Текст книги "Мастер путей 7 (СИ)"

Автор книги: Александр Черный

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)

Глава 22
Скит

12 мая 2025/12 мая 1855

На крышу самоходки влезла Лана: хвостатая на протяжении почти всей экспедиции держалась на высоте, стараясь обозреть как можно больше площади вокруг.

От проницательной вислоухой моё настроение не укрылось.

– У нас беда, мастер? – тихо спросила она.

Я отнял бинокль от глаз и протянул его соратнице.

– «Беда» – не то слово, Лана. Посмотри и ты. Зрелище… небезынтересное.

Девушка приняла устройство, присела на колено и прильнула к окулярам.

– Настрой фокус и резкость под своё зрение. Сейчас прибор настроен на мой глаз, и ты можешь видеть через него нечётко. Центральный маховик между подзорными трубами. Крути его влево или вправо до тех пор, пока не добьёшься лучшей видимости.

Минуту Лана изучала управление тяжёлым полевым биноклем, игралась пальчиком, крутя маховик подстройки.

– Что скажешь? – спросил я спустя время.

– Скажу, что зрелище просто бесподобно, – призналась она. – Будто бы сама переношусь вперёд, а не наблюдаю издалека. Наши стеклодувы не в состоянии изготовить ничего подобного.

Даже не стал уточнять, что это ожидаемо. Где середина девятнадцатого века, а где – двадцать первого? Оптические схемы и комбинации современных подзорных и прицельных устройств порой способны сорвать башку и вызвать разрыв шаблона. Помню, вертел как-то в руках прицел одной небезызвестной фирмы: так там оптика была собрана и изготовлена настолько филигранно, что глаз в упор не различал наличия стёкол или линз. Создавалось ощущение, будто прицельная сетка просто подвешена в трубке прибора. На любой кратности, на какую бы ты ни настроился, не было видно ни единого искажения или блика. Будто бы, и впрямь, сам переносишься вперёд к мишенной обстановке, а не смотришь на неё через оптику с двенадцатью крат.

– Я имею ввиду, оперативную обстановку, – подсказал я. – Что скажешь по нашей ситуации?

– Зверьё на выпасе, – однозначно постулировала соратница. – Их поведение разительно отличается от всего того, что я помню про них. Никто и никогда на моей памяти так мирно себя не вёл. Даже в пределах собственной стаи. Это одомашненный зверь.

– Я пришёл к таким же выводам.

Надо убираться отсюда, и побыстрее. Не посчастливилось попасть на чьё-то пастбище – не велика беда. Обилие айнов, безусловно, удручает, но не Бог весть как. Сохраняя спокойствие и аккуратность, надеюсь, сможем добраться до условно безопасного места.

В протоке реки мимо нашего острова в очередной раз проплыла какая-то рыбина размером с дизель-электрическую подводную лодку, играя переливами мокрой чешуи на свету. Интересно, а эта шпрота тоже с камнем-артефактом в черепе?

Кстати, вопрос далеко не праздный. Если охота на ту же наземную или летающую живность я ещё могу понять, то рыба… ну, такое себе. Среди племён и народностей, населяющих Землю, хватает примеров одомашнивания, приручения и дрессировки самых разных тварей, начиная от крыс и заканчивая слонами. Многие наземные виды животных успешно выполняли поручения человека, а некоторые славятся беззаветной преданностью до конца своих дней. Птицы же – от голубей до ястребов и сапсанов – издревле использовались для передачи письменных корреспонденций и охоты на зверей. А те же вороны, к примеру, не безосновательно считаются чуть ли не самыми умными и интеллектуально развитыми среди птиц. С водными видами ситуация чуть иная. Признаки мощного мозга и развитого интеллекта демонстрируют киты, акулы и дельфины самых разнообразных видов, а последние и вовсе стояли на военной службе наряду с караульными собаками. Но вот все прочие виды… угри, там, к примеру, или ещё какая-нибудь рыба-фугу… Если местные приручают всех, до кого дотянутся, то входит ли в их число водная фауна? Есть ли смысл приручать шпроту, у которой память как у золотой рыбки? Или наличие разума вовсе необязательно, когда подчинённое существо управляется своим хозяином-оператором? До этого раздела в трудах «Бармаглота» я ещё не дошёл. Не успел.

Внизу уже закончили работу девчонки. Алина, насмотревшись вдосталь, как я орудую с «птичкой», сама настропалилась менять последней аккумуляторы. Израсходованные убрала прочь в самоходку, чтоб случайно не перепутать, и, достав из запасников свежие, снарядила ими борт. Предполётную подготовку пока что не выполняла, хотя, определённо, за неделю могла бы научиться и ей.

– «Мастер»! – тихо позвала меня снизу Бериславская. – Твоя птица готова к перелёту. Как будешь готов и ты – стало быть, можно и вылетать. Не уверена, что смогу держать заклятье сокрытия больше часа.

– Иду, – отозвался я напарнице и повернулся к Лане. – Бинокль пока придержи у себя. Ищи всё, что может показаться подозрительным или опасным. Если увидишь, как сцепились с применением Силы звери – оповести в первую очередь. Возможно, понадобится поднять щиты, чтоб не попасть под их разборки.

– Поняла, – кивнула девушка.

Я хлопнул напарницу по предплечью в знак одобрения и поспешил спуститься с крыши самоходки на сырую землю островка.

– Вета, – позвал Морозову. – Внимательно слушай окружение и Лану. Если возникнет необходимость – быть готовыми немедленно возвести каскад щитов. Мы в центре чьего-то пастбища, и в округе пасутся десятки айнов.

Настя с Катей переглянулись.

– Ну… – протянула Пламнева. – До сих пор выяснялось, что они не так страшны, как малюет их народная молва. Сколько голов в той стае было…? Ничего, прорвались.

– Что не отменяет на корню невозможность обратного. Крепость Измаил тоже когда-то считалась неприступной. Ничего, взяли.

* * *

Из огня да в полымя. Самое точное определение того, что происходило в тот вечер.

Лана на крыше самоходки с условной возвышенности обозревала окрестности, готовясь предупредить нас о приближающейся угрозе. Ветрана с Настей и Катей на подхвате готовились по команде экстренно поднять щиты, чтоб уберечь нас от рекомой угрозы. Алина держала маскировку над целым островком, укрывая нас от преждевременного обнаружения. Ева дежурила наготове, чтоб при необходимости реанимировать рухнувшую без Силы Бериславскую. Однако разноглазка, невзирая на собственные уверения в невозможности поддерживать маскировку больше часа, падать обессиленной не собиралась, чем вызывала нездоровые косые взгляды капеллана. Я же на резервном комплекте аккумуляторов пытался максимально быстро отлететь на безопасное расстояние и отыскать нам спокойное местечко для ночлега.

Вот только место никак не хотело находиться. Потому что километр за километром картина под летящим на восток беспилотником не менялась. Всё те же прореженные реликтовые леса, всё те же изъеденные поля пастбищ, всё те же толпы разнокалиберных существ, в которых не признавать айнов есть самоубийственная преступность. Где-то реже, где-то чаще, но стада аномальных зверей виднелись то тут, то там. И чем дальше на восток забирала «птичка», тем отчётливей я понимал, что имеет смысл развернуться. Впереди нас не ждёт ничего, кроме того, что мы видим.

В беспочвенной надежде на иной результат переключал камеры дрона с обычной оптической на тепловизионную. Хрен бы там плавал. Вкрапления тепловых сигнатур с высоты в полкилометра видны повсюду. Не увидеть сверху огромных громадин размером с динозавра… надо умудриться.

И буквально случайно, лишь только потому, что вертел камерой БПЛА из стороны в сторону и расфокусированным взглядом сканировал местность под пролетающим аппаратом, уже на излёте увидел на пригорке, окружённом буйной растительностью, чью-то добротно сбитую жилищную постройку. Довольно корявую, из нетёсаного бревна, но оттого не менее крепкую.

Слишком уж выделялась среди возвышающихся деревьев относительно плоская крыша, закиданная хвойным лапником.

При облёте беспилотник зафиксировал состояние жилища. Старое, очень старое. Судя по капитально просевшим в землю нижним венцам стен, фундамент (если таковой и был) поглощён грунтом. А древесина на вид сравнительно цела, будто бы её недавно меняли. Но какой строитель в здравом уме будет закладывать бревенчатые стены на голую землю, не подняв их хотя бы на песчаную отсыпку? Значит, стены стары. Значит, здание ушло в грунт. Значит, Ротмистров был прав, и местная древесина, напитанная Силой, крепка на износ.

Да и лапник на крыше свеж. Зелен. Высохшая хвоя приобретает жухло-жухлый цвет, а этот ещё нов. Будто бы не больше нескольких недель назад обновили.

Единственное окно в стене, обращённой к небольшому дворику, раскрыто: ставни распахнуты настежь, никаких стёкол в рамах не видно. В этой же стене дверь: она, как раз-таки, закрыта. На небольшом дворике перед домом не видно никаких следов: ни мусора, ни отпечатков ног, ни каких бы то ни было инструментов и вещей. Зато жилище окаймлено высокими и раскидистыми деревьями, очевидно, высаженными вокруг в целях визуальной маскировки. Видимо, для этого же перед деревьями вторым кругом пущен бурно разросшийся кустарник.

И, вот, что, скажите на милость, мне теперь с этим делать?

На примере селения чуди белоглазой, оставленной за спиной на попечительство «Бармаглота», мы уже выяснили, что не всяк монах, на ком клобук. Даже, если камера беспилотника передаёт на очки дополненной реальности хижину, далеко не факт, что эта самая хижина существует в реальности, прошу прощения за каламбур. В прошлый раз выглядевший заброшенным город оказался вполне себе живым поселением. Кто сказал, что в этот раз будет иначе?

Но заряд батарей беспилотника уже не просто низкий: он критический. Ещё минут пять, и мозги «птички» сами будут сажать борт в автоматическом режиме, чтоб не разбить аппаратуру насмерть. Решение принимать надо быстро, но их круг ничтожно узок…

И уже потом до меня дошло, что местная живность не приближается к пригорку ближе, чем на несколько сотен метров.

Садиться или нет? Выбор не стоял. Вернуть борт уже не получится: ему не хватит энергии на обратный путь. Посадить, пробросить Путь и, прихватив «птичку», вернуться телепортом? Можно. А смысл? Чтоб вернуться к началу? К тому, с чего начали? Опять лететь хрен знает куда, искать затишья. Или облетать это необъятное пастбище, раскинувшееся на десятки километров, крюком за тридевять земель. Аккумуляторы не бесконечные, и Алина явно не сможет удерживать маскировку неопределенное время…

– Общая команда, – наивозможно тихо проинформировал я группу. – Впереди рукотворное жилище. Кто нас там встретит – не знаю. Сажаю борт. Алина – в этот раз ведёшь самоходку сама, прикрываешь девчат и технику. Как только окажешься на той стороне – не спеши снимать маскировку. Необходимо разведать местность по ту сторону портала.

– Поняла, – разноглазка поднялась из положения сидя, закрыла ноутбук и понесла его в транспорт.

Девчонки начали сворачиваться и стали грузиться вслед за ней, Лана принялась спускаться с крыши тяжёлой самоходки.

Я отошёл с прохода, пропуская соратниц внутрь. Передал Бериславской очки. Отошёл от техники на безопасное расстояние и пробросил перед ней портал то того места, где завис мой борт. Не дожидаясь, покуда все займут свои места, натянул на морду лица систему защиты органов дыхания, включил приборы в подсумках и шагнул вперёд.

Вовремя.

Стоило мне появиться на той стороне прорехи ткани пространства-времени и посадить «птичку», как аппаратура перестала подавать признаки жизни. Бортовые системы ещё транслировали сигнал самодиагностики, но аккумуляторы, питавшие двигатели, полностью разрядились.

На всякий противопожарный случай, нагнулся, взял борт на руки и перенёс его подальше от портала, чтоб госпожа действительный тайный советник первого класса случайно не раздавила его при переезде.

Пока что приборы в подсумках молчали. Ни на радиационный фон, ни на электромагнитное излучение, ни на зловредные газы никто не жаловался.

Бесшумно перебирая колёсами, из прорехи ткани пространства-времени выкатилась наша тяжёлая самоходка под управлением разноглазки. Повинуясь моим сигналам, отданным руками, последняя выправила руль и отвела технику под сень деревьев, притулив корпус под раскидистыми кронами. Не самая идеальная маскировка, но это лучше, чем семафорить в чистом поле высоким четырёхметровым корпусом.

Домик… домик изрядно привлёк моё внимание. Хотя бы, потому, что это почти идеальное укрытие для ночёвки. Вокруг – ни единого зверья, есть защита от непогоды и можно заняться своим оснащением. Разобрать и почистить оружие, не боясь потерять от него узлы и механизмы. Элементарно сбросить комбинезоны и выспаться с уютом, не опасаясь за переохлаждение. Если выяснится, что окно возможно закрыть чем-то изнутри – то и светомаскировка приличная…

Но просто так соваться в дома меня отучили. Хотя бы, потому, что неизвестно, кто в нём находился до тебя, и находится ли в нём кто-нибудь сейчас. Самое элементарное – кто-то мог, уходя, заминировать крыльцо, дверь, подвал, стены или всё вышеперечисленное вместе с крышей, в зависимости от полёта фантазии и кукухи минёра. Причём, туда необязательно загружать три тысячи тонн артиллерийских боеприпасов: детонация нескольких десятков мешков аммиачной селитры тоже способна раскатать на брёвнышки не только избу, но и целый хутор. А если всё куда тривиальнее и туда забурился какой-нибудь смертник? Помню, как-то при заходе в чужой опорник нашли одного такого: тяжёлого «трёхсотого», которого побрезговали добить и оставили умирать. Загрязнённые раны и язвы пожирались заживо червями с личинками, а сам он готовился отойти в мир иной с тяжёлой формой туберкулёза.

Я уже собирался было отдать соответствующие распоряжения, чтобы девчонки приготовились к досмотровым мероприятиям, но не успел даже рта раскрыть. Буквально в тот же миг качнулась на петлях дверь.

Что нас вышли встречать – уже спасибо. Что не вышли встречать с ружьём наперевес – тем паче. Но вот так вот…? Что ж. Это, как говорится, требует разобраться.

На пороге избы появилась фигура очень, очень низкого роста, по сравнению с которой полторашка-разноглазка – длинноногая модель с подиума. Грязно-седые длинные волосы, безответственно сваливающиеся тяжёлой массивной копной, опускались за спину ниже пояса. На теле – очень грубая, простая, чуть ли не элементарная накидка-мешок с прорезями для рук и шеи, даже ничем не подпоясанная. Босые ноги стояли на деревянном полу, лишённые хоть каких бы то ни было обмоток.

А эти безжизненные, безучастные бездонные белёсые глаза, будто бы потерявшие волю к жизни и всяческий смысл существования… их выражение иначе, кроме как «обречённое», не поворачивался назвать язык.

Ребёнок. Воистину, натуральный ребёнок. Некоторое время назад мы видели, как пыталась выпотрошить пленного айна девочка из племени чуди белоглазой. Её «Бармаглот», вроде бы как, «Алия» назвал. Так вот эта мелкая очень даже на неё походит. Черты лица другие, но по росту и общей комплекции точно можно сказать, что она не из славян.

Выгрузившиеся из самоходки девушки даже не сразу вспомнили про своё предназначение. С интересом, граничащим с удивлением, взирали на девочку, подходя ко мне и не приближаясь к дому без команды.

Удивление их переросло на новый уровень, когда девочка молча вышла из дома.

Спустилась с крыльца, встала босыми ногами на голый грунт и медленно, будто бы смирившись с чем-то неизбежным, опустилась перед нами на колени. Несколько секунд так постояв, склонилась, коснувшись лбом земли.

Земной поклон исполнен с бесконечным удалением от всяческих церемониалов. Так не приветствуют дорогих гостей. Так… признают верховное главенство или сдаются на милость победителя. А то, с каким обречением склонилась перед нами мелкая…

У меня противно засосало под ложечкой.

Глава 23
Долг жизни

Человек устроен так, что привыкает ко всему необычному. У некоторых настолько отсутствует инстинкт самосохранения, что привыкают даже к опасности. Отдельные индивиды умудрялись стоять посреди города, на улицы которого обрушивается залп целого дивизиона реактивных систем залпового огня, и молча курить, взирая безучастным взглядом вникуда.

За время, проведённое в этом мире, я начал привыкать и к повадкам местных. Постоянные слова благодарности, произнесённые к месту или не очень. Регулярные «выкания». Не менее регулярные поклоны с реверансами. Вот, теперь и до земных поклонений добрались. Уже не удивляюсь.

Стал привыкать и к разнообразию в биосфере этого мира. Аномальные звери одни других краше, считавшийся мифическим народец чуди белоглазой. Стал привыкать к Силе, как местные именуют тутошнею магию.

Потому не стал стоять столбом дольше необходимого, когда мелкая девчонка одарила нас, прибывших, земным поклоном. Как только она провела нас в дом, событие осталось в прошлом, впрочем, отложившись в моей памяти зарубкой.

А уже внутри стало понятно, насколько всё крайне и крайне занимательно.

Дом небольшой, метров сорок квадратных. От нас, вошедших, мгновенно стало тесно и даже темновато. Потому вошедшая со мной в числе первых Алина зажгла на ладони «Светоч», озарив его ровным сиянием своды единственного помещения. И встала, вкопанной, мрачно созерцая представленное взору.

Мебели в доме немного. Единственный стол, пара чурбачков-топчанов, да кровать, сплетённая из ветвей, похожих на ивовые. На ней возлегал исключительной старости мужчина довольно рослого и крепкого телосложения, к чуди белоглазой не имеющий ровным счётом никакого отношения. При свете «Светоча» видно не очень много, но по сравнению с ним старец Берислав – молокосос, у которого молоко с губ не высохло.

Старец лежал на смертном одре: иначе нельзя поименовать ложе. Он был настолько древний, что само время, казалось, замедлилось вокруг него. Тело больше не слушалось: встать, даже, если бы мог, уже не виделось необходимым им самим. Каждое движение давалось с трудом. Но в глазах, глубоко запавших в орбиты, светилась несгибаемая воля. Он ждал конца: не с ужасом, а с тихим принятием, надеясь, что тот придёт мирно, без страданий, чая кончину мирную и безболезненную.

Вместо одеяла его укрывал тёмный балахон. Скромный, без украшений, подчёркивающий отрешённость от мирской суеты. Сшитый настолько грубо и без малейших притязаний на тонкость выделки, будто бы делался им самим чуть ли не из подручных материалов. Реально, что ли, из какой-нибудь местной конопли или крапивы плёл? Из-под края ткани выступала рука: иссушённая, с бросающимися в глаза суставами и тонкой, почти прозрачной кожей. Свободный рукав подрясника не сковывал её, позволяя покоиться естественно.

Морщины на лице старца напоминали геологические разломы или глубоко изрезанные реками каньоны: столь они были глубоки и многочисленны. Но взгляд оставался острым. Эти глаза, видевшие столько, что хватило бы на десяток жизней, всё ещё замечали мельчайшие детали в тех, кто пришёл под сень его укрытия.

Одного только взгляда на него хватило, чтобы понять: что бы и в каком бы объёме я ему ни предложил, ему не поможет уже ничто. Никакие достижения медицины не помогут тем, по ком плачет костница и воздыхает усыпальница. Как в своё время забыл умереть Берислав – я не знаю. Но этот персонаж гораздо, ГОРАЗДО его старше.

Отрешённым голосом, будто бы исполняя свой долг, и не надеясь ни на что, обронила вникуда капеллан:

– Познание.

Над телом старца затлела сфера проекции души. Ну, тут даже мне всё очевидно. Земной путь мужчины подходил к концу.

Я не успел разобраться во всех тонкостях и перипетиях интерпретаций этих ваших познаний. Но даже моих пониманий хватает, чтобы увидеть: тусклый, едва-едва колеблющийся шар нематериальной проекции не может говорить о переизбытке жизненных сил. Хотя, очевидно, некогда так оно и было: диаметр проекции души был сопоставим с моим, который в своё время заставил ужаснуться Распутину.

Ева развеяла заклятье, мрачно опустив свой посох подтоком на пол. Её помощь уже бесполезна. Всё, что ревнительница веры может сделать – это принять последнюю волю умирающего и исполнить свой долг десницы Синода, дабы облегчить посмертие души.

Это поняли все присутствующие.

Старец некоторое время молча переводил взгляд с каждого из нас на других, пока, наконец, в моём разуме не раздался чей-то, абсолютно очевидно, чужой голос:

« Здравы будите, ратные люди».

Голос крепкий, твёрдый, прямо как взор, которым одаривал нас хозяин этого места.

«Телепатия?», – подумалось мне. – «Ещё и голос звучит на понятном мне русском языке. Уж не этот ли дед инсайд колдунство колдует?».

« Кому колдунство, а кому одно из древнейших искусств», – поправил меня чужой голос.

«Звание древнейшего искусства застолбили за своим поприщем жрицы любви», – хмыкнул я про себя.

«А ты востёр на речи, воин. Столь же востёр, как и разило, коим ты шьёшь завесу мироздания».

А. Понятно.

Сначала телепатическое общение, потом осведомлённость о моих засекреченных, вообще-то, навыках. Стало быть, дед инсайд перед нами явно непростой. И, как я могу судить, сам-то он похлеще самого Берислава будет, а то и с Горынычем вместе взятым. Больше никто не демонстрировал такого букета флеш-рояля.

– Полагаю, представляться нужды нет, – предположил я вслух. – По тому, что вижу, могу посчитать, что о нас знают если не всё, то многое.

«Воистину, гридень. И ждал я вас посему».

– Видимо, мы катастрофически вовремя. Опоздай дней на несколько, и ждать было бы некому.

«Заместо меня вас бы повстречала Малая. Однако же ты глаголешь истину. Вскорости я испущу дух, и мой последний вздох хотел бы совершить, ведая, что девочка не останется одной в окружении зверя».

Рекомая Малая (видимо, её имя такое) подошла к постели старца и присела перед ней на колени, с грустным взором всё понимающих глаз взяв в свои ручки ладонь умирающего.

Тот перевёл взгляд на неё.

– Кто же ты, старче? – спросил я. – Эти земли в тысячах вёрст от тех, где говорят на нашем наречии. А ты по-русски гутаришь не хуже заезжего шарманщика.

«Ни к чему окрылять вехами историй того, кто уже узрел свой последний рассвет».

– И всё же? Нас-то ты явно знаешь. Если не лично, то опосредованно. А о тебе мы не знаем ничего, даже имени.

Хотя, мне ли попрекать древнего старика за это? Сам при знакомстве с Бериславом и Алиной не назвал даже своего настоящего имени, ограничившись лишь оперативным позывным. Так что… если назовётся, то хорошо, по имени величать будем. Не назовётся… ну, тоже, в общем-то, неплохо. От этого, надеюсь, никто не умрёт.

Вместо ответа умирающий перевёл взгляд с девочки на меня. А мигом позже видимая мною обстановка исчезла, потому как сменилась безостановочной чередой видений.

Чего там только не было.

Видел своими глазами, как группы людей численностью по несколько сотен человек возводили детинцы: этакие остроги на минималках, зачатки будущих поселений и ядра разрастающихся городов.

Видел стройные ряды дружин классической, но не факт, что исторически достоверной славянской укомплектованности. Кольчуги, покатые шлемы, каплевидные щиты, булатные мечи на поясах и длинные копья в руках с хоругвями на них.

Видел огромные, от горизонта до горизонта, города из камня, стремительно пустеющие и заполняемые нанесёнными ветром пылью, землёй: грунт поглощал брошенные людьми строения, использующиеся веками.

Видел ни с чем не сравнимые мясорубки, когда «стенка на стенку» аномальные звери, в коих опознавались уже ставшие привычными айны, атаковали людей, одарённых Силой, что с помощью последней пытались уравнять чаши весов.

Видел исполинские по объёму библиотеки, по сравнению с которыми Ленинская – читательский уголок в забегаловке. Сотни рядов стеллажей высотой по несколько метров. Тысячи полок. Миллионы трудов. Всё то в поистине гигантских размеров подземных залах или наземных строениях, наглухо изолированных от губительного для книг солнечного света.

Видел тянущиеся от горизонта до горизонта караваны, гружёные в повозки и телеги, рядом с которыми шли люди в неизвестных мне облачениях. Но, если пораскинуть мозгами, в некоторых из них угадывались если не Архимаги, то, как минимум, старейшие из представителей касты одарённых Силой. Эти немощные на первый взгляд старики, на удивление бодро перебирающие в пешем переходе как ногами, так и тяжёлыми боевыми артефактными посохами, не давали повода причислить себя к дому престарелых на прогулке.

Видел заброшенные, заросшие вековыми рощами города из камня, в которых угадывались очертания тех рисунков, что от руки набросала Лана.

Видел волколаков, тех самых, которых упоминал ещё Берислав: зверей, внешне походивших на волков, по собственной воле и необходимости перевоплощавшиеся в людей. Среди них были и совсем юные волчата, в форме человека почти не представлявшиеся, были и половозрелые юноши и девушки, были и совсем взрослые мужчины и женщины. Судя по различию в одеждах, коих наблюдал лишь на старших из них, существовало разделение если не на касты, то, как минимум, на рода деятельности.

Видел боевые дружины волколаков, дерущихся в одном строю с дружинами людей. Бок о бок, спина к спине, в одной шеренге, против общего недруга.

Видел, как волколаки сидели за одними столами с людьми. Покрытые шерстью мужчины обнимали прекрасно разодетых дев, молодые щенки играли с человеческими детьми.

И самое интересное – я увидел то, что подозревал сам, но никак не мог доказать за отсутствием времени. То, что местные называют Великой Катастрофой. Очередная бойня с айнами, случившаяся где-то посреди отрогов Урала: крайне многочисленная группа этих самых бодро перебирающих архимагов исполняет какую-то безудержную дичь, в результате чего от Земли в небо подымается мощнейший, ослепительный, неистовый столп чего-то, похожего на чистую Силу, неуёмную энергию, и за каким-то хреном впивается в третий спутник планеты. Спутник, который от столь жёсткого и ни разу не почтительного отношения треснул по центру своего сечения, и стал распадаться на множество мелких, от нескольких метров до нескольких сотен метров, обломков. И я увидел, как на Землю пролился дождь из осколков третьего спутника планеты, оставляя в местах падений уродливые шрамы кратеров, каверны и проламывая целые долины.

Видения кончились также внезапно, как и начались. Я опять оказался в единственном помещении скита, перед смертным одром старца, в окружении своих соратниц. И только их изменившиеся выражения лиц говорили мне о том, что не я один видел то, чем поделился со мной древний дед.

Видеть своими глазами третью луну на небосводе? Ему сам Берислав в прапраправнуки годится.

Что ж. Как минимум, мы выяснили, как образовались те кратеры на поверхности Земли, включая Сумеречную Долину. Это и впрямь следы небесной катастрофы далёкой древности. А использующиеся ныне камни-артефакты есть ничто иное, кроме как частицы бывшего спутника планеты.

– Однако же, и помотало тебя, старче, – пробормотал я, переваривая увиденное. – Но как так-то? Ты-то почему забыл умереть? Сколько тебе зим исполнилось? Ужо, поди, не первую и не десятую тысячу размениваешь?

«Я исполнил долг жизни».

Взгляд старца всё ещё оставался столь же крепким, но его манера речи и едва уловимые нотки спешки дали понять: лучше не отнимать и без того немногочисленные мгновения его жизни. Их и так осталось с гулькин нос.

«Мы дали люду возможность самому выбрать свой земной путь. Не каждый мог найти в себе сил на супротивление недругу. Но каждый смог их обрести. Ты – тот, кто единит миры в обретении равностояний. Ты – тот, кто даст начало новому Роду, что закончит начатое нами. Ты – тот, кто пронесёт Светоч Силы сквозь века и чьё пламя воссияет на вершине Мироздания. Мой последний вздох не за горами. Чтоб познал ты всякое, уготованное тебе, нам надлежало повстречаться многие лета тому назад. А потому не в силах я дать тебе большего, разве того, что даю днесь».

У изголовья кровати, прислонённый в уголке между нею и столом, стоял уже знакомый мне артефактный посох. Не такой, как у Берислава. Не такой, как у Евы. Не такой, как у всех, как будто бы каждый из них если не уникальный, то, как минимум, особенный, выделанный чуть ли не по индивидуальному проекту. На него попытался скоситься старец, но орудие оказалось за границей его поля зрения.

«Верх глупости вручать тебе крест ведущего сквозь тьму, егда ты сам едва ощутил под собой дорогу. Прими же моё наследие, ратник. Оно даст тебе куда больше справы, нежели я. Сам же потрачу свои последние издыхания на мольбы к тебе. Присмотри за Малой. Возьми её под крыло своё также, как укрывал ты им всех прочих страждущих и молящих в час невзгод…».

Почему-то, на этих словах Алина вздрогнула, будто бы слышала их тоже. Вспомнила, как чуть не лишилась рассудка на фоне творящегося со Златой?

А в глазах Ланы мелькнуло лишь удовлетворённое согласие с изречением. Будто бы хвостатая подписывалась под каждым словом старца и приобщалась к оным.

«Дитя, что верой и правдой служила высшей цели. Её жизнь дороже всего, что возможно приобрести. Останься она одной – и кто знает, чем окончатся её дни? Молю тебя, мироходец. Не откажи последнему желанию оставляющего бренный мир. Возьми Малую под опеку. Она станет тебе подмогой столь же надёжной, как и твои соратницы. Не оставь её одну посреди зверья».

Старец взял перерыв, будто бы собирался с мыслями или уже высказал всё, что должен был успеть.

– Я тебя услышал, старче, – отозвался я вслух. – Видать, судьбинушка у нас такая, быть спасительной соломинкой для тех, кому надеяться больше не на что. Даю слово, что сделаю для Малой всё, что в моих силах, и ни в чём преднамеренно не обделю. А ты же… скажи, мил человек… Я правильно понимаю, что ты вручаешь мне не только и не столько свой посох, сколько и крест, который нёс все эти бесчисленные года?

«Да».

Вот так вот. Короткое, сухое «да», не терпящее ни малейшей толики сомнений.

«Мой посох… Его светоч… В нём память всей моей сущности. Всю свою сознательную жизнь я не расставался с ним иначе, кроме как для по сущей необходимости. Он помнит всё, что помнил я. Любой иной на твоём месте возымел бы погибель поперёд познаний, но ты, мироходец, из иных. Тебе по плечу вынести то бремя, что несут сокрытые в нём знания. И тебе же по плечу их приумножить».

– Никаких ритуалов нету? – осведомился я, понимая, что на большее времени нет… – Мне необходимо лишь возобладать артефактом, или потребно что-то сотворить? Не силён я в передаче сведений таким путём. Уж прости.

«Тебе… всё откроют…».

Взгляд, острый и цепкий, всё ещё колкий, несмотря на предсмертное состояние старца, медленно, но верно начал тускнеть.

«Упокойте меня с миром, как подсчитаете достойным. Мой бренный прах уже не в силах противостоять гнёту времени. С последним вздохом дух мой обернётся в мой же посох».

Малая, сидя перед смертным одром старца, не скрывая роняла градины слёз. И безо всякой предыстории очевидно, что он для неё не последний человек в этом мире, и столь скорый его уход из жизни её вообще никак не радует.