Текст книги "Водный барон. Том 3 (СИ)"

Автор книги: Александр Лобачев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 16 страниц)

Глава 20

Когда мы нашли Никифора, я сказал ему:

– Через день-другой мы едем в Сухой Овраг. К винокурам. Я узнал: главный у них Пахом. У них есть медь. Перегонные кубы. Старые, прогоревшие. Они нам не нужны целыми. Нам нужны листы. Мы обменяем соль на их лом. И переделаем его в то, что нам нужно.

Никифор нахмурился:

– Пахом не дурак. Он не отдаст медь просто так. Даже лом. Он знает, что медь дорогая.

– Я не прошу даром, – ответил я. – Предложу ему сделку. Честную. Соль за медь. Всем выгодно. Пахом сможет продать соль, а мы получаем сырье для машины.

Никифор кивнул:

– Постарайся убедить Пахома.

Я встал, потянулся:

– Ладно. Завтра едем. Соль на телеги, Ефимка с нами для охраны. Я объясню Пахому, что это не просто мешки с солью. Это вклад в будущее, где река открыта, а его спирт идёт на большую воду без пошлин Авинова.

Утром следующего дня я пришел в мастерскую – сарай у дома Серафима, где обычно чинили лодки. Принес им свёрнутый лист бересты с углём – свой чертёж паровой машины. Кузьма уже стоял у верстака, разложив перед собой инструменты: молотки, зубила, напильники, самодельный штангенциркуль из дерева и верёвки.

Рядом с верстаком, на табурете, сидел Данила-кузнец – старший из братьев, широкоплечий, с руками в ожогах и мозолях. Он курил трубку и смотрел на Кузьму с любопытством и скепсисом.

– Пришёл, Мирон, – кивнул Данила. – Кузьма говорит, ты хочешь показать чертежи. Интересно посмотреть, что за чудо мы будем ковать.

Я развернул бересту на верстаке. Придавил углами деревянными брусками, чтобы не сворачивалась.

Все трое склонились над чертежом.

Я начал объяснять,старательно подбирая слова, показывая пальцем детали:

– Смотрите. Это котёл. Большая медная бочка. Внутри вода. Снизу огонь. Вода кипит, пар идёт по этой трубе в цилиндр. Цилиндр – тоже медный, длинный. Внутри поршень. Пар толкает поршень вниз. Поршень связан с кривошипом. Кривошип крутит колесо. Колесо бьёт по воде. Судно идёт.

Данила слушал с непроницаемым лицом.

Кузьма изучал чертёж молча, водя пальцем по линиям. Его глаза бегали быстро – он инженер, он видел конструкцию, а не просто рисунок.

Наконец Кузьма выпрямился. Посмотрел на меня. Лицо серьёзное, почти мрачное.

– Мирон, – сказал он тихо. – Я понял. Вчера ты объяснил, я слушал. Пар толкает, поршень ходит, колесо крутится. На столе, углём – всё гладко. Красиво.

Он сделал паузу.

– Но теперь скажи мне: из чего мы будем это лепить?

Я нахмурился:

– Я же сказал: медь для котла и цилиндра. Железо для обручей и кривошипа. Дерево для поршня. Кожа для уплотнения. Всё это есть. Или будет, когда привезём медь из Сухого Оврага.

Кузьма покачал головой медленно:

– Сырье – это не проблема, Мирон. Проблема – как из этого сырья сделать то, что ты нарисовал.

Он ткнул пальцем в цилиндр на чертеже:

– Вот. Цилиндр. Ты говоришь: «Медная труба, внутри гладкая как стекло, поршень в ней ходит туда-сюда». Звучит просто. Но как сделать?

Я открыл рот, чтобы ответить, но Кузьма не дал:

– Слушай внимательно. Эта труба должна быть идеально круглой. Не овальной, не кривой – круглой. Иначе поршень застрянет или будет болтаться, пропуская пар по бокам. Как ты сделаешь её круглой?

Он не ждал ответа. Продолжал, загибая пальцы:

– Высверлить из бревна? Дерево мягкое. От горячего пара оно напьётся влагой, разбухнет, его поведёт винтом. Через час работы твой деревянный цилиндр превратится в кривую палку, и поршень встанет намертво.

Я слушал, чувствуя, как внутри холодеет.

– Свернуть из медного листа? – продолжал Кузьма. – Хорошо. Берём железную полосу, раскаляем добела в горне и свариваем в кольцо, кузнечной сваркой, внахлёст. Но как ты сделаешь, чтобы пар не выходил? Пар найдёт любую щель. Он злой, он давит. Если паять обычным оловом – расплавится от жара. Если клепать – дырки от заклёпок будут свистеть паром, как дырявый чайник.

Данила кивнул, затянулся трубкой:

– Парень прав. Я кузнец тридцать лет. Я не могу сварить кузнечной сваркой два листа железа так, чтоб воду держало герметично. Не то что пар под напором. Мы умеем ковать, гнуть, клепать. Но не сплавлять в одно целое. Может, литейщики в больших городах так умеют, а может, и нет.

Кузьма продолжал безжалостно:

– Ладно, допустим, ты как-то сделал свой цилиндр. Медный, герметичный, круглый. Дальше – поршень. Ты говоришь: «Дерево, обтянутое кожей». Хорошо. Но поршень должен ходить в цилиндре плотно. Очень плотно. Чтобы пар не просачивался по бокам. Но при этом не застревать. Не скрипеть. Не заклинивать.

Он посмотрел мне в глаза:

– Как ты сделаешь это? Мы будем вырезать ножами. Криво, неровно. Кожа разбухнет от пара, закроет щели – может быть. Или пригорит и задубеет, превратившись в камень. Или сгниёт от постоянной влаги и жара. Кто знает?

Я молчал. Горло пересохло.

Глеб внутри шептал: «Он прав. Ты не учёл этого. Ты помнишь принцип, но не технологию. В музеях ты видел готовые машины – отполированные, восстановленные. Ты не видел, как их делали, какими инструментами, какими методами. Ты не инженер-практик, ты теоретик».

Кузьма не останавливался. Он перешёл к следующей проблеме:

– Котёл. Ты хочешь запереть кипящий пар в бочку. Мирон, пар – это сила. Огромная сила. Ты сам говорил: «Сильнее десяти мужиков». Если мы соберём котёл из медных листов, спаяем швы, стянем обручами – пар найдёт слабое место. Выбьет дно. Разнесёт клёпки. Разорвёт швы.

Он наклонился ближе, голос стал тише, серьёзнее:

– Мы просто сваримся заживо, Мирон. Котёл взорвётся посреди реки, под обстрелом наёмников. Кипяток и пар ошпарят нас. Спасаясь от ожогов, мы выпрыгнуть за борт – и в воде расстреляют. Или мы утонем. Этот пар нас погубит.

Данила добавил:

– Я видел, как взрывается плохо сделанный котёл. У пивовара в соседней деревне. Пытался гнать пиво в закупоренной бочке, чтоб быстрее бродило. Бочка не выдержала. Разнесло в щепки. Стена сарая рухнула. Пивовар потерял руку. Живой остался только потому, что стоял сбоку, а не прямо перед бочкой.

Он посмотрел на меня:

– И это было пиво, барин. Брожение. Слабое давление. А ты говоришь про кипящий пар. Это в десять раз злее. Мы не выдержим.

Я сжал кулаки. Какой же я идиот! Они правы. Я не подумал о деталях. О том, как именно сделать цилиндр идеально круглым без станков. Как спаять швы герметично без специальных припоев и флюсов. Как рассчитать прочность котла без знания сопромата и предела текучести материалов'.

Катера, которыми пользовался Глеб, делали на заводах. С ЧПУ-станками, промышленными сварочными аппаратами, компьютерным моделированием прочности. Там каждая деталь выходила из станка идеальной, до микрона точной. А здесь? Здесь молоток, наковальня, нож и пила. Инструменты каменного века для технологии будущего.

Кузьма видел отчаяние на моем лице. И добил последним аргументом – просто констатируя факт:

– Мирон, я не говорю, что это невозможно. Я говорю, что мы не можем это сделать. Здесь. Сейчас. С этими инструментами. Может, в большом городе, в царской мастерской, где работают лучшие литейщики и механики – может, они смогли бы. За год. За два. С десятком неудачных попыток, со взрывами и смертями.

Он отбросил уголь в сторону:

– Но у нас нет года. У нас месяц. И нет мастеров-литейщиков. Есть я – механик-самоучка, который делал лебёдки и вороты. И Данила – кузнец, который кует подковы и косы. Мы не потянем такую машину, Мирон.

Тишина. Тяжёлая, давящая, безнадёжная.

Я стоял, глядя на чертёж. Угольные линии вдруг показались мне детским рисунком. Наивным. Глупым.

Глеб шептал холодно: «Это конец. План рухнул. Без машины нет судна. Без судна нет прорыва. Ты проиграл, Мирон. Проиграл, даже не начав».

Я закрыл глаза. Руки дрожали. Что теперь? Сказать людям: «Извините, я ошибся. Паровая машина невозможна. Бегите в леса, спасайтесь как можете»? Сорок семей. Старики, дети, женщины. Они поверили. Они работают. Серафим чинит баржу. Никифор занимается солью. Ефимка готовит телеги. Все заняты, потому что я сказал, что это сработает. Получается, я им соврал?

Я посмотрел на Кузьму:

– Ты прав. Всё, что ты сказал – правда. Мы не можем сделать это так, как я нарисовал.

Кузьма кивнул грустно:

– Извини, Мирон. Я хотел бы сказать по-другому. Но я не могу врать. Не в этом.

Я вздохнул и сказал:

– Но я не сдамся.

Кузьма и Данила посмотрели удивлённо.

– Ты говоришь: мы не можем сделать это так, – продолжил я, ткнув пальцем в чертёж. – Хорошо. Значит, мы сделаем по-другому. Проще. Грубее. Не идеально, а достаточно.

Кузьма нахмурился:

– Что ты имеешь в виду?

Я начал думать вслух – быстро, лихорадочно:

– Цилиндр. Ты говоришь: невозможно сделать идеально круглым, гладким, герметичным. Хорошо. Тогда мы не будем делать один большой цилиндр. Сделаем несколько маленьких. Много маленьких. Проще обработать. Проще законопатить.

Данила поднял бровь:

– Несколько? Как это поможет?

– Один цилиндр даёт мало силы, а пять цилиндров дадут в пять раз больше, – объяснил я. – Мы соединим их вместе. Все толкают один кривошип. Вместе создают достаточную мощность.

Кузьма задумался:

– Это… это может сработать. Маленькие цилиндры проще сделать. Но их нужно много. И все должны работать одновременно, разом. Это сложно.

– Сложно, но возможно, – настаивал я. – Дальше. Котёл. Ты говоришь: один большой котёл взорвётся. Хорошо. Делаем несколько маленьких. Как перегонные кубы у винокуров. Они не взрываются, потому что маленькие, толстостенные. Мы возьмём их кубы – целиком или в виде лома – и используем как котлы. Много маленьких котлов безопаснее одного большого.

Данила подумал и кивнул:

– Это разумно. Маленькая бочка выдержит давление лучше, чем большая.

Кузьма посмотрел на меня с интересом:

– Ты меняешь конструкцию на ходу? Вместо одной большой машины – много маленьких, работающих вместе? Это… это умно. Грубо, но может сработать.

Я почувствовал, как внутри разгорается огонёк надежды:

– Именно. Мы не делаем совершенную машину. Мы делаем работающую. Пусть кривая, пусть страшная, пусть опасная. Но если она проработает один рейс – туда и обратно – этого достаточно. Нам не нужна вечная машина. Достаточно одноразовой. Камикадзе.

Данила хмыкнул:

– Камика… что? Что это?

– Неважно, – отмахнулся я. – Мы строим машину на один бой. Она должна довезти нас до Узкого Горла, прорвать боны, вернуться обратно. Если после этого она развалится – пусть. Главное – выполнить задачу.

Кузьма медленно кивнул:

– Одноразовая машина. Проще строить. Не нужна долговечность. Только прочность на один рейс.

Он посмотрел на чертёж снова – уже другими глазами:

– Мирон… это может сработать. Но нам всё равно нужна медь. Много меди. Для маленьких котлов, для цилиндров, для труб. Без неё даже грубую машину не соберём.

Я кивнул:

– Поэтому сегодня мы едем в Сухой Овраг. За медью. За перегонными кубами. Целыми или ломом – неважно. Главное – привезти металл.

Данила встал, постучал трубкой о ладонь, высыпая пепел:

– Хорошо, Мирон. Ты не сдался. Это уже что-то. Если привезёшь медь – я выкую обручи, рычаги, всё что нужно. Кузьма соберёт. Попробуем.

Кузьма тоже встал:

– Я с тобой. Поехали за медью. И пусть Пахом согласится. Потому что без меди даже безумный план невозможен.

Я свернул чертёж и сунул за пазуху.

Вышли из мастерской.

Солнце стояло высоко. День был ясным, холодным.

Принцип – это одно. Практика – другое. Но я не сдался. Я изменил план. Вместо одной идеальной машины – много грубых. Вместо совершенства – достаточность. Главное – привезти медь. Без неё даже грубую машину не соберём.

Мы подошли к телегам, на которые уже грузили мешки с солью.

Ефимка стоял рядом, проверял оружие – два арбалета, топоры, ножи.

Увидел меня, кивнул:

– Готовы, Мирон. Соль погружена. Ефимка и ещё трое парней с тобой. Винокуры – народ опасный. Без охраны туда нельзя.

– Хорошо, – кивнул я. – Выдвигаемся сейчас.

Подошёл к телегам, посмотрел на мешки. Сто килограммов соли. Последний запас деревни на зиму. Но выбора нет. Без машины мы умрём быстрее.

Кузьма подошёл, встал рядом:

– Страшно?

– Очень, – признался я.

– Мне тоже, – кивнул Кузьма. – Ну ничего. Пора в путь.

Мы влезли в телегу. Ефимка сел на козлы, взял вожжи.

– Поехали, – скомандовал я.

Телеги двинулись. Медленно, тяжело – мешки с солью весили много. Вскоре деревня осталась позади. Впереди были лес, дорога, опасность. И где-то в конце этой дороги – Сухой Овраг, винокуры и медь, которая решит судьбу Малого Яра.

Глава 21

Путь до Сухого Оврага занял четыре часа. Мы ехали по лесной дороге – узкой, разбитой, заросшей по краям колючим кустарником. Телеги скрипели, мешки с солью качались на ухабах. Ефимка правил молча, напряжённо поглядывая по сторонам. Трое его парней сидели сзади, держа арбалеты наготове. Мы с Кузьмой молчали.

Наконец лес расступился. Впереди показалась поляна – большая, окружённая густым ельником. И на поляне – Сухой Овраг. Это было не село, а укрытие. Землянки, вкопанные в склоны оврага, крытые дёрном и ветками, почти невидимые с дороги. Несколько сараев, замаскированных под кучи хвороста. Дым шёл не из труб, а из расщелин в земле – рассеянный, незаметный. Запах в воздухе – терпкий, сладковатый. Брага и спирт.

Винокуры жили здесь уже лет двадцать, скрываясь от княжеских сборщиков налогов. Гнали спирт нелегально, продавали тайком, жили вне закона. Но выживали. Потому что были организованы, осторожны и вооружены.

Когда телеги выехали на поляну, нас встретили. Из-за деревьев вышли люди – человек десять, все с оружием. Арбалеты, топоры, рогатины. Лица жёсткие, недружелюбные. Они окружили телеги, не угрожая открыто, но демонстрируя силу.

Ефимка остановил лошадей, поднял руки – жест примирения.

– Мы по делу! – крикнул он. – К Пахому! У Мирона Заречного из Малого Яра дело к вам!

Один из винокуров – высокий, с бородой лопатой и шрамом через левый глаз – шагнул вперёд:

– Дело? – он усмехнулся. – Воевода сюда нос не сует. Сборщики налогов боятся. А ты приехал дела делать? Смелый или дурак?

– Не дурак, – ответил я спокойно, не вставая с телеги. – Я пришёл делать дело. У меня есть то, что спасёт ваш Овраг от цинги и гнили этой зимой.

Винокур прищурился:

– Что именно?

– Соль, – ответил я. – десять килограммов. Отборная, чистая, речная. Стоит дорого. Но вам я отдам за разумную цену.

Шёпот пробежал по толпе винокуров. Соль была ценностью. Без неё и мясо не сохранить, и – что куда страшнее – капусту на зиму не заквасить. А без квасного – жди цинги: гниющие дёсны, выпадающие зубы, медленная смерть в зимней глухомани.

Винокур со шрамом кивнул:

– Подожди здесь. Пахом решит.

Он ушёл. Остальные остались на местах, не опуская оружие.

Мирон сидел, ждал. Кузьма рядом ёрзал нервно. Ефимка молчал, но руки лежали на рукояти топора, который он был готов пустить в ход в любой момент.

Через десять минут из землянки вышел Пахом.

Он был похож на на купца, загнанного в подполье. Лет пятидесяти, худощавый, с седеющей бородой и умными, острыми глазами. Одет в добротный кафтан – не рваный, не грязный. На поясе – нож в дорогих ножнах и кошель.

Он подошёл к телеге, оглядел меня внимательно:

– Ты Заречный? Слышал о тебе. Парень, который пришел из Волостной школы с Печатью Ловца после двух недель учебы. Ты везучий или опасный?

– Опасный, – честно ответил я. – Но не для тебя. Для тех, кто стоит у нас на пути. Авинов, наёмники, засада. Ты им тоже враг. Значит, мы на одной стороне.

Пахом усмехнулся:

– Враг моего врага – мой друг? Иногда это работает, иногда – нет. Зависит от того, что ты хочешь.

Он кивнул на мешки:

– Соль. десять килограммов, говоришь? Это хороший товар. Дорогой. Зачем ты его сюда тащишь? В городе за него дали бы больше.

– Город отрезан Авиновым, – ответил я. – Мы не можем туда добраться. Авинов перекрыл реку. Форт на Узком Горле. Пошлина двадцать рублей. Никто не в силах столько заплатить. Торговля мертва. Мы в осаде.

Пахом кивнул:

– Слышал. Авинов жадный. Перестарался. Убил курицу, несущую золотые яйца. Когда торговля мертва, все страдают. Даже мы. Наш спирт некому продавать. Купцы не ходят. Сидим, как крысы в норе.

Он сел на край телеги и посмотрел мне в глаза:

– Так что ты хочешь за соль?

– Медь, – ответил я прямо. – Твои перегонные кубы. Или их лом.

Пахом не изменился в лице, но глаза стали жёстче:

– Кубы? Я что, себе враг? Соль мы съедим за зиму. А как я буду гнать спирт без кубов? Чем жить дальше?

– Я не прошу рабочие кубы, – быстро уточнил я. – Только лом. Старые, прогоревшие, дырявые. Те, что ты хранишь на свалке на всякий случай, но не используешь. Они тебе не нужны. А мне пригодятся.

Пахом задумался:

– Лом… – он почесал бороду. – Есть такой. Три куба прогоревших. Днища дырявые, змеевики треснутые. Я, думал, может, переплавлю когда-нибудь, но руки не дошли.

Он посмотрел на меня подозрительно:

– Зачем тебе медный лом? Ты что, мастерскую открываешь?

– Строю судно, – ответил я. – Особенное. С механизмом. Мне нужна медь для деталей.

Пахом прищурился:

– Механизм? Какой механизм?

Секунду я колебался, потом решил открыть ему часть правды.

– Паровой двигатель. Котлы кипятят воду, пар толкает поршни, поршни крутят колёса. Судно идёт само, без вёсел, без паруса, без бурлаков.

Тишина.

Пахом смотрел на него долго. Потом расхохотался – громко, искренне:

– Паровой двигатель! Да ты спятил!

Отсмеявшись, Пахом сказал:

– Вообще-то мне по сердцу сумасшедшие. Они заставляют мир вертеться. Обычные люди боятся и ждут. А безумцы действуют.

Он встал:

– Хорошо. Я дам тебе лом. Три прогоревших куба. Это… – он прикинул, – … где-то три килограмма, может, чуть больше. Листы, трубы, всё, что отрежешь.

Я почувствовал облегчение. Но Пахом ещё не закончил:

– Но соль – это мало.

Ян насторожился:

– Что ты хочешь ещё?

Пахом скрестил руки:

– Лом стоит дешевле соли, это правда. Но это медь, Мирон. Даже дырявая. Ты можешь отдать мне 100 килограммов соли за лом. Это справедливая цена.

Он наклонился вперёд:

– А еще кое-что ты будешь мне должен.

– Должен? – не понял я.

– Да, – кивнул Пахом. – Ты берёшь лом сейчас. Я беру всю соль. И кое-что привезешь потом. Это мой вклад в будущее.

Он посмотрел мне в глаза:

– Ты говоришь, что строишь судно, чтобы прорвать авиновский затор. Хорошо. Если ты прорвёшься – река откроется, торговля вернётся. И тогда ты будешь мне должен.

– Что должен? – спросил я осторожно.

– Первым же рейсом, – сказал Пахом чётко, – ты привозишь мне новую, чистую медь с Севера. Три килограмма. Чтобы я мог сделать новые кубы.

Он сделал паузу:

– И даёшь мне долю в проходе. Мой спирт идёт на твоём судне вниз по реке. Без пошлин Авинова. Ты берёшь за провоз половину от того, что брал бы с других. Это моя скидка за вклад в твое дело.

Я слушал и понимал: это не грабёж. Это бизнес-предложение. Пахом вкладывается в мой план. Если план сработает – Пахом выигрывает. Если нет – теряет половину соли, но хоть зиму переживёт.

– Ты рискуешь, – заметил я.

– Конечно, – согласился Пахом. – Но ты рискуешь больше. Ты ставишь на кон жизнь. Свою и своих людей. Я ставлю только деньги. Это дешевле.

Он протянул руку:

– Договорились? Вся соль за лом плюс обязательства. Ты привозишь медь, соль, даёшь скидку на провоз. Я верю, что твоя паровая штука сработает.

Я посмотрел на руку. Потом на Пахома.

Умный мужик. Он не просто берёт соль, а покупает долю в будущем. Если я прорвусь – он получит больше, чем вложил. Если провалюсь – потеряет немного. Но у меня нет выбора. Без меди нет машины, без машины нет судна, а без судна нет прорыва.

Я пожал протянутую руку:

– Договорились. Соль за лом и обязательства. Но я хочу гарантии.

Пахом приподнял бровь:

– Какие?

– Письменный договор, – сказал я. – Чтобы потом не было споров.

Пахом усмехнулся:

– Хорошо. Пойдём, напишем.

Они прошли в землянку – большую, с низким потолком, освещённую лучинами. Внутри стояли стол, скамьи, полки с книгами. Да, книги. Пахом был грамотным. Более того —у него была даже бумага, как я убедился.

Он достал бумагу, перо, чернила и начал писать. Я стоял рядом и диктовал:

– Пахом, винокур Сухого Оврага, передаёт Мирону Заречному, кормчему Малого Яра, медный лом весом три килограмма. Взамен Мирон передаёт сто килограммов соли. Половина соли идет как оплата за лом. Половина будет вкладом в дело'.

Пахом писал быстро, разборчиво.

– «Мирон обязуется: первым рейсом после открытия реки привезти Пахому три килограмма новой листовой меди. Срок – не позднее месяца после прорыва заслона реки. В случае невыполнения – штраф в размере двойной стоимости меди».

Пахом кивнул, продолжал писать.

– «Мирон даёт Пахому долю в проходе: провоз спирта Пахома на судне Мирона по цене вдвое ниже обычной. Срок действия льготы – год».

Пахом дописал, поставил свою печать – старую медную монету с вырезанной буквой «П».

Протянул мне бумагу:

– Читай и подписывай.

Я внимательно прочитал, взял перо, подписал своим именем. Немного надрезал своим ножом палец и приложил к бумаге, сделав кровавый отпечаток.

Пахом усмехнулся:

– Кровью – это серьёзно. Ты не шутишь.

– Не шучу, – ответил я. – Обещание на крови. Если я обману – пусть река меня заберет.

Пахом кивнул медленно:

– Хорошо. Я верю тебе.

Он встал, протянул руку снова:

– Сделка заключена. Идём, покажу лом.

Мы вышли на улицу. Пахом отвел меня к дальнему сараю, скрытому за деревьями. Открыл дверь. Внутри были свалены старые кубы, бочки, трубы, куски железа и меди.

Пахом указал на три больших медных котла в углу:

– Вот. Три прогоревших куба. Этот – днище дырявое. Этот – змеевик треснут. Этот – весь в пятнах коррозии. Я их не использую лет пять. Бери что хочешь.

К нам присоединился Кузьма. Присел на корточки, начал изучать.

Кузьма постучал по стенке куба – глухой звук:

– Медь толстая. Хорошая. Листы можно вырезать. Змеевики тоже пойдут, если выпрямить. Мирон, это отлично! Впритык, но хватит.

Я почувствовал, как внутри разливается облегчение.

Медь есть. Сделка заключена. Мы можем строить.

Пахом усмехнулся:

– Видишь? Для меня хлам, для тебя сокровище. Вот что такое торговля! Обмен ценностями, где каждый выигрывает.

Он кивнул своим людям:

– Помогите им загрузить. Осторожно. Это теперь их металл.

Винокуры начали таскать кубы к телегам. Тяжёлая работа – каждый куб был тяжелым.

Пока они работали, Пахом подошёл к Мирону, говорил тихо, чтобы не слышали другие:

– Мирон, один совет. Ты идешь против Авинова… Если ты прорвёшь заслон, он придёт мстить. Будь готов.

Я кивнул:

– Я готов.

– Готовься не только к войне, – добавил Пахом. – К тому, что будет после. Ты откроешь реку. Торговля вернётся, и все захотят кусок. Купцы, воеводы, князь будут давить, требовать долю, пытаться забрать твоё судно.

Он положил руку мне на плечо:

– Победа – это не конец. Это начало новой игры. Будь умнее их. Не давай себя сожрать.

Я посмотрел ему в глаза:

– Спасибо за совет. Я запомню.

Пахом кивнул, отошёл.

Через час кубы были погружены. Мешки с солью выгружены, аккуратно сложены у землянки Пахома.

Ефимка взял вожжи:

– Готовы, Мирон. Едем обратно?

– Едем, – кивнул я.

Телеги двинулись медленно – кубы тяжёлые, мятые, гремели на ухабах.

Я обернулся. Пахом стоял у своей землянки, смотрел вслед. Поднял руку – жест прощания и удачи.

Я кивнул в ответ.

Телеги скрылись в лесу.

Кузьма сидел рядом, обнимая один из кубов, как ребёнка:

– Получилось, Мирон! Мы добыли медь, теперь можем строить!

– Да, – согласился я. – Но цена высокая. Я продал не только соль. Я продал будущее. Обязательства. Долг.

Телеги катились по лесной дороге. Солнце клонилось к закату. Тени удлинялись.

Я сидел, глядя вперёд. Медь добыта. Первый этап пройден. Теперь начнется настоящий ад. Кузьма будет резать, ковать, паять. Серафим – чинить баржу. Данила – ковать обручи. А я… я буду держать всё вместе. Планировать. Организовывать. Молиться, чтобы это сработало. Потому что ставки выросли. Теперь я должен не только деревне. Я должен Пахому. Я связан обязательствами.