Текст книги "Водный барон. Том 3 (СИ)"

Автор книги: Александр Лобачев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 16 страниц)

Для Бориса – средняя. Семь килограммов, кусок мяса, рыбина.

Для Макара – девять килограммов шестьсот граммов, кусок мяса, две рыбины.

Всё упаковал в мешки, завязал.

Взвалил первый мешок на плечо. Тяжёлый. Килограммов двенадцать.

Пошёл к избе Степана.

Степан жил на краю деревни, у самой реки. Изба старая, покосившаяся. Дым из трубы – значит, проснулись.

Я постучал в дверь.

Открыла женщина – жена Степана, Дарья. Лет сорока, худая, с усталым лицом.

Увидела меня с мешком, удивилась:

– Мирон?

– Паёк, – сказал я. – Для вашей семьи. Степан сдал грузила. Я обещал – вот, выполняю.

Я внёс мешок в избу, поставил у стола.

Развязал, показал содержимое:

– Девять килограммов шестьсот граммов зерна. Два куска вяленого мяса. Две копчёные рыбины. Это на восемь дней для пятерых. По норме.

Дарья смотрела на мешок широко открытыми глазами. Потом на меня:

– Ты… ты правда отдаёшь нам свою еду?

– Да, – кивнул я. – Обещал – выполнил. Степан сдал свинец. Свинец нужен для Зверя. Это справедливый обмен.

Из глубины избы вышел Степан. В одной рубахе, босой. Посмотрел на мешок. Потом на меня.

Долго смотрел. Молча.

Потом медленно кивнул:

– Хорошо. Ты сдержал слово. Я… я не верил. Думал, забудешь. Или отвертишься. Но ты пришёл. Сам. Утром. Принёс всё, как обещал.

Он подошёл ближе:

– Мирон… я был груб вчера. Кричал. Обвинял. Прости. Я просто… я боялся. Боялся, что останемся без сетей и без еды. Что нечем будет кормить семью. Понимаешь?

Я кивнул:

– Понимаю. Ты защищал свою семью. Это правильно. Это по-мужски.

Степан протянул руку:

– Я помогу. Чем смогу. Если нужны руки – скажи. Если нужно что-то таскать, держать, тащить – я твой. Долг платежом красен.

Я пожал руку:

– Спасибо. Пригодишься. Когда начнём устанавливать Зверя на баржу – нужны будут сильные руки. Приходи.

Степан кивнул:

– Приду.

Я вышел из избы.

Вторая изба – Бориса. Ближе к центру деревни.

Борис открыл сам. Молодой, жилистый, с быстрыми глазами.

Увидел мешок на моём плече, сразу понял:

– Паёк?

– Да, – кивнул я. – Семь килограммов зерна, мясо, рыба. На семь дней для четверых.

Борис взял мешок, внёс в избу. Открыл, посмотрел. Кивнул:

– Честно. Всё как обещал.

Он повернулся ко мне:

– Мирон, я слышал, ты отдаёшь последнее. Что у тебя самого почти ничего не осталось. Это правда?

Я не стал врать:

– Правда. Но ничего. Продержусь. Главное – Зверя построить.

Борис смотрел на меня. Потом сказал:

– Я принесу тебе рыбы. Половину своего улова. Как выловлю – принесу. Ты нам еду даёшь – мы тебе дадим. Справедливо.

Я хотел отказаться, но осёкся. Борис смотрел серьёзно. Отказ был бы оскорблением.

– Хорошо, – кивнул я. – Спасибо.

Борис кивнул:

– Не за что. Нужно держаться друг за друга.

Третья изба – Макара. На окраине, у леса.

Макар встретил у порога. Умный, настороженный взгляд.

Я отдал мешок:

– Девять килограммов шестьсот граммов. Мясо. Рыба. На восемь дней для троих.

Макар взял мешок, не открывая:

– Спасибо. Я верну. Не сейчас, но верну.

Я кивнул:

– Договорились.

Макар помолчал, потом сказал тихо:

– Мирон… я знаю, что ты делаешь. Ты покупаешь верность. Ты показываешь, что готов страдать вместе с нами. Что ты товарищ. Это умно. Это правильно.

Он посмотрел мне в глаза:

– Но это опасно. Если ты упадёшь от голода – мы все упадём. Потому что без тебя никто не знает, как этого Зверя доделать. Ты ось. Береги себя. Не делай из себя героя сверх меры.

Я кивнул медленно:

– Постараюсь.

Макар кивнул, закрыл дверь.

Я вернулся к своей избе.

Зашёл в амбар. Посмотрел на остатки. Пусто. Совсем пусто. Только немного зерна на дне мешка. Горсть. Килограмма два, может три.

Всё.

Это на три дня. Может, четыре, если совсем по минимуму. А потом? Потом голод.

Я закрыл амбар, вернулся в избу. Сел на лавку.

Достал кусок чёрного хлеба – вчерашний, чёрствый. Откусил. Жевал медленно, тщательно.

Хлеб был сухой, твёрдый. Царапал горло. Но это была еда. Калории. Сила.

Нужно растянуть. Есть меньше. Беречь каждую крошку. Борис обещал рыбу. Может, принесёт. Может, протяну чуть дольше. А может, не протяну. Может, через неделю упаду от истощения. И всё рухнет.

Глеб шептал: «Организм выдержит. Молодой организм может долго жить на малом. Неделя голода – это неприятно, но не смертельно. Главное – пить воду. И двигаться. Не лежать. Работать, даже через силу. Мышцы слабеют быстрее, чем думаешь».

«И ещё. Душевное. Ты вожак. Если люди увидят, что ты слабеешь – они испугаются. Нужно держать лицо. Не показывать слабость. Даже если внутри всё горит».

Я кивнул.

Да. Не показывать. Работать. Руководить. До последнего.

Я доел хлеб. Запил водой из кружки – холодной, речной.

Встал. Вышел.

День начался. Работа ждала.

Двор был полон людей. Работа кипела.

У горнов Данила раскалял железо для последних обручей. Искры летели, металл пел.

У реки Серафим и плотники обшивали баржу вторым слоем досок. Молотки стучали дробно.

У мастерской Кузьма плавил свинец. Маленькая печь горела жарко. В тигле булькал расплавленный металл – серебристый, текучий, ядовитый.

Я подошёл к Кузьме:

– Как дела?

Кузьма не отрывал глаз от тигля:

– Плавлю. Грузила грязные. Нужно очистить от примесей. Потом отолью в слитки. Чистый свинец для спайки.

Он взял длинную железную ложку, снял с поверхности расплава серую пену – окислы, грязь.

– Это долго, – сказал он. – Часа три на всю порцию. Но к вечеру будет готово. Завтра начну паять нутро.

Я кивнул:

– Хорошо. Мне нужно на берег. Проверю баржу.

Кузьма кивнул, не отвлекаясь.

Я пошёл к реке.

Баржа лежала на катках, окружённая лесами. Плотники ползали по ней, как муравьи по колоде.

Серафим стоял на носу, руководил:

– Доску плотнее! Прижми! Гвоздь забивай до конца, не халтурь!

Я подошёл, крикнул:

– Серафим! Как успехи?

Серафим спустился по лестнице, подошёл. Вытер пот тряпкой:

– Обшивка идёт. Половина готова. Ещё дня три – закончим. Потом усиление изнутри. Балки под Зверя. Раскрепления. Это ещё два дня. Итого пять дней до готовности корпуса.

Я кивнул:

– Успеваем?

Серафим пожал плечами:

– Если не будет задержек. Если доски не кончатся. Если люди не заболеют от усталости. То да, успеваем.

Он посмотрел на меня внимательно:

– Мирон, ты бледный. Ты ел сегодня?

– Ел, – соврал я.

Серафим прищурился:

– Врёшь. Я вижу. Ты голодаешь. Зачем? У тебя же есть запасы.

– Были, – поправил я. – Отдал рыбакам. За свинец.

Серафим качал головой:

– Дурак. Благородный дурак. Но дурак.

Он полез в карман, достал кусок копчёного сала – маленький, с ноготь.

Протянул мне:

– Возьми. Съешь. Силы нужны. Не спорь.

Я хотел отказаться, но Серафим сунул сало мне в руку:

– Это приказ. От старшего младшему. Ешь, говорю.

Я взял. Откусил. Сало было солёное, жирное, вкусное. Невероятно вкусное.

Я проглотил, чувствуя, как жир разливается по желудку, даёт силу.

– Спасибо, – сказал я тихо.

Серафим хлопнул меня по плечу:

– Береги себя, Мирон. Мы все от тебя зависим. Если упадёшь – всё развалится.

Он вернулся к барже.

Я стоял, глядя на работу. Они заботятся обо мне. Видят, что я слабею. Делятся последним. Я не подведу. Не упаду. Буду стоять до конца. Даже если придётся стоять на голом упрямстве и силе воли.

Я повернулся, пошёл обратно к центру двора.

Работы было много. Решений – ещё больше.

Голод подождёт. Сейчас важнее Зверь.

Восьмой день. Вечер.

Я шёл к мастерской Кузьмы. Солнце садилось, окрашивая небо в красный и оранжевый цвета. Воздух становился холодным.

Издалека я увидел – из щелей мастерской пробивался свет. Яркий, желтоватый. И дым. Много дыма. Серый, густой, поднимающийся ленивыми клубами.

Странный запах висел в воздухе. Сладковатый. Металлический. С привкусом жжёной серы и чего-то ещё – едкого, обжигающего ноздри.

Я ускорил шаг.

Подошёл к двери мастерской. Дверь была плотно закрыта. Щели заткнуты тряпками. Странно. Обычно Кузьма работал с открытой дверью для продува.

Я постучал:

– Кузьма! Открой!

Тишина. Потом глухой голос изнутри:

– Не входи!

– Что? – Я нахмурился. – Почему?

– Дым! – крикнул Кузьма. – Едкий! Не дыши!

Я толкнул дверь. Заперто изнутри.

– Кузьма, открой немедленно! Мне нужно войти!

Пауза. Потом звук шагов. Засов сдвинулся. Дверь приоткрылась на ладонь.

Из щели хлынул дым – густой, жёлтый, вонючий.

Я отшатнулся, закашлялся. Глаза защипало мгновенно. В горле запершило.

– Я же говорил! – крикнул Кузьма из-за двери. – Не лезь! Дым ядовитый!

– Что ты там делаешь⁈ – прокашлялся я.

– Паяю! Нутро! Почти готово! Ещё час!

– Час⁈ В этом дыму⁈ Ты с ума сошёл⁈

– Нельзя останавливаться! – Голос Кузьмы был хриплым, надтреснутым. – Шов остынет! Треснет! Весь труд насмарку!

Я сжал кулаки. Я понимал логику. Но я также понимал, что это самоубийство.

– Кузьма, выходи! Хоть на минуту! Подышать!

– Не могу! Держу! Нужно держать!

Я выругался. Обошёл мастерскую, пытаясь найти щель побольше, чтобы заглянуть внутрь.

Нашёл – между досками. Приложил глаз.

Внутри был ад.

Мастерская была освещена двумя масляными лампами и жаром от печи. В печи горел уголь, раскалённый докрасна. Рядом с печью стоял самодельный горн – маленький, сложенный из кирпичей. В нём ревел огонь. На горне – длинная железная ложка с расплавленным свинцом. Свинец булькал, пузырился, дымился.

Но главным было не это.

Главное – это нутро. Оно лежало на деревянных козлах посреди мастерской. Огромное – аршина два длиной, полметра поперечником. Медное, блестящее, но с длинным швом посередине – там, где два листа соединялись.

Шов был промазан чем-то тёмным, густым. Состав по рецепту зелья из библиотеки. И над швом работал Кузьма. Он стоял, согнувшись в три погибели. В одной руке – железная ложка с расплавленным свинцом. В другой – тонкий железный прут, которым он разравнивал свинец по шву.

Лицо Кузьмы было мокрым от пота. Рубаха прилипла к телу. Волосы слиплись. Глаза красные, налитые кровью. Но хуже всего было другое.

Руки.

Левая рука, которая держала ложку, дрожала. Не просто дрожала – тряслась мелкой, частой дрожью. Кузьма с трудом удерживал ложку, расплавленный свинец плескался, чуть не выливался. Правая рука, которая держала прут, двигалась странно. Медленно. Неуклюже. Пальцы не слушались. Прут несколько раз выпадал, Кузьма подбирал его, ронял снова.

И ещё.

Левый глаз. Он дёргался. Веко подскакивало, опускалось, подскакивало снова. Непроизвольно. Быстро.

Я похолодел.

Свинцовое отравление. Признаки телесного повреждения. Тремор. Нарушение движений. Дёрганье глаза. Он дышит испарениями свинца уже десять часов. В закрытом помещении. Без продува. Это медленное самоубийство.

Я заколотил в дверь:

– Кузьма! Немедленно прекращай! Выходи! Ты отравился!

– Нет! – крикнул Кузьма, не оборачиваясь. – Ещё полметра шва! Ещё чуть-чуть!

– К чёрту шов! Ты умираешь!

– Не умру! Доделаю!

Я попытался выбить дверь плечом. Дверь была крепкой. Не поддалась.

Я обежал мастерскую, схватил полено, ударил в дверь. Раз. Два. Три.

Дверь треснула. Засов лопнул. Дверь распахнулась.

Дым хлынул наружу – густой, жёлтый, удушающий.

Я задержал дыхание, ворвался внутрь.

Жара была чудовищной. Как в бане, только хуже. Воздух был плотным, вязким, пропитанным парами металла.

Кузьма стоял у нутра, продолжал лить свинец в шов. Даже не обернулся на грохот сломанной двери.

Я подбежал, схватил его за плечо:

– Кузьма! Хватит!

Кузьма дёрнулся, попытался вырваться. Ложка с расплавленным свинцом качнулась, несколько капель плеснулись на пол. Зашипели, прожигая дерево.

– Пусти! – Голос Кузьмы был пьяным. Вязким. Слова смазывались, язык не слушался. – Ш-шов… надо… д-держать…

Я увидел его лицо вблизи. Оно было бледно-серым. Губы синеватые. Зрачки расширенные. Левый глаз дёргается, веко подпрыгивает.

– Господи, – прошептал я.

Я попытался забрать у Кузьмы ложку. Кузьма не отпускал. Пальцы сжались судорожно.

– Нельзя! – Он почти плакал. – Остынет! Треснет! Всё… всё насмарку…

Я посмотрел на шов.

Половина была уже пропаяна. Свинец лежал ровной, блестящей полосой. Но вторая половина – ещё нет. Там только состав, дымящийся, шипящий.

«Если оставить сейчас – шов действительно остынет неравномерно. Может треснуть. Вся работа пропадёт».

«Но если Кузьма продолжит – он упадёт. От отравления. От истощения».

Я принял решение.

– Хорошо, – сказал я. – Я доделаю. Давай ложку.

Кузьма посмотрел на меня мутными глазами:

– Ты? Ты не умеешь…

– Ты покажешь. Скажешь, что делать. А я сделаю. Быстро. Отдай ложку.

Кузьма колебался. Потом медленно, неохотно разжал пальцы.

Я взял ложку. Тяжёлая. Горячая. Рукоять обжигала руку даже через тряпку, которой она была обмотана.

– Что делать? – быстро спросил я.

Кузьма, шатаясь, указал на шов:

– Лить… медленно… по шву… тонкой струйкой… Свинец… впитается… в состав… Потом… потом прутом… разровнять… чтоб ровно… без бугров…

Он осёкся, закашлялся. Кашель был влажный, хриплый.

Я поднял ложку, наклонил над швом.

Свинец потёк – серебристой, блестящей струйкой. Упал на состав. Зашипел. Вспенился. Дым повалил гуще.

Я двигал ложку медленно вдоль шва, стараясь лить равномерно.

«Не дыши глубоко. Задержи дыхание. Делай быстро».

Свинец ложился на медь, впитывался в поры, которые открыл состав. Это было видно – металл словно тонул внутрь, становился единым целым с медью.

«Алхимия. Чёртова алхимия».

Ложка опустела. Я отставил её:

– Ещё нужно?

Кузьма кивнул, еле двигая головой:

– Ещё… одна… ложка… Там… – он ткнул дрожащей рукой в сторону горна.

На горне стоял тигель с расплавленным свинцом.

Я схватил ложку, зачерпнул. Обжёгся, выругался. Вернулся к шву.

Лил снова. Медленно. Аккуратно.

Вторая ложка. Третья.

Наконец шов был заполнен полностью. От края до края. Ровная серебристая полоса.

– Готово? – спросил я.

Кузьма кивнул. Попытался шагнуть вперёд. Пошатнулся. Я подхватил его.

– Разровнять… – прохрипел Кузьма. – Прут… там… на полу…

Я увидел железный прут, валяющийся у ног. Поднял.

– Как?

– Веди… вдоль шва… прижимай… чтоб свинец… ровно лёг…

Я провёл прутом вдоль шва. Свинец ещё был полужидким, тёплым. Прут раздвигал его, разглаживал.

Несколько движений. Шов стал ровным. Гладким.

– Всё? – спросил я.

Кузьма кивнул. Потом ноги подкосились. Он начал падать.

Я бросил прут, подхватил его. Кузьма был тяжёлым – килограммов шестьдесят, не меньше. Я с трудом удержал.

– Воздух… – прохрипел Кузьма. – Нужен… воздух…

Я поволок его к двери. Вытащил наружу.

Холодный вечерний воздух ударил в лицо. Я вдохнул жадно, глубоко. Закашлялся. Лёгкие горели.

Кузьма лежал на земле, дышал хрипло, поверхностно. Лицо серое, губы синие.

Я опустился на колени рядом:

– Кузьма! Слышишь меня⁈

Кузьма открыл глаза – мутные, расфокусированные:

– М-мирон?

– Да, это я! Дыши! Глубоко! Медленно!

Кузьма попытался вдохнуть. Закашлялся. Его вырвало – тёмной, вязкой жидкостью.

Я поддерживал его голову, чтобы не захлебнулся.

«Отравление. Тяжкое. Нужна помощь. Нужен лекарь».

– Кто-нибудь! – закричал я. – Помогите! Сюда!

Через минуту прибежали люди. Данила, Тихон, Ефимка, ещё несколько.

Увидели Кузьму на земле, бледного, дрожащего.

– Что случилось⁈ – Данила опустился рядом.

– Отравление, – быстро сказал я. – Свинцовые испарения. Дышал десять часов. Паял нутро в закрытой мастерской. Зовите знахарку. Быстро.

Ефимка побежал к избе старой Феклы – она была знахаркой, лечила травами.

Данила потрогал лоб Кузьмы:

– Холодный. Как лёд. Это худо.

Тихон снял свою куртку, накрыл Кузьму:

– Нужно согреть. И дать воды. Много воды. Чтоб яд вымывался.

Я кивнул:

– Воды! Принесите воды!

Кто-то побежал к колодцу.

Кузьма лежал, дрожал. Зубы стучали. Левая рука дёргалась судорожно. Пальцы скрючивались, разжимались.

Я держал его за плечи:

– Держись, Кузьма. Держись. Ты справишься. Ты сильный.

Кузьма открыл рот, попытался что-то сказать. Язык не слушался. Вышло только бормотание:

– Ш-шов… д-держит?

Я не понял сначала. Потом осознал.

«Он спрашивает про шов. Про нутро. Даже сейчас, когда умирает, он думает о Звере».

– Держит, – сказал я твёрдо. – Шов совершенный. Ты сделал его. Ты молодец.

Кузьма слабо улыбнулся. Закрыл глаза.

– Железо, – прошептал он. – Теперь… железо…

И отключился.

Принесли воду. Феклá прибежала – старая, согнутая, с кожаным мешком трав.

Она осмотрела Кузьму – потрогала пульс, заглянула в глаза, понюхала рот.

– Отравление, – подтвердила она. – Тяжкое. Свинец – злой яд. Убивает медленно, но верно.

Она достала из мешка какие-то травы, растёрла в порошок, смешала с водой:

– Это очистит кровь. Если успеем. Если тело выдержит.

Она влила жидкость Кузьме в рот. Он не глотал. Она массировала горло, заставляя проглотить.

Потом ещё порцию. И ещё.

– Унесите в тепло, – приказала она. – На печь. Укутайте. Он должен потеть. Яд выйдет с потом.

Данила и Тихон подняли Кузьму, понесли к его избе.

Я шёл следом, ноги ватные.

«Он отравился. Из-за Зверя. Из-за того, что я приказал паять нутро».

«Это моя вина. Я должен был предвидеть. Должен был проверить продув. Должен был настоять на перерывах».

«Я убиваю людей своими решениями».

Глеб шептал: «Нет. Ты не убиваешь. Кузьма сделал выбор. Он знал риск. Он мог остановиться, выйти, подышать. Но он не сделал этого. Потому что для него Зверь важнее, чем его жизнь. Это его выбор. Не твой».

«Твоя вина только в том, что ты не заставил его остановиться силой. Но ты не мог знать, что будет так худо».

«Теперь ты знаешь. Теперь будешь следить. Но вины на тебе нет».

Я хотел верить. Но внутри грызла тяжесть.

Кузьму положили на печь в его избе. Укутали в тулупы и одеяла. Феклá поила его отварами каждый час.

Я сидел рядом, не уходил.

Ночь. Лучина горела, дрожащим светом освещая лицо Кузьмы.

Он дышал – хрипло, тяжело. Иногда стонал. Иногда бредил:

– Медь… жрёт… Зелье… впивается… Железо… надо железо…

Я слушал. Не понимал. Бред.

К полуночи Кузьма открыл глаза. Ясные. Осмысленные.

Посмотрел на меня:

– Ты… здесь?

– Да, – кивнул я. – Я здесь.

– Шов… держит?

– Держит. Я проверил. Совершенный шов. Лучше не бывает.

Кузьма улыбнулся слабо:

– Хорошо. Значит… не зря. Я думал… умру. Там. В дыму.

– Не умрёшь, – сказал я твёрдо. – Фекла лечит. Ты сильный. Выздоровеешь.

Кузьма покачал головой:

– Не знаю. Руки… не слушаются. Левый глаз… дёргается. Голова… кружится. Яд… въелся.

Он сжал кулак слабо:

– Мирон… если я не смогу работать… Доделай сам. Нутро готово. Осталось… котлы. Трубы. Железо. Данила знает. Он поможет.

– Заткнись, – перебил я жёстко. – Ты будешь работать. Через неделю встанешь. И доделаешь сам. Я не позволю тебе сдаться.

Кузьма усмехнулся:

– Упрямый… как всегда…

Он закрыл глаза. Дыхание стало ровнее.

Заснул.

Я вышел из избы. Рассвет уже занимался. Небо светлело на востоке.

Я пошёл к мастерской.

Зашёл внутрь. Дым рассеялся. Воздух всё ещё пах металлом и составом.

Нутро лежало на козлах. Огромное. Медное. Блестящее.

Шов проходил через всё нутро – ровный, гладкий, серебристый.

Я подошёл. Провёл рукой по шву. Холодный. Твёрдый. Как единое целое с медью.

Взял молоток. Ударил по шву. Негромко.

Звон был чистым. Единым. Шов не треснул. Не дрогнул.

Я ударил сильнее. Ещё. Ещё.

Шов держал. Крепко. Намертво.

Кузьма сделал это. Он заплатил своим здоровьем. Может, своей жизнью. Но он сделал это. Нутро готово. Сердце Зверя готово. Теперь очередь за котлами. За трубами. За железом. Кузьма говорил: «Железо. Теперь железо».

Он прав. Железо. Обручи. Крепёж. Усиление. Данила справится. Должен справиться. Потому что Кузьма выбыл. На неделю. Может, навсегда. И это цена. Цена движения вперёд. Кто-то всегда платит – кровью, здоровьем, жизнью. Но Зверь растёт. Шаг за шагом. Деталь за деталью. И мы не остановимся. Не можем остановиться. Потому что иной путь – наша смерть.

Я вышел из мастерской. Закрыл дверь.

Девятый, десятый, одиннадцатый день – работа продолжалась.

Двенадцатый день. Утро.

Я стоял перед мастерской. Внутри была тишина. Непривычная тишина после дней грохота молотов и скрежета металла.

Кузьма вышел из избы. Медленно. Осторожно. Держался за косяк.

Прошло четыре дня с отравления. Он выжил. Фёкла выходила – травами, отварами, заговорами. Но последствия остались. Левая рука всё ещё дрожала – мелкой, почти незаметной дрожью. Левый глаз изредка дёргался. Походка неуверенная, как у старика. Но глаза ясные, решительные.

Он подошёл ко мне:

– Готовы?

Я кивнул:

– Нутро, четыре котла, паровод, клапаны. Всё собрано. Данила закончил вчера вечером. Сейчас проверим.

Кузьма кивнул:

– Холодное испытание. Без огня. Без пара. Просто вода под напором. Если держит воду – будет держать пар.

Мы вошли в мастерскую.

Посреди мастерской стояло сооружение.

Огромное. Чудовищное. Из меди, железа и дерева.

В центре – нутро. Медное, блестящее, с ровным швом посередине. Вокруг него – восемь железных обручей, стягивающих медь. Обручи сидели так плотно, что впивались в металл.

К нутру подходили четыре трубы. Толстые, медные, изогнутые. Каждая труба вела к своему котлу – маленькому, толстостенному, тоже медному.

Котлы стояли на деревянной раме, соединённые общим коллектором – толстой трубой, которую Кузьма называл «общим горлом». Из коллектора выходила одна главная труба, ведущая к нутру.

На трубах – клапаны. Грубые, сделанные из железа и кожи. Рычаги, пружины, болты.

Внутри нутра – толкач. Деревянный чурбак, обитый бычьей кожей. Кожа вываренная в сале, мягкая, податливая.

От толкача выходил шток – толстый железный стержень, пробивающий торцевую стенку нутра через кожаное уплотнение.

Всё это было соединено, скреплено, спаяно, сварено, связано. Паутина металла и дерева.

Я смотрел на это и не верил, что это сделали мы. За двенадцать дней. Из хлама.

Кузьма подошёл к сооружению, провёл дрожащей рукой по нутру:

– Красивое. Страшное. Но красивое.

Он повернулся к Даниле и Тихону, стоящим у стены:

– Готовы?

Данила кивнул:

– Бочка с водой готова. Насос готов. Мерило… – он замялся. – Ну, то, что у нас вместо мерила. Водяной столп. Покажет напор.

Я подошёл к так называемому «мерилу». Это была стеклянная трубка – тонкая, высотой в метр, вертикально закреплённая на доске. Один конец трубки был соединён с коллектором через тонкую медную трубочку. Другой конец открыт.

Принцип простой: вода под напором поднимется по трубке. Чем выше поднимется – тем больше напор.

– Если вода поднимется на метр, – объяснил Кузьма, – это значит, напор в одну атмосферу. Это мало для пара, но достаточно для проверки плотности.

Я кивнул:

– Начинаем.

Данила и Тихон поднесли большую деревянную бочку, полную воды. Поставили рядом с сооружением.

Опустили в бочку шланг – кожаную трубу, один конец которой был соединён с насосом.

Насос был простой – ручной, поршневой. Рычаг ходит вверх-вниз, поршень толкает воду.

Тихон взялся за рычаг:

– Начинаю.

Он качнул. Насос скрипнул. Вода пошла по шлангу.

Сначала тонкой струйкой. Потом сильнее.

Вода заполняла коллектор. Потом потекла в трубы. Потом в котлы.

Я смотрел на стеклянную трубку. Вода в ней начала подниматься. Медленно. Вершок. Два. Пять.

Тихон качал ритмично. Скрип-скрип-скрип.

Вода поднималась. Десять вершков. Двадцать. Тридцать.

Кузьма ходил вокруг сооружения, осматривал швы, стыки, клапаны. Искал течь.

– Пока держит, – сказал он.

Вода поднялась до пятидесяти вершков.

Тихон тяжело дышал. Качать становилось труднее. Напор рос, сопротивление увеличивалось.

– Давай дальше, – приказал Кузьма. – До метра.

Тихон кивнул, качал сильнее.

Скрип-скрип-скрип.

Шестьдесят вершков. Семьдесят.

Вдруг – тихое шипение.

Кузьма замер:

– Стоп!

Тихон остановился.

Тишина. Все слушали.

Шипение. Тонкое. Откуда-то снизу.

Кузьма опустился на колени, заглянул под котлы.

– Течь, – сказал он. – Один из котлов. Шов. Малая течь, но она есть.

Я подошёл, присел рядом. Увидел.

Из нижнего шва одного из котлов сочилась вода. Тонкая струйка. Почти незаметная. Но она была.

– Что делать? – спросил я.

Кузьма потрогал шов пальцем. Вода холодная, чистая.

– Свищ, – сказал он. – Малая пора в шве. Спайка не полная. Свинец не заполнил всю щель.

Он встал:

– Нужно запаять. Но для этого нужно слить воду, высушить, разогреть шов, залить свинцом снова.

– Сколько времени? – спросил я.

– Полдня. Может, день. Зависит от того, насколько глубокая пора.

Я сжал кулаки. Полдня. Задержка. Снова задержка.

«У нас осталось восемь дней еды. Восемь дней до голода. Каждый день на счету».

– Делай, – сказал я. – Быстро. Но качественно. Нельзя, чтобы при запуске лопнуло.

Кузьма кивнул:

– Понял.

Он повернулся к Даниле:

– Сливай воду. Я пойду, разогрею горн. Припаяю свинец.

Слив воды занял час. Воду сливали обратно в бочку через нижний кран.

Потом котёл сняли, отнесли к горну. Кузьма осмотрел шов внимательно. Нашёл пору – крохотную дырочку, с булавочную головку.

– Вот она, – показал он мне. – Отсюда сифонило.

Он взял тонкое шило, прочистил пору. Потом промазал составом. Состав зашипел, задымился.

Разогрел свинец в тигле. Залил в пору. Подождал, пока застынет.

Постучал молоточком. Свинец держался крепко.

– Готово, – сказал он. – Ставим обратно. Проверяем снова.

Котёл установили на место. Соединили трубы. Снова начали заливать воду.

Тихон качал насос. Скрип-скрип-скрип.

Вода поднималась в стеклянной трубке. Десять. Двадцать. Тридцать.

Пятьдесят. Шестьдесят. Семьдесят.

Шипения не было.

Восемьдесят. Девяносто.

Кузьма ходил вокруг, слушал, смотрел. Ни звука.

Метр.

Вода в трубке достигла верхней отметки.

– Стоп, – сказал Кузьма.

Тихон остановился, вытирая пот.

Тишина. Все смотрели на сооружение.

Швы. Стыки. Клапаны.

Ничего. Ни капли.

Прошла минута. Две. Пять.

Вода в трубке держалась на метре. Не падала. Напор не сбрасывался.

Кузьма медленно выдохнул:

– Держит. Надежно. Ни одной течи.

Данила хлопнул его по плечу:

– Ты сделал это, мастер! Ты собрал машину!

Кузьма покачал головой:

– Не я, мы. Все вместе!

Он посмотрел на меня:

– Холодное испытание пройдено. Сооружение прочное, выдерживает напор. Теперь нужно горячее испытание. С паром. С огнём. С настоящей нагрузкой.

Я кивнул:

– Когда?

– Завтра, – сказал Кузьма. – Сегодня установим его на баржу. Закрепим. Подключим топку. Завтра запустим.

Он сделал паузу:

– И либо оно оживёт, либо взорвётся.

Тишина.

Я посмотрел на сооружение. Огромное. Чудовищное. Сделанное из хлама и отчаяния.

Завтра мы узнаем. Узнаем, стоили ли все эти жертвы чего-то. Узнаем, работает ли безумная затея из головы умершего инженера. Завтра мы дадим ему жизнь или погибнем из-за него.

Глеб шептал: «Ты сделал всё правильно. Каждый шаг. Каждое решение. Теперь осталось только одно – испытание. Час истины. Когда задумка встречается с действительностью. Будь готов к любому исходу. К успеху. К провалу. К смерти. Но не бойся. Страх – это нормально. Действовать, несмотря на страх, – это мужество».

Я кивнул сам себе.

«Да. Завтра».

Мы начали готовить сооружение к перемещению.

Обвязали верёвками. Подложили брёвна-катки. Позвали ещё людей – Ефимку, Степана, Бориса, Макара. Человек десять.

– Поднимаем, – скомандовал Кузьма. – Все вместе. На счёт три. Раз. Два. Три!

Десять мужиков взялись за верёвки, потянули.

Сооружение качнулось. Тяжко. Очень тяжко. Килограммов триста, может, и больше. Медь, железо, дерево. Но поднялось на пару вершков от земли. Этого хватило, чтобы подложить катки.

– Толкаем! – крикнул Кузьма.

Мы толкали. Медленно. Сооружение поехало по каткам. Скрип. Грохот. Катки трещали под весом.

Из мастерской во двор. Через двор к реке. По тропе к причалу.

Полчаса пути. Тяжкого, изматывающего пути.

Наконец – берег. Баржа. Она лежала на воде, привязанная к причалу. Серафим закончил её позавчера. Два слоя обшивки. Войлок между ними. Смола в швах. Внутри – усиление. Балки. Стяжки. Основание под Зверя – толстые дубовые брусья, скреплённые железными скобами.

Серафим стоял на палубе, махал:

– Тащите сюда! В трюм! Я приготовил место!

Мы подкатили сооружение к краю причала. Серафим перекинул толстый брус с баржи на берег – самодельный трап.

– Осторожно! – крикнул Кузьма. – Если уроним – всё насмарку!

Сооружение обвязали ещё одной верёвкой. Один конец перекинули через мачту баржи, создавая самодельный журавль.

Подняли. Медленно. Вершок за вершком. Сооружение повисло в воздухе, раскачиваясь.

Серафим и двое плотников на барже ловили его, направляли.

Опустили в трюм. Тяжко. С грохотом.

Сооружение встало на основание. Серафим и плотники начали крепить его болтами, скобами, распорками.

Час работы. Может, больше.

Наконец Серафим вылез из трюма, вытирая пот:

– Готово. Закреплено. Не ёрзает. Выдержит сотрясение.

Кузьма спустился в трюм, проверил. Дёргал, качал, пытался сдвинуть.

Сооружение стояло намертво.

– Хорошо, – сказал он. – Теперь топка. Нужна топка под котлами. Чтобы огонь грел их снизу.

Серафим кивнул:

– Уже сделал. Смотри.

Он показал – под котлами была выложена печь из кирпичей. С топкой, с трубой, выходящей наружу. С колосниками для угля.

– Огонь будет греть все четыре котла одновременно, – объяснил Серафим. – Жар пойдёт вверх, равномерно.

Кузьма осмотрел, кивнул:

– Добротная работа. Завтра загрузим уголь. Разожжём. И проверим.

Он поднялся на палубу, посмотрел на небо. Солнце клонилось к закату.

– Сегодня всё, – сказал он. – Идите, отдыхайте. Завтра… завтра начнётся самое занятное.

Люди разошлись. Я остался один на барже.

Стоял на палубе, смотрел на трюм. Внутри, в полумраке, виднелось сооружение. Медь тускло блестела в свете заката. Железные обручи чернели. Трубы змеились, как внутренности чудовища.

Зверь. Мы построили Зверя. Из меди, железа, дерева, кожи. Из хлама и пота. Из голода и отчаяния. Завтра мы дадим ему огонь. Воду превратим в пар. Пар толкнёт поршень. Поршень закрутит колёса. И либо Зверь оживёт, либо убьёт нас. Пятьдесят на пятьдесят.

Глеб шептал: «Не пятьдесят на пятьдесят. Шестьдесят на сорок в вашу пользу. Ты сделал всё правильно. Проверил швы. Испытал напором. Использовал лучшие припасы, какие были. Закрепил крепко. Шансы на успех выше, чем на провал. Но риск всегда есть. Когда делаешь что-то в первый раз – риск неизбежен. Прими это. И действуй».

Я кивнул.

«Да. Завтра».

Я сошёл с баржи, пошёл к деревне.

Ночь опускалась. Звёзды зажигались одна за другой.

Последняя мирная ночь перед испытанием.

Завтра Зверь либо оживёт, либо умрёт.

Вместе с нами.