Текст книги "Водный барон. Том 3 (СИ)"

Автор книги: Александр Лобачев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 16 страниц)

Глава 28

Тринадцатый день. Раннее утро.

Я не спал всю ночь. Лежал на нарах, смотрел в темноту потолка, слушал, как бьётся сердце.

Слишком быстро. Слишком громко.

«Сегодня. Сегодня мы узнаем».

Я встал до рассвета, оделся, вышел.

Деревня спала. Тишина. Только ветер шелестел в деревьях, и вода шептала что-то у берега.

Я пошёл к реке.

Баржа качалась на воде, привязанная к причалу. Тёмная, неподвижная. Внутри – Зверь. Спящий. Ждущий.

Я стоял на берегу, глядя на баржу, и думал: «Что если не оживёт? Что если вся эта работа, все жертвы – впустую? Кузьма отравился. Я голодаю. Рыбаки без сетей. Деревня без соли. Долги Пахому, долги деревне. И всё это – ради Зверя, который может оказаться просто грудой бесполезного металла».

Провал будет полным. Окончательным. Люди потеряют веру. В меня. В себя. В будущее…Начнётся развал. Бунт. Каждый за себя. И через месяц деревня вымрет —от голода, холода и отчаяния.

Глеб шептал: 'Хватит. Прекрати накручивать себя. У тебя нет времени на панику. Ты вожак. Ты должен быть спокойным. Уверенным. Даже если внутри всё кричит от страха. Сосредоточься на деле. Не на исходе. На том, что нужно сделать сейчас, сегодня, в эту минуту. Шаг за шагом. Деталь за деталью.

Я выдохнул долго, медленно.

Сейчас нужно установить обручи на нутро. Финальное усиление. Чтобы напор не разорвал медь. Данила сказал – сегодня утром. Огненная посадка.

Япошёл к кузнице.

Кузница была уже открыта. Горн ревел, выбрасывая жар и искры. Данила и Тихон работали – разогревали железо.

На наковальне лежало восемь железных обручей. Длинные полосы, согнутые в кольца, концы сварены. Каждый обруч – поперечником чуть меньше, чем поперечник нутра.

Принцип усадки от жара. Железо разогревается, расширяется, становится чуть больше. Надевается на нутро. Остывает, сжимается, впивается в медь, стягивает её намертво.

Данила увидел меня, кивнул:

– Пришёл? Хорошо. Сейчас начнём. Обручи готовы. Нутро на барже. Тащим обручи туда, надеваем, остужаем.

Я кивнул:

– Сколько времени?

– Часа два на все восемь, – ответил Данила. – Может, три. Зависит от того, как быстро остынут. Торопить нельзя – треснут.

Он взял клещами один обруч, поднял. Железо светилось – тёмно-красное, почти вишнёвое.

– Этот готов. Несём.

Тихон взял второй обруч. Тоже раскалённый.

– Остальные шесть разогреем на месте, – сказал Данила. – Принесём холодными, а там подогреем. Иначе остынут по дороге.

Они вышли из кузницы. Я шёл рядом, держа в руках ведро с водой – для остужения.

К барже шли медленно, осторожно. Раскалённое железо нельзя ронять, нельзя ударять. Искривится – и всё, непригодно.

Баржа. Трюм. Нутро лежало горизонтально на деревянных опорах.

Данила и Тихон подошли с обручами. Жар от железа был чудовищным. Я чувствовал его лицом, даже стоя в трёх шагах.

– Держи, – сказал Данила Тихону. – Я направляю.

Они подняли первый обруч над нутром. Держали клещами с двух сторон.

Медленно опустили. Обруч коснулся меди.

Зашипело. Задымилось. Запах жжёной меди и металла.

Обруч был чуть больше поперечника нутра – на пару пальцев. Он сел сверху, не плотно, с зазором.

– Хорошо, – сказал Данила. – Теперь ждём. Пусть остывает.

Они отступили. Железо начало темнеть. Из вишнёво-красного стало тёмно-красным. Потом бурым. Потом чёрным.

И по мере остывания обруч сжимался. Медленно. Неумолимо.

Зазор исчезал. Железо впивалось в медь.

Слышался звук – тихий, протяжный. Скрип. Стон. Металл напрягался, сопротивлялся, но поддавался.

Я смотрел завороженно.

Расширение и сжатие от жара. Коэффициенты разные у железа и меди. Железо сжимается сильнее. Создаёт чудовищное усилие. Стягивает медь, как обруч бочку. Простое искусство, но действенное. Так веками делали бочки, колёса, ушаты. И теперь мы делаем нутро.

Обруч полностью остыл. Сел плотно. Намертво. Я подошёл, попытался сдвинуть рукой. Даже не дрогнул.

Данила постучал молоточком. Звук чистый, звонкий.

– Хорошо, – сказал он. – Держит. Следующий.

Они принесли второй обруч. Разогретый. Снова надели. Снова ждали остывания.

Потом третий. Четвёртый.

К полудню шесть обручей сидели на нутре. Равномерно распределённые вдоль длины. Железные рёбра, стягивающие медь.

Нутро теперь выглядело полосатым – медь чередовалась с чёрным железом.

Данила осмотрел работу, кивнул удовлетворённо:

– Хорошо. Ещё два – и готово. Отдохнём час, потом закончим.

Они вылезли из трюма, сели на палубе.

Я достал кусок чёрного хлеба – маленький, почти чёрствый. Последний кусок из моих запасов. Разломил пополам, протянул одну половину Даниле:

– Держи.

Данила посмотрел на кусок, потом на меня:

– Это твой хлеб. Последний, я знаю. Ешь сам.

– Ты работал всё утро, – возразил я. – Тебе нужны силы. Ешь.

Данила колебался. Потом взял:

– Спасибо, Мирон.

Мы ели молча. Хлеб был сухой, жёсткий. Но это была еда.

Я жевал медленно, заставляя себя глотать. Желудок свело от голода, но я привык. Уже пять дней на малом. Тело приладилось. Силы оставались – пока.

Но долго я так не протяну. Ещё дня три – и начну падать. Буквально. Мышцы ослабнут. Голова будет кружиться. Обмороки.

Нужно успеть до этого часа запустить Зверя. Прорвать заставу. Начать зарабатывать.

Успеем?

Должны.

Тихон вернулся из кузницы, неся седьмой обруч. Раскалённый, светящийся.

– Последние два, – сказал он. – Давайте быстрее. Пока не остыли.

Мы спустились обратно в трюм.

Седьмой обруч надели. Ждали остывания.

Восьмой – последний. Данила лично его разогревал, проверял жар, ждал совершенного мига.

– Этот самый важный, – объяснил он. – Он посередине. Там, где шов. Если шов слабый – именно здесь нутро лопнет под напором. Обруч должен держать намертво.

Он поднял обруч клещами – осторожно, благоговейно.

Надел на нутро. Точно на шов. Железо село с тихим шипением.

Мы отступили. Ждали.

Обруч остывал. Темнел. Сжимался.

Звук был громче, чем раньше. Металл пел – высокой, напряжённой нотой. Медь сопротивлялась, но железо побеждало.

Обруч сел. Плотно. Намертво. Врезался в медь, оставляя вмятину.

Данила подошёл, осмотрел. Провёл рукой по шву под обручем.

– Отлично, – сказал он тихо. – Шов защищён. Если он выдержал холодное испытание, то с таким обручем выдержит что угодно.

Он выпрямился, посмотрел на нутро целиком:

– Всё. Нутро готово. Усилено. Рёбра на месте. Теперь это не просто медная труба. Это броненосный сосуд высокого напора.

Я подошёл, тоже осмотрел.

Нутро выглядело… мощным. Опасным. Восемь железных обручей превратили его во что-то ратное, угрожающее.

Как пушка. Нет, как многоствольная пушка. Восемь стволов, связанных в один. Простая. Грубая. Но действенная.

– Сколько напора выдержит? – спросил я.

Данила пожал плечами:

– Не знаю. Давления, что три бурдюка прорвет, – наверняка. Четыре – может, ещё выдержит. Больше… – он замялся. – Больше – опасно. Медь мягкая. Она течёт под напором. Обручи сдерживают, но не бесконечно. Если давить слишком сильно – шов разойдётся. Или сам металл порвётся.

Я кивнул:

– Значит, лучше медленнее, но безопаснее.

– Разумно, – согласился Данила.

Он вытер руки тряпкой:

– Моя работа закончена. Железо поставлено. Остальное – дело Кузьмы. Трубы, клапаны, поршень. Я в этом не разбираюсь.

Я кивнул:

– Спасибо, Данила. Ты сделал больше, чем я просил. Ты не просто ковал металл. Ты создавал силу.

Данила усмехнулся:

– Громкие слова! Но их приятно слышать!

Он полез из трюма наверх. Тихон за ним.

Я остался один.

Стоял в полумраке трюма, глядя на Зверя.

Нутро. Котлы. Трубы. Обручи. Клапаны. Толкач.

Всё собрано. Всё готово.

Осталось только одно.

Дать ему огонь.

Я вышел из трюма на палубу.

Солнце стояло высоко. Полдень. Жарко. Или это мне казалось от голода? От усталости?

На причале стоял Кузьма. Опирался на посох – теперь он ходил с посохом, левая нога всё ещё слабая.

Увидел меня, помахал:

– Обручи поставили?

– Да, – кивнул я, подходя. – Все восемь. Нутро усилено.

Кузьма кивнул удовлетворённо:

– Хорошо. Тогда сегодня пойдём дальше. Подключим паровод. Проверим клапаны. Установим толкач окончательно. К вечеру всё будет готово к запуску.

Я посмотрел на него:

– Ты уверен? Может, подождём ещё день? Отдохнёшь? Ты ещё не восстановился полностью.

Кузьма покачал головой:

– Нет времени. Запасы кончаются. Я слышал, Никифор вчера говорил – еды осталось на неделю. Если мы ещё день потеряем – может быть поздно.

Он посмотрел на меня:

– Ты сам еле стоишь. Я вижу. Ты худой как скелет. Глаза впали. Когда последний раз ел как следует?

Я не ответил.

Кузьма вздохнул:

– Вот именно. Мы оба на пределе. Но мы должны закончить. Сегодня. Завтра запуск. Послезавтра – в бой. Иначе всё рухнет.

Я кивнул медленно:

– Ты прав. Продолжаем. Что нужно делать?

Кузьма указал на баржу:

– Спускаемся в трюм. Я проверю все соединения. Ты мне помогаешь. Держишь, подаёшь снасть. Работы на несколько часов. Но важной. Каждая деталь должна быть надежной. Иначе при запуске что-нибудь лопнет.

Я кивнул:

– Пойдём.

Мы спустились в трюм.

Работа началась.

Кузьма проверял каждый стык. Каждый клапан. Каждую трубу.

Крутил болты, подтягивал хомуты, простукивал швы.

Я держал детали, подавал снасть, светил лучиной.

Работа была медленной, кропотливой, тяжкой.

Кузьма, несмотря на слабость, работал точно, уверенно. Руки дрожали, но делали правильно.

«Он мастер, – думал я, наблюдая. – Настоящий мастер. Не просто ремесленник. Мастер, который чувствует металл, понимает его, разговаривает с ним. Без него этого Зверя не было бы. Никогда. Он заплатил своим здоровьем. Может, жизнью. Но он создал это».

Прошло три часа. Может, четыре. В трюме не было окон, я потерял счет времени.

Наконец Кузьма выпрямился, вытер руки:

– Всё. Проверено, подтянуто, готово.

Он посмотрел на Зверя – долго, внимательно, изучающе.

Потом тихо сказал:

– Красивый. Страшный, но красивый. Как дракон. Спящий дракон. Завтра мы разбудим его. И посмотрим – друг он нам или враг.

Я посмотрел на Зверя тоже.

Медь. Железо. Дерево. Кожа.

Котлы как мышцы дракона. Трубы как жилы. Нутро как сердце. Обручи как рёбра.

Дракон. Да. Точное сравнение. Завтра мы дадим ему дыхание. Огонь в брюхо. Пар в жилы. И либо он взлетит, либо сожрёт нас.

Я повернулся к Кузьме:

– Пойдём, отдохнём. Завтра будет долгий день.

Кузьма кивнул:

– Да. Очень долгий.

Мы вылезли из трюма.

Солнце уже садилось. Небо было красным, как кровь.

Глава 29

Четырнадцатый день. Рассвет.

Я проснулся от холода. Холод шёл изнутри – из пустого желудка, истощённых мышц, костей. Когда я встал, голова закружилась. Пришлось ухватиться за стену, подождать, пока пройдёт.

Слабость, голод. Тело на пределе. Но сегодня нельзя падать. Сегодня – запуск.

Я оделся и вышел, направляясь к кузнице. Деревня просыпалась. Дым из труб, голоса, стук топоров. В кузнице уже работали – горн ревел, Данила и Тихон разогревали что-то большое, длинное.

Подошёл ближе. Увидел.

Железные обручи. Ещё восемь штук. Новые.

– Что это? – спросил я.

Данила обернулся:

– Для котлов. Кузьма вчера вечером попросил. Сказал – котлы тоже нужно усилить. Они тонкостенные. Под напором могут лопнуть. Обручи стянут, укрепят.

Я кивнул:

– Понял. Когда будут готовы?

– Через час, – ответил Данила. – Греем первые четыре. Потом на баржу, надеваем, остужаем. Потом следующие четыре. К полудню всё закончим.

– Хорошо, – сказал я. – Я буду на барже. Позовёшь, когда готово.

Данила кивнул, вернулся к работе.

Я пошёл к реке.

Баржа качалась на воде. Спокойно. Мирно. Как будто внутри неё не было Зверя, который сегодня либо оживёт, либо убьёт нас.

Я поднялся на палубу, спустился в трюм.

Зверь стоял в полумраке. Медь тускло блестела. Железные обручи на нутре чернели.

Я положил ладонь на нутро. Металл холодный, гладкий.

«Сегодня ты станешь горячим. Сегодня через тебя пойдёт пар. Напор. Сила».

«Выдержишь?»

«Должен. Мы сделали всё, что могли. Правильно. Аккуратно. Проверили. Усилили».

«Но гарантии нет. И быть не может».

Глеб внутри меня шептал: «Перестань. Хватит сомневаться. Ты все рассчитал. Это должно работать. Да, риск есть. Но вероятность успеха выше».

Я обошёл Зверя, осматривая. Проверял клапаны – поворачивал рычаги, слушал, как они щёлкают. Проверял трубы – искал трещины, слабые места. Проверял котлы – стучал по стенкам, слушал звук.

Всё казалось прочным. Надёжным.

Но под напором всё меняется. Проявляются слабые места. То, что крепко держит в покое, может лопнуть под нагрузкой.

Ну что ж, сегодня мы всё узнаем.

Сверху послышался голос:

– Мирон! Обручи готовы!

Я вылез из трюма.

На причале стояли Данила, Тихон и двое помощников. Они несли четыре железных обруча – раскалённых докрасна, светящихся.

Жар от них был чудовищным. Я чувствовал его лицом, стоя в пяти шагах.

– Котлы малые, – сказал Данила. – Обручи тоже малые. Легче работать. Но принцип тот же – надеваем горячими, ждём остывания, железо стягивает медь.

Мы спустились в трюм. Я за ними.

Подошли к первому котлу – он стоял на своём месте, соединённый трубами с коллектором.

Данила и Тихон подняли первый обруч клещами.

– На счёт три, – сказал Данила. – Раз, два, три!

Они надели обруч на котёл. Сверху. Железо коснулось меди.

Шшшш.

Шипение. Дым. Запах жжёного металла.

Обруч сел. Не плотно. С зазором в палец-два.

– Хорошо, – сказал Данила. – Пусть остывает.

Они отступили.

Я смотрел.

Железо темнело. Из красного стало бурым. Из бурого – чёрным.

И сжималось.

Зазор исчезал. Медленно. Неумолимо.

Слышался звук – тихий скрип. Стон металла. Медь сопротивлялась, но проигрывала.

Обруч сел плотно. Врезался в медь, оставляя вмятину.

– Один, – сказал Данила. – Ещё три на котлы, потом четыре на нутро – дополнительные, между старыми.

Второй обруч. Третий. Четвёртый.

К концу часа все четыре котла были окольцованы. Выглядели теперь как бочонки – медь, стянутая железом.

– Хорошо, – сказал Данила, вытирая пот. – Это усилит. Выдержат больше напора.

Я кивнул:

– А нутро? Ты говорил – ещё четыре обруча.

– Да, – подтвердил Данила. – Дополнительные. Между основными восемью. Чтобы усилить ещё больше. Там, где шов, особенно важно. Я поставлю два обруча вплотную друг к другу. Двойная защита.

Он повернулся к Тихону:

– Идём. Ещё четыре нужно греть.

Они вылезли из трюма.

Я остался.

Сел на ящик, смотрел на Зверя.

«Почти готов. Ещё четыре обруча – и всё. Дальше только огонь».

«Дальше – испытание».

Желудок свело от голода. Или от страха? Не знаю.

Я закрыл глаза, прислонился головой к переборке. Я так устал – физически и душевно! Хочется просто лечь и не вставать. Спать неделю, месяц… Но нельзя. Ещё чуть-чуть. Доделать. Запустить. Прорваться.

А там… там можно упасть. Если выживу.

Глеб шептал: «Держись. Ещё день. Всего один день. Сегодня установка обручей. Завтра запуск. Послезавтра – прорыв. Три дня. Ты выдержишь три дня».

«Ты сильнее, чем думаешь. У тебя есть то, чего нет у других. Знание. Цель. Упрямство».

«Используй это. Не сдавайся».

Я открыл глаза.

«Да. Не сдамся. Ни за что».

Прошёл ещё час.

Данила и Тихон вернулись с четырьмя новыми обручами. Раскалёнными. Светящимися.

– Последние, – сказал Данила. – После них – всё. Зверь полностью готов.

Они надели первый обруч на нутро. Между первым и вторым основными обручами. Плотно. Почти вплотную.

Ждали остывания.

Звук был громче, чем раньше. Металл пел – высокой, напряжённой нотой.

Второй обруч. Третий.

Четвёртый – последний – они надели на шов. Точно между двумя основными обручами, которые уже там были.

Теперь шов был защищён тремя обручами подряд. Тройная броня.

Данила осмотрел, кивнул удовлетворённо:

– Всё. Если это не выдержит – ничто не выдержит.

Он похлопал по нутру ладонью:

– Железное чудовище, теперь ты выдержишь любое давление!

Я подошёл.

Нутро было всё покрыто обручами. Двенадцать штук. Железные рёбра, стягивающие медное тело. Дракон в броне, закованный в железо, готов к битве.

Данила вытер руки, повернулся ко мне:

– Мирон, моя работа закончена. Железо поставлено. Всё усилено. Остальное – не моя область. Я не понимаю, как эта тварь работает. Дело за Кузьмой.

Я кивнул:

– Спасибо, Данила. Ты сделал невозможное. Ты превратил медь в сталь.

Он вылез из трюма. Тихон за ним.

Я остался один. Снова.

Обошёл Зверя. Трогал обручи. Холодные теперь. Твёрдые. Намертво сидящие на меди.

Усиление завершено, броня надета. Теперь осталось только одно – вдохнуть в него жизнь.

Я вылез из трюма на палубу.

Солнце стояло высоко. Полдень.

На причале стоял Кузьма. Опирался на посох, смотрел на баржу.

Увидел меня, кивнул:

– Обручи поставили?

– Все двенадцать, – ответил я. – Нутро усилено предельно.

Кузьма кивнул:

– Хорошо. Тогда сегодня днём займёмся последним. Толкач. Нужно установить его окончательно, притереть, проверить ход.

Я спрыгнул с баржи на причал:

– Что нужно делать?

– Толкач лежит в мастерской, – сказал Кузьма. – Деревянный чурбак, обитый кожей. Его нужно вставить в нутро, проверить, как скользит. Если туго – подточить. Если свободно – добавить кожи. Нужна совершенная плотность – не застревает, но не пропускает.

Я кивнул:

– Идём.

Мы пошли к мастерской.

Толкач лежал на верстаке. Большой – поперечником полметра, толщиной двадцать вершков. Дубовый чурбак, обитый несколькими слоями бычьей кожи.

Кожа была выварена в сале – мягкая, податливая, маслянистая на ощупь.

– Вот, – сказал Кузьма, показывая. – Замысел такой: когда пар пойдёт, кожа нагреется, разбухнет от влаги, станет ещё мягче. Она заполнит все щели между толкачом и нутром. Создаст плотность. Пар не будет проходить мимо.

Я потрогал кожу. Действительно мягкая. Скользкая от сала.

– А если сгорит? – спросил я. – Пар горячий.

Кузьма покачал головой:

– Не сгорит. Во-первых, пар влажный. Он охлаждает. Во-вторых, сало защищает – оно не даёт коже высохнуть. В-третьих, жар пара не такой высокий. Кожа выдержит. Ненадолго, но выдержит.

Он сделал паузу:

– Это не вечное решение. Через десять-двадцать часов работы кожа износится. Затвердеет. Потрескается. Нужно будет менять. Но для одного рейса туда и обратно – хватит.

Я кивнул:

– Одноразовый Зверь. Смертник.

– Именно, – согласился Кузьма.

Мы подняли толкач – вдвоём, с трудом. Он был тяжёлым – килограммов тридцать.

Понесли к барже.

Спустились в трюм. Подошли к нутру.

Один торец нутра был открыт. Внутри – пустота. Медная труба, блестящая, гладкая.

Кузьма заглянул внутрь, провёл рукой по стенке:

– Притирка добротная. Я полировал три дня. Масло, песок, тряпка. Стенки гладкие, как стекло. Толкач будет скользить легко.

Мы взяли толкач, начали вставлять в нутро.

Туго. Очень туго.

Кожа цеплялась за медь, сопротивлялась.

Мы толкали. Давили. Толкач входил медленно. Вершок за вершком.

Наконец вошёл полностью. Исчез внутри нутра.

Кузьма вытер пот:

– Хорошо. Теперь проверим ход.

Он взялся за шток толкача – железный стержень, торчащий из торца. Потянул.

Толкач двинулся. Медленно. С усилием. Но двинулся.

Кузьма тянул дальше. Толкач выползал из нутра. Десять вершков. Двадцать. Тридцать.

– Хорошо, – сказал Кузьма. – Идёт. Туговато, но идёт. Когда пар пойдёт, кожа размякнет, будет легче.

Он толкнул шток обратно. Толкач вошёл в нутро.

Повторил несколько раз. Вытягивал. Толкал. Вытягивал. Толкал.

Притирал. Разрабатывал ход.

Я стоял рядом, смотрел.

«Это сердце Зверя. Толкач. Он преобразует напор пара в движение. Пар толкает его, он толкает шток, шток крутит колесо. Простой принцип, известный веками. Все должно работать, если не развалится».

Кузьма сделал последнее движение. Толкач вышел, вошёл обратно. Мягко. Плавно.

– Готово, – сказал он. – Притёрлось. Теперь закрепим шток, присоединим кривошип, установим колёса.

Он посмотрел на меня:

– Это последнее. После этого Зверь полностью собран. Готов к запуску.

Я кивнул:

– Сколько времени?

– Часа два, – ответил Кузьма. – Может, три. К вечеру закончим. А завтра утром… – он замолчал.

– Завтра утром запускаем, – закончил я за него.

Кузьма кивнул медленно:

– Да. Запускаем.

Мы смотрели на Зверя. Он стоял в полумраке трюма. Огромный. Тёмный. Молчаливый.

Готовый.

Ждущий огня.

Работа продолжалась.

Кузьма присоединял шток толкача к кривошипу – сложному устройству из железных рычагов, осей, подшипников.

Кривошип преобразовывал прямое движение толкача во вращательное движение колеса.

Я помогал. Держал детали. Подавал снасть. Затягивал болты.

Работа была медленной. Кропотливой. Каждый болт нужно было затянуть правильно – не слабо, не сильно. Каждая ось должна была вращаться свободно, но без люфта.

Кузьма работал сосредоточенно. Руки дрожали, но делали точно.

Я смотрел на него и думал:

«Он умирает на ногах. Отравление не прошло. Тело разрушается изнутри. Свинец въелся в кости, в мозг, в жилы».

«Но он не сдаётся. Работает. До конца».

«Почему? Зачем?»

«Потому что это его Зверь. Его детище. Он создал его. Он не может бросить его недоделанным».

Прошло два часа, может, три. Наконец Кузьма выпрямился:

– Всё. Готово. Кривошип установлен. Колёса подключены.

Он взял рычаг, провернул колесо вручную.

Колесо повернулось. Медленно. С усилием. Но повернулось.

Кривошип двинул шток. Шток втолкнул толкач в нутро.

Потом обратно. Толкач вышел, шток вернулся, колесо продолжило вращаться.

Устройство работало.

– Красота, – прошептал Кузьма. – Чистая красота механики.

Он повернулся ко мне:

– Мирон, это последнее. Зверь полностью собран. Все детали на местах. Всё подключено. Всё готово.

Он сделал паузу:

– Завтра мы дадим ему огонь. И посмотрим, что получится.

Я кивнул:

– Завтра.

Мы вылезли из трюма.

Солнце садилось. Небо красное.

Мы стояли на палубе, молча, глядя на закат.

«Последний мирный вечер, – думал я. – Завтра будет либо победа, либо беда. Третьего не дано».

Кузьма вдруг сказал тихо:

– Мирон, если что-то пойдёт не так… Если Зверь взорвётся… Беги. Не пытайся спасти его. Не пытайся спасти меня. Просто беги. Успеешь, может, выжить.

Я посмотрел на него:

– А ты?

Он усмехнулся:

– Я буду в трюме рядом со Зверем. Если он взорвётся – я первый умру. Быстро. Не успею понять.

Он посмотрел мне в глаза:

– Но если он оживёт… Если он пойдёт, поедет, потащит баржу против течения… Тогда мы оба станем свидетелями чуда. Чуда, которое мы создали своими руками.

Я кивнул медленно:

– Да. Чудо или смерть. Завтра узнаем.

Мы разошлись. Кузьма побрёл к своей избе, опираясь на посох.

Я остался на барже ещё немного.

Стоял на палубе, смотрел на воду.

Завтра. Всё решится завтра.

Я сделал всё, что мог. Правильно. Аккуратно. По расчёту. Теперь остаётся только ждать и надеяться.

Я спрыгнул с баржи, пошёл к деревне.

В эту последнюю ночь перед запуском я не спал до рассвета.

Лежал. Думал. Боялся.

И ждал утра.