Текст книги "Водный барон. Том 3 (СИ)"

Автор книги: Александр Лобачев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 16 страниц)

Глава 17

Анфим покачал головой:

– Мирон, я понимаю, ты умный. Ты учился в Волостной школе. Ты получил Печать Ловца. Но это… это бредни. Судно, которое идёт само, без вёсел, без паруса, без бурлаков? Такого не бывает.

– Бывает, – ответил я твёрдо. – Я знаю, как его построить.

Кузьма смотрел на меня с недоверием:

– Как? Мирон, чем ты будешь толкать такую махину? Молитвами?

– Паром, – сказал я просто.

Все трое уставились на меня.

– Что? – не понял Никифор.

– Паром, – повторил я. – Пар от кипящей воды. Он давит. Мы направим это давление в цилиндр. Цилиндр толкнёт поршень. Поршень крутит колёса. Колёса бьют по воде. Судно идёт. Против течения. Быстро. Мощно.

Тишина была оглушающей.

Потом Анфим тихо сказал:

– Ты точно с ума сошёл.

Никифор добавил:

– Или мы все сошли с ума, раз слушаем это.

Кузьма молчал. Он смотрел на меня долго, изучающе. В его глазах я видел борьбу – между недоверием и… чем-то ещё. Любопытством? Надеждой?

Наконец он сказал:

– Мирон… ты серьёзно? Ты правда думаешь, что это возможно?

– Не думаю, – ответил я. – Знаю. Я видел это. В… в другом месте. Это работает. Построить его сложно, но можно. Если у нас есть сырье, инструменты и время.

Никифор фыркнул:

– Сырье? Время? У нас нет ни того, ни другого! Еды на неделю! Денег двенадцать рублей! Долг отдавать через месяц! О каком сырье ты говоришь⁈

– О том, что лежат в амбаре, – ответил я спокойно. – Соль. Рыба. Лес. Это не просто товар. Это возможность обмена. Мы обменяем их на то, что нужно.

– На что? – Анфим не понимал. – Мирон, соль и рыба – это наш запас на зиму! Если мы их отдадим, мы умрём!

– Если мы их не отдадим, – парировал я, – мы умрём раньше. Потому что через неделю начнётся голод. Через месяц Игнат заберёт склады. Через два месяца Авинов придёт сюда и сожжёт Яр дотла, потому что мы просто мешаем ему.

Я встал, обошёл стол:

– Соль и рыба, лежащие в амбарах, – это мёртвые деньги. Они не кормят нас. Они гниют. Но если мы обменяем их на медь, железо, инструменты, они превратятся в судно. А судно откроет реку. Открытая река – это торговля, а торговля – это жизнь.

Никифор слушал, и я видел, как в его глазах загорается понимание. Он был управляющим. Он понимал логику денег, ресурсов, инвестиций.

– Ты хочешь пойти ва-банк, – сказал он медленно. – Поставить всё на эту… машину. Если она сработает – мы выиграем. Если нет – мы потеряем всё и умрём быстрее.

– Да, – кивнул я. – Ва-банк. Потому что другого выбора нет. Мы уже в проигрыше. Играть безопасно – значит медленно умереть. Рискнуть – значит получить шанс.

Анфим спросил:

– Если мы пойдём на этот безумный план, сколько времени тебе нужно, чтобы построить это судно?

Я подумал, прикинул.

«Найти материалы – неделя. Построить корпус – неделя. Собрать машину – неделя. Тесты – пара дней. Итого – месяц, если без задержек».

– Месяц, – ответил я.

Никифор выдохнул:

– Месяц. Как раз к сроку возврата долга. Если не успеем – Игнат заберёт всё, и строить будет не на что.

– Успеем, – сказал я уверенно.

Анфим посмотрел на меня долго. Потом на Кузьму. Потом на Никифора.

– Что скажете? – спросил он их. – Или я тут единственный дурак, который верит в паровые машины?

Кузьма медленно кивнул:

– Я… я не понимаю, как это работает. Но Мирон ещё ни разу не врал. Он сказал, что сдаст экзамен за три дня – сдал. Сказал, что получит Печать – получил. Если он говорит, что построит судно на пару – я верю. И помогу.

Никифор задумался. Потом усмехнулся:

– Я счетовод. Понимаю, что риск огромный. Но… но иначе – верная смерть. А у верной смерти прибыль нулевая. Так что я – за. Пусть это безумие, но хоть какое-то действие.

Анфим кивнул. Встал. Протянул мне руку:

– Хорошо. Пускаем в ход все ресурсы, что есть. Соль, рыба, лес, люди, деньги – всё твоё. Ты главный. Ты решаешь. Но если через месяц ничего не выйдет… мы уходим в леса, пока не поздно.

Я пожал его руку:

– Через месяц у нас будет судно. И мы прорвём блокаду. Обещаю.

Анфим посмотрел мне в глаза, ища в них сомнение. Не нашёл.

– Ладно, – сказал он. – Начинаем завтра же. С рассвета. Что нужно в первую очередь?

Я подумал:

– Мне нужен военный совет. Собери всех: Егорку, Артель, мастеров. Завтра вечером я объясню план. Распределю задачи. И мы начнём.

Анфим кивнул:

– Будет сделано.

Он вышел. Никифор последовал за ним, бормоча себе под нос что-то про «безумцев и паровые машины».

Я остался с Кузьмой.

Он сидел, глядя на стол, на схемы, которые я набросал углём.

– Мирон, – сказал он тихо. – Я правда не понимаю, как это работает. Пар толкает поршень… почему? Как? Это колдовство?

– Не колдовство, – ответил я. – Физика. Когда вода кипит, она превращается в пар. Пар занимает больше места, чем вода. В тысячу раз больше. Он расширяется. Если запереть его в замкнутом пространстве – он давит на стенки. Очень сильно. Мы используем это давление, чтобы толкнуть поршень. А поршень передаёт движение колёсам.

Кузьма слушал, морща лоб:

– Это… это звучит просто. Слишком просто. Почему тогда никто раньше не делал?

– Делали, – ответил я. – Просто не здесь. В другом месте. В другое время. Я… я помню это. Как будто видел.

Кузьма посмотрел на меня чуть испуганно:

– Ты странный, Мирон. Иногда ты говоришь так, будто прожил две жизни. Как будто знаешь то, чего не должен знать.

Я не ответил. Просто смотрел на него.

Кузьма вздохнул:

– Ладно. Неважно. Главное – ты веришь, что это сработает. А я верю в тебя. Значит, попробуем.

Он встал, потянулся:

– Спать пойду. Завтра, похоже, начнётся ад. Нужны силы.

Он вышел.

Я остался один.

Сидел за столом, глядя на угольные схемы.

Паровая машина. XV век. Средневековье. Нет литья, нет стали, нет станков.

«Это безумие. Но это единственный шанс».

Глеб построил бы. Он знает принцип. Он видел чертежи, учебники, музеи. Но Глеб мёртв. Остался только я. Мирон. Шестнадцатилетний парень с воспоминаниями взрослого. И мне нужно построить то, что не должно существовать ещё триста лет.

Я закрыл глаза.

Завтра начинается война. Не с мечами. С молотками, горнами и отчаянием. Либо мы построим чудо, либо умрём, пытаясь. Третьего не дано.

Глава 18

В избу Анфима набились люди. Я насчитал одиннадцать человек, помимо себя, Кузьмы и хозяина дома. Все мужчины, все старше тридцати, все с жёсткими лицами и мозолистыми руками. Рыбаки, плотники, кузнецы – костяк Артели.

Воздух был густым от дыма лучин и запаха немытых тел. Тесно. Душно. Напряжённо.

Они смотрели на меня с недоверием.

Я стоял спиной к стене, лицом к толпе. Анфим – справа от меня, Никифор —слева, Кузьма – у двери.

Ефимка стоял в первом ряду – руки скрещены на груди, лицо насмешливое. Рядом с ним – старый Серафим, мастер-плотник, седая борода до пояса, руки как лопаты. Чуть дальше – братья-кузнецы, Данила и Тихон, оба широкоплечие и хмурые.

Все ждали.

Анфим встал, стукнул кулаком по столу:

– Тихо! Слушайте. Мирон Заречный вернулся из Школы. С Печатью Ловца. Он видел форт на Узком Горле. Он знает, что нам делать. Слово ему.

Он сел. Все взгляды на меня.

Я не спешил. Дал паузе повиснуть. Осмотрел лица. Читал их.

Ефимка – нетерпеливый, агрессивный, хочет действия. Серафим – скептичный, видел многое, не верит обещаниям. Братья-кузнецы – практичные, им нужны конкретные задачи, а не разговоры.

«Толпа разношёрстная. Их нужно объединить. Дать общего врага и общую цель. Иначе развалятся на фракции, начнут спорить».

Я начал спокойно, без эмоций:

– Вы все знаете, как обстоит дело. Авинов перекрыл реку. Форт на Узком Горле. Боны из брёвен и цепей. Тридцать наёмников в доспехах. Пошлина – двадцать рублей за проход. Река мертва, торговля остановлена, запасы кончаются. Через неделю начнётся голод.

Кто-то в толпе выругался тихо. Остальные молчали, но лица темнели.

– Вопрос простой, – продолжил я. – Что делать? Как выжить?

Ефимка не выдержал. Шагнул вперёд:

– Я говорил! Мы собираем всех мужиков, берём топоры, идём ночью, вырезаем этих псов! Сжигаем форт, рубим боны – и свободны!

Несколько голосов поддержали его:

– Верно! Бить надо!

– Чего ждать? Пока сдохнем?

Я дал им выговориться, потом поднял руку. Жест был плавным и спокойным, но все замолчали.

– Ефимка прав, – сказал я. – Частично. Бить надо. Но не так, как он предлагает.

Ефимка нахмурился:

– Что значит «не так»? Ты против?

– Я против самоубийства, – ответил я жёстко. – Слушай внимательно. Допустим, мы идём на форт ночью. Сорок мужиков с топорами против тридцати головорезов-наемников в доспехах. Мы их застигнем врасплох, перебьём половину, остальные разбегутся. Победа. Да?

Ефимка кивнул:

– Да.

– Нет, – я покачал головой. – Потому что это не победа. Это передышка. Авинов узнает через два дня. Он пришлёт новый отряд. Больше. Сильнее. Они построят новый форт, натянут новые боны. И мы снова заперты. Только теперь у нас не сорок мужиков, а тридцать. Десятерых мы потеряем в бою.

Я обвёл взглядом толпу:

– А что дальше? Мы штурмуем снова? Теряем ещё десятерых? Потом ещё? Авинов богаче нас. У него золота – горы. Он может нанимать людей сколько угодно. А у нас людей нет. Каждый мужик на счёту. Мы не можем воевать вдолгую. Мы проиграем войну на истощение.

Ефимка сжал челюсти:

– Тогда что? Сдаться? Платить ему двадцать рублей за каждый рейс?

– Нет, – ответил я. – Мы сделаем так, чтобы его задумка стала бесполезной.

Серафим, старый плотник, хмыкнул:

– Красиво говоришь, парень. Но как? Они контролируют узкое место. Все суда идут через него. Как ты пройдёшь, если они перекрыли путь?

– Мы пройдём напролом, – ответил я просто.

Тишина. Потом смех – негромкий, недоверчивый.

– Напролом? – переспросил Серафим. – Ты хочешь таранить боны? Брёвна толщиной в человеческое тело, скованные цепями? Да обычное судно рассыплется от удара! А если не рассыплется – застрянет. И пока ты пытаешься выбраться, тебя расстреляют с берега как куропатку.

– Обычное судно – да, – согласился я. – Поэтому мы построим необычное. Судно, которое таранит боны и идёт дальше. Судно, которому плевать на стрелы. Судно, которое движется против течения быстрее, чем наёмники перезаряжают арбалеты.

Братья-кузнецы переглянулись. Данила сказал:

– Барин, ты описываешь крепость на воде. Тяжёлую, бронированную, мощную. Но такую махину против течения не утащишь. Вёсла не помогут – слишком тяжело. Бурлаки? Они идут по берегу. Их перестреляют.

– Не нужны бурлаки, – ответил я. – И не нужны вёсла. Судно пойдёт само.

Тишина была абсолютной.

Потом Ефимка рассмеялся – громко, грубо:

– Само? Ты это серьёзно? Судно, которое плывёт само, без вёсел, без паруса, без людей? Ты что, колдун? Заклинание прочтёшь, и оно поплывёт?

Несколько человек хихикнули. Напряжение разрядилось смехом – нервным, недоверчивым.

Я не улыбался. Смотрел на Ефимку холодно:

– Не магия. Механика. Пар.

Смех стих.

– Пар? – переспросил Данила-кузнец.

– Да, – кивнул я. – Вода кипит. Превращается в пар. Пар расширяется, давит. Мы запираем его в трубе, направляем в… м-м-м… цилиндр. Это такой железный стакан, пустой внутри, как дуло у пушки, только меньше. Цилиндр толкает поршень. Поршень крутит колёса. Колёса бьют по воде. Судно идёт.

Я говорил просто, чётко, как Глеб объяснял бы логистику неопытной команде.

Серафим слушал, морща лоб:

– Пар… толкает поршень. Поршень крутит колёса. – Он задумался. – Это… это похоже на водяное колесо. Только наоборот. Не вода крутит колесо, а колесо бьёт воду.

– Именно, – кивнул я, обрадованный, что хоть кто-то начал понимать. – Суть та же. Сила воды. Только мы используем не речное течение, а пар.

Тихон-кузнец покачал головой:

– Мирон, это звучит как сказка. Пар – он горячий, он обжигает. Но толкать железо? Крутить колёса? Как?

– Потому что пар – это сила, – объяснил я. – Когда вода кипит в закрытом котле, пар не может выйти. Он давит на стенки. Сильно. Сильнее, чем десять мужиков. Если сделать трубу, по которой пар пойдёт в цилиндр, и поставить в цилиндр поршень – пар толкнёт его. Это физика. Ну… законы природы, проще говоря.

Данила хмыкнул:

– Физика – слово умное, но я кузнец. Я работаю с металлом. И я знаю: пар – он дикий. Его не удержишь. Он найдёт щель, вырвется, ошпарит. Если попытаешься запереть его в котле – котёл лопнет. Разнесёт в щепки. Мы просто сваримся заживо.

Несколько голосов согласились:

– Верно!

– Это опасно!

– Мы не самоубийцы!

Я поднял руку снова. Дал им выговориться.

Потом сказал спокойно:

– Вы правы. Пар опасен. Если сделать плохо – взорвётся. Но если сделать правильно – будет работать. Я знаю, как сделать правильно. У меня есть чертежи. Проверенные. Кузьма соберёт машину. Он мастер-механик, у него Печать Мастера-Механика. Он не ошибётся.

Я посмотрел на Кузьму. Он стоял у двери, бледный, но кивнул твёрдо.

Серафим вздохнул:

– Допустим, ты прав. Допустим, эта машина заработает. Но судно? Мирон, чтобы нести такой вес – котлы, трубы, колёса, машину – нужен огромный корпус. Крепкий. Прочный. У нас нет такого судна. Строить с нуля – это месяцы работы. У нас нет времени.

– У нас есть судно, – ответил я. – Старая баржа. «Толстуха». Помните?

Серафим уставился на меня:

– «Толстуха»? Та гнилая развалюха, что гниёт в дальнем затоне? Мирон, она полузатоплена! Борта серые от времени! На ней птицы гнёзда вьют!

– Корпус цел, – возразил я. – Мы с Кузьмой осматривали. Шпангоуты дубовые, киль крепкий. Если проконопатить, усилить, обшить двойным тесом – выдержит. Это будет не изящное судно, а танк. Плавучий форт.

– Танк? – не понял Ефимка.

– Крепость, – объяснил я. – Тяжёлая, неубиваемая, медленная, но мощная.

Данила задумался:

– Двойная обшивка… между слоями можно проложить мокрый войлок. От огня. Если они попытаются поджечь – не загорится сразу.

– Именно, – кивнул я, обрадованный, что кузнец думает в нужном направлении. – Мы обошьём «Толстуху» как броню. Сделаем высокие борта. Прикроем палубу щитами. Стрелы не пробьют. Огонь не возьмёт. Боны не остановят.

Серафим молчал долго. Потом медленно кивнул:

– Это… это может сработать. Если машина заработает. Если корпус выдержит. Если мы успеем построить. Много «если», Мирон.

– Я знаю, – согласился я. – Но это единственный путь, который даёт шанс. Все остальные способы – медленная смерть. Или быстрая, но всё равно смерть.

Ефимка слушал, и я видел, как в его глазах загорается что-то. Азарт. Он был воином. Он хотел драться. Но он понимал логику.

– Хорошо, – сказал он медленно. – Допустим, мы строим эту железку. Сколько времени?

– Месяц, – ответил я. – Если работать не останавливаясь.

– Месяц, – повторил Ефимка. – А людей сколько надо?

– Всех, – ответил я. – Плотники строят корпус. Кузнецы куют детали для машины. Рыбаки готовят канаты, паруса про запас. Все работают. Без выходных. Без отдыха.

Никифор встал, достал свой список:

– А деньги? Сырье? Мирон, у нас двенадцать рублей. Этого не хватит на гвозди, не то что на медь и железо для машины.

– Мы обменяем соль, – ответил я. – У нас сто килограмм соли. Это дорогой товар. Мы найдём, кому продать или обменять на сырье.

Никифор побледнел:

– Соль? Барин, это наш запас на зиму! Если отдашь – чем консервировать мясо? Чем солить рыбу?

– Если не отдам, – ответил я жёстко, – мы не доживём до зимы. Мёртвым соль не нужна. Солить мясо и рыбу? А где мы их возьмем, если не прорвем перекрытие на реке?

Тишина.

Потом Анфим встал:

– Мирон прав. Соль, лежащая в амбаре – это камень. Соль в деле – это оружие. Мы меняем её на шанс выжить. Это разумно.

Он посмотрел на толпу:

– Кто за план Мирона?

Несколько рук поднялись сразу. Ефимка, братья-кузнецы, ещё трое.

Серафим колебался. Потом тоже поднял руку:

– Я слишком стар, чтобы верить в чудеса. Но достаточно стар, чтобы знать: иногда чудеса случаются. Попробуем.

Остальные последовали. Не все с энтузиазмом. Некоторые – просто потому что не было альтернативы.

Анфим кивнул:

– Решено. Мирон – главный. Он командует стройкой. Ему подчиняются все. Кто не согласен – может уйти сейчас. Никто не держит.

Пауза. Никто не вышел.

– Хорошо, – сказал Анфим. – Тогда за работу. Мирон, говори, что делать.

Я выпрямился. Это был мой момент.

– Первое: баржа, – сказал я чётко. – Серафим, ты главный по корпусу. Завтра утром бери людей, вытаскивай «Толстуху» из затона. Осушаешь, чинишь, конопатишь. Потом обшивка – двойной тес, войлок между слоями. Срок – две недели.

Серафим кивнул:

– Будет сделано.

– Второе: машина, – я повернулся к кузнецам. – Данила, Тихон, вы работаете с Кузьмой. Он даст чертежи. Вы куёте детали. Точно по размерам. Ошибка в палец – и всё насмарку. Вопросы?

Данила покачал головой:

– Вопросов нет. Но нам нужен металл. Много металла. Железо, медь. Где брать?

– Найдём, – ответил я. – Никифор займётся поставками. У него связи, он знает купцов. Соль, рыба, лес – всё в оборот. Меняем на материалы.

Никифор кивнул мрачно:

– Попробую. Но это рискованно. Если прогорим – потеряем всё.

– Если не рискнём, – ответил я, – потеряем всё точно. Выбора нет.

Я обвёл взглядом всех:

– Третье: порядок и послушание. Работаем от рассвета до заката. Без пьянок, без драк, без самоуправства. Кто не работает – не ест. Кто мешает – убираем с площадки. Жёстко, но справедливо. Мы строим не игрушку. Мы строим оружие. Наше единственное оружие против Авинова.

Ефимка усмехнулся:

– Мирон, ты говоришь как воевода перед битвой.

– Потому что это битва, – ответил я. – Только сражаемся мы не мечами. Мы сражаемся молотками, пилами и потом. И либо мы выиграем, либо умрём.

Анфим встал, положил руку мне на плечо:

– Все слышали. Завтра с рассвета начинаем. Расходитесь. Спите. Набирайтесь сил. Месяц будет тяжёлым.

Люди начали расходиться. Медленно, переговариваясь.

Ефимка подошёл ко мне, протянул руку:

– Мирон, я не верю в твою паровую машину. Но я верю в твою злость. Ты хочешь победить так же сильно, как я. Значит, есть шанс. Я с тобой.

Я пожал его руку:

– Спасибо.

Он ушёл.

Серафим подошёл следующим:

– Мирон, я видел много безумных планов. Но твой – самый безумный. И знаешь что? Может, поэтому он сработает. Безумие – единственное, чего не ожидает враг.

Он тоже ушёл.

Остались трое: я, Кузьма, Анфим.

Анфим вздохнул и облегчением и плюхнулся на лавку.

– Мирон… ты правда веришь, что это возможно?

– Да, – ответил я без колебаний.

– Даже если не веришь, – добавил Кузьма тихо, – лучше умереть, пытаясь построить чудо, чем сидеть и ждать, пока голод доконает.

Анфим кивнул:

– Мудрые слова. Хорошо. Вы двое – мозг и руки этого дела. Не подведите.

Он вышел. Мы остались вдвоём.

Кузьма посмотрел на меня:

– Мирон… я правда не понимаю, как это работает. Но я построю. Что скажешь – построю. Даже если не понимаю.

– Я объясню, – пообещал я. – Покажу чертежи. Ты поймёшь. Ты инженер. У тебя получится.

Кузьма кивнул. Потом усмехнулся:

– Знаешь, что забавно? Еще совсем недавно мы радовались Печатям. Думали – вот оно, началась новая жизнь. А началась война.

– Печати дали нам силу, чтобы защитить это право.

Я посмотрел в окно. Темнота. Тишина.

Завтра начинается месяц ада. Строительство невозможного. Гонка со временем, голодом и смертью. Либо мы построим паровое судно, либо умрём, пытаясь. Третьего не дано.

Глава 19

Я проснулся от колокола – резкого, требовательного звона, который разносился над деревней, поднимая людей на работу. Он встал, плеснул в лицо ледяной водой из ковша, оделся быстро, не думая.

Снаружи уже собирались мужики – человек двадцать, сонные, хмурые, с инструментами в руках. Топоры, пилы, багры, канаты. Никто не говорил. Только кашляли, сплёвывали, переминались с ноги на ногу.

Серафим стоял впереди – старый плотник, с бородой до пояса и руками как лопаты. Увидев меня, кивнул:

– Мирон, люди собрались. Идём за «Толстухой»?

– Идём, – кивнул я.

Они двинулись вдоль берега – молчаливой, угрюмой колонной. Никто не шутил, не смеялся. Все понимали: это не обычная работа. Это последний шанс.

Дальний затон находился в получасе ходьбы от деревни – там, где река делала крутой изгиб и образовывала тихую заводь, заросшую камышом и ивняком. Место забытое, заброшенное. Сюда свозили старые лодки, которые жалко было сжечь, но и чинить не имело смысла.

Кладбище кораблей.

Я шёл следом за Серафимом, раздвигая густые заросли камыша. Ноги увязали в илистой жиже, запах тины бил в нос. Комары вились тучами, жужжали, кусали.

– Вот здесь, – Серафим остановился, указал рукой вперёд.

Я вышел на открытое место и увидел.

Посреди заводи, полузатопленная, наклонившаяся на правый бок, лежала «Толстуха».

Старая грузовая баржа-плоскодонка. Огромная – метров двадцать в длину, шесть в ширину. Когда-то она возила зерно, лес, соль. Но это было давно. Очень давно.

Сейчас она выглядела как труп.

Борта серые от времени, дерево потемнело, местами почернело от гнили. Палуба завалена мусором – старыми вёслами, обрывками сетей, птичьим помётом. На мачте, сломанной пополам, висели остатки паруса – рваная, прогнившая тряпка.

Вода заполнила трюм наполовину. Баржа сидела на мели, накренившись, как пьяная.

Один из мужиков, молодой парень с редкой бородкой, присвистнул:

– Вот это гроб! Мирон, ты правда хочешь это чинить?

Я не ответил. Подошёл к самой воде, вошёл по колено, добрался до борта. Положил руку на древесину. Провёл ладонью по серой, шершавой поверхности. Дерево было твёрдым. Не крошилось. Не проваливалось под пальцами.

«Дуб. Старый, выдержанный. Гниль – только снаружи, поверхностная. Внутри он крепкий».

Глеб оценивал профессионально: «Это хорошая баржа. Её строили на века, не на сезон. Шпангоуты из цельного дерева, киль массивный. Если очистить гниль, законопатить швы, усилить слабые места – она выдержит. Она была создана возить тяжёлые грузы. Наша машина – просто ещё один груз».

– Серафим, – позвал я. – Иди сюда.

Старый плотник подошёл, зашёл в воду, встал рядом.

– Осматривай, – сказал я. – Профессионально. Мне нужно знать: можно её спасти или нет?

Серафим кивнул молча. Достал нож, начал простукивать борта, ковырять дерево, проверять на прочность.

Он работал молча, методично. Обошёл всю баржу по периметру – насколько позволяли вода и ил. Залез внутрь, спустился в трюм по шатающейся лестнице.

Я ждал на берегу. Остальные мужики тоже молчали, смотрели.

Наконец Серафим вылез обратно. Весь в грязи, мокрый, но лицо задумчивое.

Подошёл ко мне, вытер руки о штаны:

– Страшная снаружи. Но костяк крепкий.

– Объясни, – попросил я.

Серафим кивнул:

– Шпангоуты – это рёбра судна, поперечные балки – все целые. Дубовые, толстые. Гниль их не взяла. Киль – основа, днище – тоже цел. Он лежит на иле, но не сломан, не треснут. Обшивка – доски бортов – местами прогнила, но не критично. Можно заменить худые доски, остальные оставить.

Он почесал бороду:

– Проблема – швы. Старая пакля вылезла, просачивается вода. Нужно всё выковырять, заново проконопатить паклей и смолой. Это долго, но выполнимо.

– Сколько времени? – спросил я.

Серафим подумал:

– Если работать без остановки, человек двадцать… неделя на очистку и ремонт основы. Ещё неделя на усиление и обшивку. Итого – две недели. Может, чуть больше, если найдём сложности внутри.

Я кивнул:

– Хорошо. Начинаем. Первое – вытаскиваем её на берег. Осушаем. Потом чистим, чиним. Что нужно?

Серафим оглядел баржу:

– Канаты. Толстые, прочные. Блоки, чтобы тянуть. Брёвна под днище, чтобы катить. И людей. Много людей. Эта махина тяжёлая как чёрт.

– Людей найду, остальное тоже, – пообещал я. – За работу!

Следующие два часа были адом.

Мы стояли по пояс в холодной, вонючей воде, закрепляя канаты под днищем баржи. Ил засасывал ноги, комары жрали живьём, солнце припекало.

Серафим командовал – коротко, жёстко:

– Канат под нос! Плотнее! Завязать морским узлом, а не бабьим!

– Брёвна под киль! Подсунуть глубже! Чтоб каталась, а не скребла дно!

– Блок на дерево! Нет, не на эту берёзу, она сломается! На дуб! Вон тот, толстый!

Я работал наравне со всеми. Таскал брёвна, вязал узлы, тянул канаты. Руки горели – старые раны от вёсел ещё не зажили полностью, но я не обращал внимания.

Кузьма тоже был здесь – худой, жилистый, весь в грязи по уши. Он, хоть и не плотник, но тоже мог таскать тяжести и держать канат.

Наконец Серафим крикнул:

– Готово! Все на канат! По моей команде – взяли!

Двадцать мужиков выстроились в линию, схватились за толстый пеньковый канат, натянутый через блок.

– Раз! Два! Три! Тянем!

Все навалились разом. Канат натянулся, заскрипел. Блок заскрежетал.

Баржа дёрнулась, но не сдвинулась.

– Ещё! – рявкнул Серафим. – тяните, мужики!

Они тянули, упираясь ногами в землю, наваливаясь всем весом.

Медленно, со страшным скрежетом и стоном дерева, баржа начала ползти.

Сантиметр. Ещё сантиметр. Ещё.

Брёвна под днищем катились, грязь хлюпала, вода выплёскивалась из трюма.

– Держать! Не бросать! – кричал Серафим. – Ещё десять саженей! Давай!

Руки горели огнём, спина, казалось, вот-вот сломается. Ноги у всех подкашивались. Но никто не отпускал.

Баржа ползла на берег – медленно, мучительно, как умирающее животное.

Наконец нос ткнулся в сухую землю. Корпус лёг горизонтально. Вода из трюма вытекла бурым потоком.

– Стоп! – крикнул Серафим. – Хватит!

Все бросили канат, упали на землю, тяжело дыша. Кто-то кашлял, кто-то смеялся от облегчения, кто-то просто лежал с закрытыми глазами.

Я сидел на земле, вытирая пот со лба. Руки тряслись от перенапряжения. Но баржа была на берегу.

Серафим подошёл, присел рядом:

– Вытащили, Мирон. Теперь можно работать.

Я поднял взгляд на баржу. С берега она выглядела ещё страшнее – огромная, серая, вся в грязи и наростах ракушек.

– Она выдержит машину? – спросил я.

Серафим проследил за моим взглядом:

– Корпус – выдержит. Дуб не ломается просто так. Но… – он замялся.

– Но что?

– Но ты говорил про бронь. Двойную обшивку. Войлок между слоями. Это вес, Мирон. Большой вес. Плюс машина твоя – котлы, трубы, железо. Ещё вес. Плюс дрова для топки. Ещё вес.

Он посмотрел на меня:

– Эта баржа погрузится в воду по ватерлинию. Может, даже ниже. Борта будут едва над водой. Малая волна – и через край хлынет. Мы не делаем изящное судно. Мы делаем плавучий гроб.

Я слушал и понимал: Серафим прав. Это будет не корабль, а танк. Медленный, тяжёлый, но неубиваемый. Главное – чтобы плавал. И чтобы выдержал удар о боны. Остальное неважно.

– Делай, как я сказал, – ответил я твёрдо. – Двойная обшивка. Войлок. Усиление шпангоутов. Мне не нужна скорость. Мне нужна прочность. Машина даст движение. Броня даст защиту. Вместе – это оружие.

Серафим кивнул:

– Хорошо, Мирон. Но знай: против течения она пойдёт как корова по льду. Машине твоей придётся вкалывать как десятерым бурлакам.

– Машина справится, – сказал я твердо, хотя и не знал, правда ли это.

Серафим встал, хлопнул в ладоши:

– Ладно, отдохнули! За работу! Первое – очистка! Скоблим гниль, наросты, грязь! Чтобы видеть чистое дерево! Потом – проверка каждой доски! Потом – конопатка! Начали!

Мужики поднялись, нехотя, со стонами. Взялись за скребки, ножи, щётки.

Началась долгая, нудная, грязная работа.

Я отошёл в сторону, сел на бревно. Кузьма присел рядом.

– Страшная, – сказал Кузьма, глядя на баржу. – Как туша мёртвого кита.

– Но она будет жить, – ответил я. – Мы вдохнём в неё жизнь. Паром и железом.

Кузьма кивнул:

– Хорошо. Тогда скажи мне: что дальше? Баржа чинится. Но машина? Где мы возьмём материалы? Медь, железо? У нас денег хватит на гвозди, не больше.

Я посмотрел на него:

– Соль. Мы обменяем соль на медь. Я уже думал об этом. Есть люди, у которых медь есть. Много меди. И она им не нужна – или нужна меньше, чем соль.

– Кто? – не понял Кузьма.

– Винокуры, – ответил я. – В Сухом Овраге. У них перегонные кубы. Это листовая медь. Идеальная для нашей машины.

Кузьма уставился на меня:

– Ты хочешь забрать у них кубы? Мирон, они за эти кубы убьют! Это их хлеб! Они гонят спирт, продают, выживают на эти деньги!

– Я не буду забирать рабочие кубы, – успокоил его я. – Только лом. Старые, прогоревшие, дырявые. То, что они всё равно не используют, но хранят «на всякий случай». Мы обменяем соль на этот лом. И всем будет хорошо.

Кузьма задумался:

– Это… это может сработать. Хорошо. Когда едем?

– Завтра, – решил я. – Сегодня баржу поставили на ремонт. Завтра ты и я едем в Сухой Овраг. С солью. За медью.

Кузьма выдохнул:

– Ладно. Надеюсь, они не перережут нам глотки.

– Не перережут, – успокоил я. – Мы приедем торговаться. У нас есть то, что им нужно. У них есть то, что нужно нам. Все по-честному.

Кузьма не выглядел убеждённым, но кивнул.

Мы сидели, глядя на баржу. Мужики скоблили борта, сбивали наросты, выковыривали гниль. Медленно, сантиметр за сантиметром, из-под грязи проступало чистое дерево – тёмное, крепкое, живое. «Она будет жить, – думал я. – Эта мёртвая баржа станет нашим спасением. Мы превратим её в оружие. В крепость на воде. В танк, который прорвёт блокаду. Но сначала нужна медь. Много меди. Для котлов, труб, цилиндра».

Завтра мы едем за ней. К винокурам. Они не платят налоги, живут своим промыслом, но вне закона.

Я встал, отряхнул штаны:

– Кузьма, идём. Мне нужно поговорить с Никифором. Пусть организует загрузку телег солью. Завтра едем.

Мы ушли, оставив баржу на попечение Серафима и его бригады.

«Толстуха» лежала на берегу – страшная, серая, но уже не мёртвая.