Текст книги "Водный барон. Том 3 (СИ)"

Автор книги: Александр Лобачев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 16 страниц)

Глава 25

Утро третьего дня.

Я проснулся от грохота – металлического, оглушительного, ритмичного. Бах! Бах! Бах! Звук был таким громким, что казалось, будто кто-то бьёт молотом прямо по черепу.

Выскочил из избы, ещё не до конца проснувшись.

Двор превратился в поле битвы.

В центре, на массивных деревянных козлах, лежал один из медных кубов – самый большой, тот, что с прогоревшим днищем. Только теперь он уже не был цельным. Он был разрублен, разбит, разломан на части.

Вокруг него стояли шестеро мужиков с кувалдами и топорами. Данила, Тихон, Ефимка и трое других – измученные, потные, но решительные.

Данила размахнулся и ударил кувалдой по боковой стенке куба. БАХ! Медь вздрогнула, прогнулась внутрь. Ещё удар. Ещё. Стенка начала отделяться от дна.

Тихон с другой стороны бил топором по шву, где медь была спаяна. Шов трещал, расходился. Рыжая патина окисленного металла летела хлопьями.

Ефимка и его парни держали куб на козлах, чтобы не упал. Их руки дрожали от вибрации.

БАХ! БАХ! БАХ!

Звук был варварским. Диким. Я подошёл ближе. Земля вокруг козел была усыпана осколками меди – мелкими обрезками, хлопьями окисла, кусками спаянных швов.

Кузьма стоял в стороне, держа в руках длинное зубило. Лицо напряжённое, глаза красные от недосыпа.

Я подошёл к нему:

– Что происходит?

Кузьма не отрывал взгляд от работы:

– Разделка. Вчера мы вырезали листы аккуратно – зубилом и молотком. Это медленно. Слишком медленно. Я подсчитал: на три куба уйдёт две недели. У нас нет двух недель.

Он показал на кувалды:

– Поэтому я решил: режем грубо. Бьём молотами, рубим топорами. Как туши на бойне. Быстро, грязно, но действенно.

Я посмотрел на куб. Он действительно выглядел как туша – разорванная, истерзанная. Боковая стенка почти отделена. Днище треснуло пополам. Верхняя часть провалилась внутрь.

– Это… это варварство, – сказал я тихо.

– Да, – согласился Кузьма. – Но эти кубы кормили людей двадцать лет. Они сделали своё дело. Теперь они дадут нам металл для машины. Это не варварство. Это круг жизни.

Данила ударил ещё раз. БАХ! Боковая стенка с треском отделилась от дна, упала на землю – большой изогнутый лист меди, два метра в длину, метр в ширину.

– Готово! – крикнул Данила, отбрасывая кувалду. – Стенка снята!

Он и Тихон подняли лист, потащили к стороне двора, где уже лежали другие куски – вчерашние, аккуратно вырезанные, и сегодняшние, грубо оторванные.

Положили рядом.

Я подошёл, сравнил.

Вчерашний лист – ровный, с аккуратными краями, чистый. Сегодняшний – неровный, рваный, погнутый в нескольких местах, весь в вмятинах от ударов.

– Этот хуже, – заметил я.

– Конечно, – согласился Кузьма, подходя. – Но его можно выровнять. Разогреем, выбьем молотками на наковальне. Металл вернётся в форму. Не совершенную, но достаточно добротную.

Он провёл рукой по рваному краю:

– И главное – быстро. За день мы разделаем все три куба. Получим все листы, все трубы. А выравнивать будем потом, вместе с другой работой.

Я подумал. Кузьма был прав. Времени действительно не было. Если резать аккуратно – две недели. Если грубо – три дня. Разница огромная.

– Хорошо, – кивнул я. – Продолжайте. Но старайтесь не портить металл совсем. Каждая вмятина – это лишняя работа потом.

Кузьма кивнул:

– Я слежу. Данила знает, куда бить. Он не калечит металл. Он его освобождает.

Работа продолжалась.

Второй куб поставили на козлы. Начали бить. БАХ! БАХ! БАХ!

Я ходил по двору, наблюдал за всеми участками работы.

У горнов кузнецы разогревали железо – ковали обручи. Длинные полосы железа раскалялись докрасна, их гнули в кольца, сваривали концы.

У реки Серафим и плотники конопатили баржу. Забивали паклю в швы между досками, заливали горячей смолой. Запах был едкий, дым ел глаза. У амбаров женщины и старики сортировали запасы, пересчитывали. Никифор ходил с книгой, записывал цифры. Лицо мрачное.

Я подошёл к нему:

– Плохо?

Никифор кивнул:

– Хуже, чем я думал. Вчера пересчитал снова. Зерна осталось на восемнадцать дней при нынешнем расходе. Мяса – на двенадцать. Рыбы копчёной – на неделю.

Он посмотрел на меня:

– Работа у людей тяжелая, они тратят много сил. Им нужно больше еды, но еда кончается. Я уже урезал пайки. Если урежу ещё – они не смогут работать. Упадут от истощения.

Я сжал кулаки:

– Сколько у нас есть времени?

Никифор подумал:

– Две недели. Не больше. Через две недели начнётся настоящий голод. Люди станут слабеть. Болеть. Умирать. Особенно старики и дети.

Я кивнул медленно:

– Две недели. Понял. Мы должны уложиться.

Никифор хмыкнул безрадостно:

– Должны. Но успеете ли?

Я не ответил. Развернулся, пошёл обратно к месту разделки кубов.

Две недели. Четырнадцать дней. За это время нужно: разделать кубы, выровнять листы, сварить нутро, сделать котлы, собрать паровод, установить всё на баржу, испытать, прорваться через блокаду. Это физически невозможно, но мы должны попытаться.

К полудню все три куба были разделаны.

Двор артели выглядел как поле после битвы. Медные обломки валялись повсюду. Большие листы, средние куски, мелкие обрезки. Змеевики – медные трубки, свёрнутые спиралью, теперь разрубленные на отдельные куски.

В центре – то, что осталось от кубов. Днища, пробитые и треснутые. Обрывки швов. Куски крепежа.

Это был хлам. Мусор. Но из этого мусора должен был родиться Зверь.

Кузьма ходил среди обломков, сортировал. В одну кучу – добротные листы, пригодные для нутра. В другую – средние куски, на заплатки и трубы. В третью – мелочь, на крепёж. В четвёртую – хлам, на выброс.

Я помогал ему. Поднимал куски, смотрел на свет, проверял на трещины.

– Этот? – показал он изогнутый лист с большой вмятиной посередине.

Кузьма осмотрел:

– Пойдёт. Вмятину выбьем. Металл целый, трещин нет. В средние.

Я положил в соответствующую кучу.

– А этот? – Обрывок с рваным краем, весь в окислении.

Кузьма покачал головой:

– Хлам. Слишком маленький, слишком рваный. На выброс.

Работа шла медленно. Каждый кусок нужно было осмотреть, оценить, решить.

К вечеру сортировка закончилась.

Четыре кучи. Кузьма подвёл итог:

– Добротных листов – восемь. Размер от метра на метр до метра на два. Это основа для нутра и котлов. Средних кусков – двадцать три. Размер от тридцати вершков до метра. Это заплатки, фланцы, крепёж. Трубок от змеевиков – семнадцать штук, общая длина аршин двадцать. Это паровод.

Он посмотрел на меня:

– Материала хватит. Впритык, но хватит. Если ничего не испортим при работе.

Я кивнул:

– Хорошо. Завтра начинаем выравнивание и подготовку. Листы нужно сделать ровными. Трубки – прямыми. Всё очистить от окисла, отполировать.

Кузьма согласился:

– Да. Это ещё дня три работы. Может, четыре.

Я подсчитал в уме: «Три дня на разделку – прошло. Четыре дня на выравнивание – впереди. Итого неделя на подготовку металла. Остаётся неделя на сборку, установку и испытания».

Слишком мало. Катастрофически мало. Но другого выбора нет.

Вечером люди расходились по домам. Костры догорали. Данила подошёл ко мне, вытирая руки – в ссадинах, мозолях, ожогах от горячего металла.

– Мирон, – сказал он устало. – Мы закончили на сегодня. Три куба разделали. Завтра начнём выравнивать листы. Разогреем в горне, выбьем на наковальне. Это долго, но возможно.

Я кивнул:

– Спасибо за работу. Отдыхай.

Я остался один.

Стоял среди обломков меди, смотрел на них в свете догорающих углей.

«Разделка закончена. Туша разрублена. Мясо снято с костей. Теперь начинается готовка. Превращение сырья в деталь, детали – в устройство, устройства – в Зверя».

«Не думай о том, что разрушил. Думай о том, что создаёшь».

Я кивнул сам себе. Мы превращаем хлам в надежду. Медный лом – в Зверя спасения. Это правильно. Это нужно.

Япошёл к своей избе.

Завтра новый день и новая работа. Выравнивание листов, очистка металла, подготовка к сборке.

Шаг за шагом. Удар за ударом.

Мы строили невозможное.

И с каждым днём невозможное становилось чуть более возможным.

Глава 26

Четвёртый день. Мастерская Кузьмы – сарай у дома Серафима.

Я вошёл и сразу почувствовал запах – резкий, едкий, обжигающий ноздри. Нечто химическое. Непривычное. Кузьма стоял у верстака, склонившись над глиняной миской. В миске что-то дымилось – густой желтоватый пар, поднимающийся ленивыми клубами. Рядом – несколько кувшинов, мешочки с порошками, деревянная ложка, тряпки.

– Что это? – спросил я, подходя.

Кузьма не поднял головы, продолжал мешать содержимое миски:

– Состав для спайки. Нашел его в библиотеке Школы когда-то давно, а вчера вспомнил о нем. Он просто выпал из книги.

– Покажи, – попросил я.

Кузьма кивнул в сторону стола. Там лежал лист бересты, исписанный аккуратным, мелким почерком.

Я прочитал.

'О спайке медной крепкой. Взять три доли толченого стекла, две доли буры, одну долю масла купоросного, да одну долю золы с дуба жженой. Сотворить из сего смесь и греть, доколе дым не явится.

Наносить на место спайки. Сие зелье окалину сгоняет, медь чистит и поры её отворяет, дабы свинец въелся накрепко. Ибо без сего варева спайка слаба есть и не удержит, а с ним – стоит нерушимо'.

– Ты пробовал? – спросил я.

– Да, – кивнул Кузьма, продолжая мешать. – Вчера. На маленьком кусочке меди. Хотел проверить, не обман ли это.

Он отложил ложку, взял тряпку, промокнул пот со лба:

– Мирон, это не спайка. Это колдовство какое-то.

– Что ты имеешь в виду?

Кузьма подошёл к другому концу верстака, взял маленький кусок меди – размером с ладонь. На нём было видно спаянный шов – тонкая серебристая линия свинца, соединяющая два куска.

– Смотри, – сказал Кузьма, протягивая кусок. – Это обычная спайка. Я спаял два кусочка меди обычным способом. Свинец расплавил, залил шов. Выглядит прочно.

Он взял молоток, ударил по шву. Тук! Шов треснул, развалился на две части. Свинец остался на поверхности тонкой плёнкой, не впитался.

– Видишь? – сказал Кузьма. – Свинец лежит сверху. Он не держится. Первый удар – и всё разваливается.

Он положил этот кусок, взял другой – такой же размер, тоже со спаянным швом.

– А это с зельем. Я намазал шов этим составом перед спайкой. Дым пошёл, медь зашипела, запенилась даже. Потом я залил свинец.

Он протянул кусок мне:

– Попробуй сломать.

Я взял молоток, ударил по шву. Тук!

Шов не треснул. Даже не дрогнул.

Ещё удар. Сильнее. Тук!

Ничего. Шов держался крепко.

Я присмотрелся. Свинец в шве выглядел… по-другому. Не как слой сверху, а как будто он впитался внутрь меди. Стал частью металла.

– Как это возможно? – спросил я тихо.

Кузьма развёл руками:

– Не знаю. Я же говорю – колдовство. Это зелье… оно медь жрёт. Не снаружи, а изнутри. Оно вскрывает ей нутро, открывает… не знаю, как назвать… душу? Пустоты внутри металла? И свинец туда впивается. Намертво. Становится единым целым с медью.

Он посмотрел на меня:

– Это не обычная спайка, Мирон. Это… алхимия. Превращение одного металла в другой. Это знание не из нашего мира.

Я молчал. Глеб внутри меня тоже молчал – ошарашенный.

«Состав. Химическое действие, которое изменяет строение поверхности металла, делает её пористой, позволяет припою проникнуть вглубь. Это… это искусство девятнадцатого века. Может, даже двадцатого. Промышленная спайка».

Как этот рецепт попал в библиотеку Речной школы?

– Сделаешь ещё? – спросил я. – Много. Нам нужно спаять нутро. Это большой шов. Длинный.

Кузьма кивнул:

– Уже делаю. Вторую порцию. Но составляющие… они странные. Стекло толчёное – это понятно, у меня есть осколки сосудов. Буру я раздобыл у старой Феклы, она ей бельё стирает. Золу дубовую – из печи. Но кислота купоросная…

Он показал на маленький кувшин в углу:

– Это я нашёл у Никифора. Он ею чернила разводит. Но её мало. На одно нутро хватит. На второе – нет. А нам нужно несколько котлов спаять, трубы, заплатки…

Я нахмурился:

– Где достать ещё?

Кузьма пожал плечами:

– Не знаю. Купоросную кислоту делают из медного купороса. Это яд. Им протравливают дерево от гнили, лечат скот от паразитов. Может, у кого-то в деревне есть. Но мало. Точно мало.

Я подумал:

– Спроси у всех. У Серафима, у братьев, у Анфима. Собери всё, что есть. Каждую каплю. А если не хватит…

Я замолчал. Если не хватит – швы будут слабыми. Нутро даст течь. Зверь не заработает.

«Нужна кислота. Много кислоты. Или иной состав. Но рецепт один. Других нет».

– Я спрошу, – пообещал Кузьма. – Сегодня обойду всех. Может, найдётся.

Он вернулся к верстаку, продолжил мешать содержимое миски. Дым всё шёл – густой, жёлтый, едкий.

Я подошёл ближе, заглянул в миску.

Внутри кипела тёмная, густая жижа. Пузыри лопались на поверхности, выбрасывая брызги. Запах был отвратительным – кислый, металлический, с привкусом жжёной серы.

– Осторожно, – предупредил Кузьма. – Не дыши глубоко. Дым едкий. Лёгкие жжёт.

Я отступил, закашлялся.

Кузьма продолжал работать – невозмутимо, методично. Мешал, проверял густоту, добавлял ещё золы.

– Скоро будет готово, – сказал он. – Минут десять. Потом остынет, загустеет. Получится мазь. Её мы будем намазывать на швы перед спайкой.

Я кивнул:

– Хорошо. А когда начнём паять нутро?

Кузьма подумал:

– Листы ещё не готовы. Их нужно выровнять, очистить, раскроить по размеру. Это ещё два дня. Потом сворачивание в трубу, примерка – день. Потом спайка – день, может два. Итого… неделя. Может, чуть меньше.

Я посчитал. Неделя на нутро. Плюс котлы. Плюс трубы. Плюс сборка на барже. Плюс испытания.

'Две недели минимум. А у нас есть… – я вспомнил слова Никифора, – … восемнадцать дней еды. Успеем. Но впритык. Если не будет задержек, поломок, ошибок. Но так не бывает. Что-то обязательно пойдёт не так.

Я вздохнул:

– Делай, Кузьма. Как можешь. Но быстро, время тает.

Кузьма кивнул:

– Понял.

Я вышел из мастерской, вдохнул свежий воздух. Лёгкие обожгло – после едкого дыма состава обычный воздух казался холодным и чистым.

Я пошёл проверить другие участки работы.

У горнов Данила и Тихон ковали обручи. Железные полосы раскаляли докрасна, гнули в кольца, сваривали концы. Каждый обруч должен был быть совершенно круглым – поперечник точно вымерен, чтобы сесть на медное нутро плотно, но не раздавить его.

Данила работал молотом – ритмично, мощно. Дзынь! Дзынь! Дзынь! Искры летели во все стороны.

Тихон держал железо клещами, поворачивал под удары.

– Как дела? – крикнул я через грохот.

Данила, не прерывая работы, крикнул в ответ:

– Исправно! Три обруча готовы! Ещё пять делаем! Завтра все будут!

Я кивнул, пошёл дальше.

У реки Серафим и плотники обшивали баржу вторым слоем досок. Первый слой уже был. Сейчас накладывали второй – с войлоком между слоями. Войлок мокрый, вымоченный в воде. Он должен был защитить от огненных стрел.

Серафим командовал:

– Прижми плотнее! Гвоздь через каждые десять вершков! Не экономь! Держать должно намертво!

Плотники стучали молотками. Тук-тук-тук! Гвозди вгонялись в дерево. Баржа обрастала бронёй – медленно, тяжело, но верно.

Я подошёл к Серафиму:

– Когда закончишь?

Серафим вытер пот:

– Дней пять. Обшивка долгая. Плюс нужно усилить изнутри – балки, стяжки, раскрепление под Зверя. Это ещё дня два. Итого неделя.

– Ускорь, – попросил я. – Нам нужно быстрее.

Серафим посмотрел на меня:

– Мирон, быстрее – это халтурнее. Я могу сделать за три дня. Но баржа развалится при первом ударе о бону. Ты этого хочешь?

Я выдохнул:

– Нет. Делай качественно. Но без простоев. Каждый день на счету.

Серафим кивнул:

– Понял.

Я пошёл дальше. Обошёл всю деревню, проверил все участки. Везде кипела работа. Но внутри у меня росла тревога. Слишком много задач, слишком мало времени. Слишком многое может пойти не так. Кислота может кончиться, листы могут треснуть при выравнивании. Швы могут дать течь, котлы не выдержат напора, баржа может развалиться от сотрясения.

Тысяча возможных провалов. И только один путь к успеху.

Глеб шептал: «Так всегда в больших делах. Ты не можешь управлять всем. Ты можешь только планировать, распоряжаться, отвечать на беды, когда они возникают. Управление делом – это не избегание бед. Это решение бед по мере поступления. Главное – не паниковать. Сохранять холодную голову. Принимать решения быстро, но обдуманно. Пока ты справляешься».

Я кивнул сам себе.

«Да. Пока справляюсь. Но дальше будет труднее».

Я вернулся в центр двора.

Анфим стоял у колодца, набирал воду. Увидел меня, помахал:

– Иди сюда!

Я подошёл.

Анфим протянул мне ковш с водой:

– Пей. Выглядишь уставшим.

Я выпил. Вода была холодная, чистая. Обожгла горло, но освежила.

– Спасибо, – сказал я, возвращая ковш.

Анфим посмотрел на меня:

– Мирон, послушай. Ты держишь всё в голове, управляешь десятком направлений работы одновременно и почти не спишь уже неделю. Ты сам скоро упадёшь.

Он положил руку на моё плечо:

– Нельзя делать всё одному. Поручай. Доверяй людям. Кузьма справится с металлом. Серафим – с баржей. Данила – с железом. Ты нужен для решений. Для распоряжения. Не для того, чтобы бегать и проверять каждую мелочь.

Я слушал.

– Ты прав, – согласился я устало. – Но… я боюсь. Боюсь, что если не буду управлять всем, что-то пойдёт не так. И я не узнаю вовремя. И всё рухнет.

Анфим покачал головой:

– Если ты не будешь спать, не будешь отдыхать – ты сам рухнешь. И тогда всё точно рухнет. Потому что без тебя никто не знает, что делать дальше. Ты – ось. Вокруг тебя всё вращается. Если ось сломается – колесо развалится.

Он сжал моё плечо сильнее:

– Позаботься о себе. Это тоже часть дела. Не делай из себя героя. Спи хоть по пять часов. Ешь как следует. Иначе через неделю ты просто упадешь и не встанешь.

Я кивнул:

– Хорошо. Я постараюсь.

Анфим вернулся к колодцу.

Я стоял, глядя на суету вокруг. Люди работали. Двигались. Создавали.

Анфим прав. Я вымотался. Физически и душевно. Мне нужен отдых. Но как отдохнуть, когда каждая минута на счету?

Но если я упаду – всё остановится. Потому что я единственный, кто знает, как это должно выглядеть в итоге. Я единственный, кто держит в голове всю картину целиком. Нужно найти равновесие. Работать, но не убить себя работой.

Я вздохнул, пошёл к своей избе.

«Отдохну час. Всего час. Потом вернусь».

Зашёл внутрь, лёг и закрыл глаза. Заснул мгновенно.

Снилась медь. Расплавленная. Текущая рекой. Горячая. Ослепительная.

И из этой медной реки поднимался Зверь. Огромный. Дышащий паром. Живой.

Он смотрел на меня.

И говорил, голосом, одновременно механическим и человеческим:

«Ты создал меня. Теперь корми. Иначе я умру. И ты умрёшь вместе со мной».

Глава 27

Шестой день. Утро.

Я проснулся от криков. Громких, гневных, почти переходящих в драку.

Выскочил из избы.

Двор был полон людей. Толпа собралась у мастерской Кузьмы. Человек пятнадцать, может, больше. Голоса сердитые, руки бурно жестикулируют.

Я побежал туда.

Протолкался сквозь толпу.

В центре стоял Кузьма – бледный, с красными глазами, в рубахе, запачканной сажей и окислом. Рядом с ним – Данила и Тихон, братья-кузнецы.

Напротив – несколько мужиков. Впереди – Степан, старый рыбак, с седой бородой и жёстким, обветренным лицом.

Степан кричал, тыча пальцем в Кузьму:

– Ты обещал! Ты сказал: «Дайте медь, сделаю Зверя!» Мы дали! Все кубы отдали! А теперь что? Теперь ты говоришь: «Ещё нужно! Ещё!» Сколько можно⁈

Кузьма пытался объяснить, голос хриплый от усталости:

– Степан, послушай… Медь есть. Медь готова. Но чтобы спаять её, нужен свинец. Для припоя. Без свинца швы не держат. Нутро даст течь, Зверь не оживёт…

– Свинец! – перебил Степан. – Всегда что-то ещё! Сначала медь! Потом железо! Теперь свинец! Что дальше? Золото попросишь⁈

Толпа загудела, поддерживая его.

Я протолкался вперёд, встал рядом с Кузьмой:

– Что происходит?

Кузьма обернулся, на лице облегчение:

– Мирон… Я объясняю. Нам нужен свинец. Много свинца. Для спайки швов. Я перерыл все запасы артели. У нас есть немного – килограмма три, может четыре. Но этого мало. Нужно минимум десять килограммов. Для нутра, котлов, труб, заплаток…

Он развёл руками:

– Больше негде взять. Я спросил у всех. У кузнецов, у плотников, у Никифора. Свинца нет. Совсем.

Степан вмешался снова, голос злой:

– Тогда где его взять, умник? С неба упадёт?

Кузьма замялся, посмотрел на меня:

– Я… я подумал. Есть одно место, где свинца много. Рыбацкие сети. Грузила. Они из свинца. Каждое грамм по сто, может больше. На сети уходит десятки грузил. Если собрать со всех сетей…

Степан побагровел:

– Что⁈ Ты хочешь снять грузила с сетей⁈ Ты с ума сошёл⁈

Он шагнул вперёд, почти нос к носу с Кузьмой:

– Сеть без грузил не тонет! Она плавает на поверхности! Как ловить⁈ Как кормить семью⁈

Другие рыбаки загудели:

– Верно!

– Мы и так голодаем!

– Сначала соль отдали! Теперь сети рушить⁈

Я поднял руки, призывая к тишине:

– Стойте! Успокойтесь! Давайте разберёмся!

Толпа неохотно затихла. Смотрели на меня – недоверчиво, сердито.

Я повернулся к Кузьме:

– Сколько именно нужно? Точно.

Кузьма вытер пот со лба:

– Десять килограммов. Это швы нутра – аршина два длиной, толщиной с палец. Плюс котлы – четыре штуки, по полметра шва каждый. Плюс трубы, фланцы, заплатки. Если посчитать…

Он замолчал, считая в уме:

– Десять килограммов. Может, двенадцать, с запасом.

Я кивнул. Повернулся к Степану:

– Сколько грузил на одной сети?

Степан неохотно ответил:

– Тридцать. Может, сорок. Зависит от размера сети.

– Вес одного грузила?

– Сто грамм. Некоторые больше.

Я быстро посчитал в уме:

– Одна сеть – четыре килограмма свинца. Значит, нужно три сети. У скольких из вас есть сети?

Степан скрестил руки:

– У меня. У Бориса. У Макара. У Ивана. Ещё у пятерых. Всего восемь человек.

– Значит, вы отдадите грузила с трёх сетей, – сказал я. – Остальные пять сетей останутся рабочими. Вы сможете ловить.

Степан фыркнул:

– Три сети – это три семьи без улова! Три семьи, которые будут голодать!

– Да, – согласился я жёстко. – Три семьи. Но если мы не построим Зверя – будут голодать все сорок семей, включая твою.

Тишина.

Степан смотрел на меня, челюсть сжата.

Я продолжал, голос твёрдый:

– Слушай меня, Степан. Я понимаю. Ты рыбак. Сеть – это твоя жизнь. Без сети ты не можешь кормить семью. Это страшно. Я знаю.

Я шагнул ближе:

– Но что будет, если мы не построим Зверя? Заслон не падёт. Река останется закрытой. Запасы кончатся через две недели. Через три начнётся голод. Настоящий голод. Люди начнут умирать. Старики первыми. Потом дети. Потом все.

Степан молчал, но глаза злые.

– Три сети – это жертва, – продолжил я. – Большая жертва. Но это вклад. Вклад в Зверя. Зверь откроет реку. Река откроется – торговля вернётся. Мы начнём зарабатывать. И тогда я куплю тебе новые грузила. Свинцовые. Добротные. Больше, чем было.

Степан хмыкнул:

– Обещания. Слова. Ветер.

– Не слова, – возразил я. – Договор. Я напишу тебе расписку. Долговую грамоту. Каждый сданный килограмм свинца я верну тебе вдвое, когда река откроется. А пока – за каждый килограмм я даю твоей семье два дня полного пайка из наших запасов. Это моё обязательство.

Степан смотрел на меня долго. Потом покачал головой:

– Расписки? Вдвое? Барин, если Зверь не оживёт, твои расписки – это клочки бумаги. Ими сыт не будешь.

Я знал: он прав. Расписки ничего не стоят, если всё провалится.

Нужно что-то ещё. Что-то настоящее. Что-то, что докажет серьёзность.

Я думал быстро.

Глеб шептал: «Ты не можешь дать им заверений.Но ты можешь дать им залог. Что-то, что они могут забрать сейчас, если ты не выполнишь обещание».

«Что у тебя есть, что имеет ценность?»

«Ничего. Совсем ничего. У тебя нет денег, нет товаров, нет…»

«Стоп. Есть. Еда. Твоя личная еда».

Я выпрямился. Посмотрел Степану в глаза:

– Хорошо. Расписки недостаточно. Ты прав. Тогда слушай другое предложение.

Степан насторожился:

– Какое?

– Каждый сданный килограмм свинца, – сказал я чётко, медленно, – это два дня полного пайка из моего личного котла для твоей семьи.

Тишина была абсолютной.

Степан моргнул:

– Что?

– Ты слышал, – повторил я. – Ты снимаешь грузила с сети. Взвешиваем. Сколько набралось килограммов. Один килограмм – это неделя еды для твоей семьи. Завтра. И послезавтра. Полный паёк. Мясо, зерно, всё что есть. Из моих запасов.

Степан уставился на меня:

– Ты… ты отдашь свою еду?

– Да, – кивнул я. – Я отдам. Потому что мне нужен свинец. Больше, чем мне нужна еда. Если я буду сыт, но Зверь не оживёт – я всё равно умру. Лучше голодать и строить, чем есть и ждать смерти.

Толпа зашелестела. Люди переглядывались.

Степан смотрел на меня долго. Изучающе. Ища ложь. Ловушку.

Не нашёл.

– Ты серьёзно? – спросил он тихо. – Ты правда голодать будешь ради этой твари?

– Не ради твари, – поправил я. – Ради Зверя. Ради того, чтобы открыть реку. Ради того, чтобы мы все выжили. Да, я серьёзно.

Степан молчал. Потом медленно кивнул:

– Хорошо. Я сниму грузила со своей сети. Если ты готов брюхо подвести ради этого Зверя… значит, ты не врёшь. Значит, ты веришь, что это сработает.

Он повернулся к остальным рыбакам:

– Кто ещё? Кто отдаст грузила?

Двое шагнули вперёд. Борис – молодой, жилистый. Макар – средних лет, с умными глазами.

Борис сказал:

– Я отдам. Если Мирон голодает – я не жирею. Справедливо.

Макар кивнул:

– И я. Три сети – это двенадцать килограммов. Хватит на Зверя.

Степан повернулся обратно ко мне:

– Ладно. Режем. Но знай, барин: если Зверь не оживёт, если мы голодали зря – я первый приду к тебе. И спрошу. Жёстко.

Я выдержал его взгляд:

– Если Зверь не оживёт – ты можешь сделать со мной что угодно. Потому что я буду уже мёртв. От голода или от отчаяния. Неважно.

Степан кивнул. Развернулся, пошёл к своей избе. Борис и Макар за ним. Несли свои изувеченные сети – лёгкие теперь, почти невесомые без грузил.

Я стоял, глядя на кучу свинцовых грузил. Маленькие, грязные, неровные.

Но такие нужные. Такие важные.

«Одиннадцать с половиной килограммов. Это цена – двадцать три дня еды для трёх семей. Взято из моих запасов».

«Значит, мне осталось… – я быстро посчитал, – … дней на пять. Может, неделю, если совсем по минимуму».

«А дальше?»

«Дальше видно будет. Может, к тому времени Зверь оживёт. Может, успеем прорваться. Может, начнём зарабатывать».

«Может».

Кузьма подошёл, присел на корточки возле кучи свинца. Взял одно грузило в руку, покрутил:

– Мирон… это чудо. Мы добыли свинец. Теперь я могу паять. Могу собрать нутро. Могу сделать Зверя.

Он посмотрел на меня:

– Но ты заплатил за это. Заплатил своим желудком. Своими силами. Это… это неправильно. Ты вожак. Ты должен быть сильным. А ты себя убиваешь ради нас.

Я присел рядом:

– Не ради вас. Ради всех. Ради дела. Если дело провалится – все умрут. Если дело удастся – все выживут. Моя еда – это малая цена за шанс выживания всех.

Кузьма встал, начал собирать грузила в мешок:

– Завтра начинаю плавить. Свинец нужно очистить, отлить в слитки. Потом спайка. Сначала нутро. Потом котлы. Это дней пять работы. Тяжёлой, опасной работы.

Я кивнул:

– Делай. Я буду рядом. Если что-то нужно – скажи.

Кузьма затащил мешок со свинцом в мастерскую.

Я остался один.

Солнце клонилось к закату. День заканчивался.

Ещё один день ближе к сроку. Ещё один день ближе к голоду. Ещё один день ближе к победе или смерти.

Свинец добыт. Припасы готовы. Теперь начинается настоящая работа. Спайка. Сборка. Превращение кусков металла в единое целое.

Цена высокая. Три семьи без сетей. Я без еды. Но выбора не было.

Либо платим сейчас и получаем шанс, либо не платим и умираем заведомо.

Я выбрал шанс.

Япошёл к амбару. Нужно было отмерить паёк для Степана на завтра. Обещание нужно выполнять.

Следующее утро. Рассвет.

Я стоял у своего амбара – маленького сарая за избой, где хранились мои личные запасы. Дверь открыта. Внутри – почти пусто.

Один мешок зерна. Половина. Вторая половина уже роздана.

Связка вяленого мяса. Маленькая. Три-четыре куска.

Копчёная рыба. Штук пять.

Всё.

Я смотрел на эти запасы и считал.

Зерно. Половина мешка – это килограммов пятнадцать. При норме полкило в день – это месяц. Но я обещал Степану, Борису, Макару – двадцать три дня пайка для их семей. Степан – семья из пяти человек. Борис – четверо. Макар – трое. Итого двенадцать человек на двадцать три дня…

Я быстро посчитал в уме. Цифры были безжалостными.

Двести семьдесят шесть дней-человек. При норме полкило на человека – это сто тридцать восемь килограммов зерна. Плюс мясо, рыба…

У меня нет ста тридцати восьми килограммов. У меня есть пятнадцать.

Я не смогу выполнить обещание. Физически не смогу.

Холодный пот выступил на спине.

Я пообещал. На глазах у всех. Если не выполню – они перестанут мне верить. Потеряют доверие. И всё рухнет. Бунт. Саботаж. Развал дела.

Что делать?

Глеб шептал быстро: «Пересчитай обязательства. Ты обещал „полный паёк“. Но что это значит? Норма в деревне? Выясни. Может, она меньше, чем ты думаешь. Может, можно уложиться».

Я выдохнул. Побежал к дому Никифора.

Никифор открыл дверь, зевая. Лицо помятое – он только проснулся.

– Мирон? Что случилось?

– Скажи быстро, – выпалил я. – Какая примерно норма еды в деревне? На человека в день?

Никифор протёр глаза:

– Зависит от человека. Рабочему нужен фунт зерна, это четыреста граммов. Плюс немного мяса или рыбы, если есть. Ребенку или старику – половина. Двести граммов.

Я быстро пересчитал:

«Степан – пятеро. Трое взрослых, двое детей. Это один килограмм двести граммов зерна в день. На восемь дней – девять килограммов шестьсот граммов».

«Борис – четверо. Двое взрослых, двое детей. Один килограмм в день. На семь дней – семь килограммов».

«Макар – трое взрослых. Один килограмм двести граммов в день. На восемь дней – девять килограммов шестьсот граммов».

«Итого: двадцать шесть килограммов двести граммов зерна».

«У меня пятнадцать».

«Не хватает одиннадцати килограммов».

Я застыл. Никифор смотрел на меня:

– Мирон, что не так?

– Мне нужно зерно, – сказал я тихо. – Одиннадцать килограммов. Срочно. Есть?

Никифор нахмурился:

– Есть. Но это общий запас. Он на всех. Я не могу…

– Я верну, – перебил я. – Вдвое. Когда река откроется. Когда начнём зарабатывать. Я куплю зерно и верну. Двадцать два килограмма за одиннадцать. Клянусь.

Никифор смотрел на меня долго:

– Мирон… ты опять влезаешь в долги. Пахому должен медь. Степану должен грузила. Теперь деревне будешь должен зерно. Ты связываешь себя обязательствами по рукам и ногам. Если что-то пойдёт не так…

– Я знаю, – кивнул я. – Я знаю риск. Но выбора нет. Мне нужен свинец. Свинец стоит зерна. Я плачу.

Никифор вздохнул:

– Хорошо. Я дам. Одиннадцать килограммов. Но записываю в книгу. Долг на твоё имя. С процентами.

– Согласен, – кивнул я. – Спасибо.

Через полчаса я таскал мешки.

Пятнадцать килограммов из своего амбара. Одиннадцать из артельного. Итого двадцать шесть. Плюс вяленое мясо – всё, что у меня было. Плюс копчёная рыба – тоже всё.

Разделил на три части. По семьям.

Для Степана – самая большая. Девять килограммов шестьсот граммов зерна, два куска мяса, две рыбины.