения на два часа отец, который был в это время в заключении. Сидели у залива, охранники стояли рядом, поэтому встреча была не очень интересной. При прощании отец поцеловал нас, а мы плакали»³³.

Для семьи Ерофеевых появление отца из небытия в прямом смысле этого слова было неожиданным и радостным событием. Как вспоминает Тамара Васильевна, за год до встречи отца с двумя сыновьями на Палкиной Губе им сообщили, что пришло письмо из Архангельской области, где тот отбывал наказание, с сообщением о его смерти от воспаления лёгких.

Похоже, что основная закалка характера Венедикта Ерофеева произошла в детском доме города Кировска. И этот процесс проходил для него отнюдь не безболезненно. Недаром, в отличие от своего брата Бориса, он о своём пребывании вне семьи отзывался без всякого энтузиазма. Вообще предпочитал об этом времени не вспоминать.