Текст книги "Водный барон. Том 3 (СИ)"

Автор книги: Александр Лобачев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 16 страниц)

Водный барон. Том 3

Глава 1

Каменный Остров встретил меня запахом сырости, ржавого железа и страха.

Я стоял на причале, где только что швартовалась попутная баржа, и смотрел на то, что называлось Волостной школой речного мастерства. Передо мной высилась крепость. Серые стены, толстые, как у острога. Узкие бойницы вместо окон. Массивные ворота, окованные железом, с цепями для подъёмного моста. Над воротами – герб: две скрещённые цепи и якорь. Символ не учения, а власти над рекой.

«Это не место, где учат, – подумал я, оглядывая стены. – Это место, где ломают».

Ветер дул с воды – холодный, влажный, пахнущий тиной и чем-то затхлым, застоявшимся. Волны били о каменные устои причала с монотонным плеском. Вокруг суетились грузчики, таская тюки и бочки. Деревянный ворот на пристани, грубое подобие крана, скрипел, поднимая груз медленно, с перебоями. Причал был узким, люди толкались, мешали друг другу, ругались.

Я машинально оценил логистику порта взглядом Глеба-управленца: «Один кран на весь остров. Очередь из барж. Грузчики работают вразнобой, без системы. Здесь нет хозяина. Здесь есть только пафос каменных стен и хаос у их подножия».

Рядом со мной швартовался струг – лакированный, с золочёной резьбой на носу и кормовым навесом из расшитого полотна. Трап опустили, и на берег сошли трое – парни моего возраста, одетые так, словно собрались на царский пир. Бархатные кафтаны с меховой оторочкой. Сапоги из мягкой кожи. Перстни на пальцах. За ними слуги тащили сундуки – тяжёлые, окованные медью.

Один из парней – высокий, русоволосый, с надменным лицом – брезгливо поморщился, глядя на грязь у причала:

– Федька, неси сундук сам. Я эту мерзость на сапоги не хочу.

Слуга молча взвалил сундук на спину и поплёлся к воротам, сгибаясь под тяжестью.

Я посмотрел на свой мешок – единственный, который висел у меня за плечом. В нём были смена белья, отцовский нож, записи Анфима о глубинах порогов и кошель с деньгами – остаток моих скромных средств. Всё остальное осталось дома: Артель, причал, коптильни, люди, которые теперь зависели от того, что я здесь сделаю.

«Я выгляжу как батрак на фоне этих боярчиков, – констатировал я без обиды, просто как факт. – Но мне не нужны сундуки. Мне нужны знания. И Печать Ловца».

Я перекинул мешок через плечо и двинулся к воротам.

Молодые бояре прошли мимо меня, даже не взглянув – для них я был пустым местом, частью фона. Я не обиделся. В офисе я научился не обращать внимания на тех, кто измеряет людей ценой пиджака. Здесь принцип был тот же, просто вместо Hugo Boss – бархат с собольей опушкой.

Ворота Школы были открыты настежь, но перед ними стояла стража – двое рослых детин в кольчугах, с алебардами. Они просто стояли и смотрели – тяжёлым, оценивающим взглядом.

Я прошёл мимо них, держа спину прямо, не опуская глаз. Не вызывающе, но и не робко.

За воротами открылся двор – широкий, вымощенный серым камнем, мокрым от недавнего дождя. Посередине – колодец с массивным журавлём. Слева – длинное приземистое здание с маленькими окнами. Справа – высокое строение с башней и колоколом. Прямо впереди – здание поменьше, но с резными наличниками и крыльцом о трёх ступенях. Табличка над дверью: «Приемная».

Я направился туда.

Внутри пахло чернилами, сургучом и затхлой бумагой. За длинным столом, заваленным свитками и книгами, сидел дьяк – мужчина лет сорока, в чёрном кафтане. Лицо было бледным, как будто он не видел солнца годами. Глаза – серые, холодные.

Передо мной уже стояла очередь – человек пять. Боярчики, которых я видел на причале, прошли без очереди, просто кивнув дьяку. Тот что-то записал в книгу и махнул им рукой. Они ушли, даже не оглянувшись.

Очередь двигалась медленно. Дьяк неторопливо расспрашивал каждого: имя, откуда, кто отец, есть ли рекомендации.

Наконец дошла моя очередь.

Я подошёл к столу и положил перед дьяком свёрнутое письмо. Печать воеводской канцелярии – красный воск с двуглавым орлом – была цела.

Дьяк взял письмо, взвесил в руке, словно оценивая. Сломал печать. Развернул. Пробежал глазами текст. Лицо его не изменилось, но я заметил, как чуть дёрнулся уголок рта.

Он читал долго – дольше, чем нужно. Наконец поднял глаза.

– Мирон… Заречный, – произнёс он. – Поручительство от Воеводы.

– Да, – сказал я спокойно.

Дьяк откинулся на спинку стула, сложил руки на животе. Изучал меня молча – секунд десять, пятнадцать. Я выдержал взгляд, не моргая. Научился этому на переговорах с норвежцами: кто первый отведёт глаза – тот проиграл.

– Воевода может просить, – наконец сказал дьяк, и в его голосе была ледяная вежливость. – Но Устав Школы утверждает Попечитель. А Попечитель считает, что мест в Благородном крыле достаточно только для тех, кто имеет соответствующее происхождение.

«Савва, – понял я мгновенно. – Попечитель – это Савва Авинов или его человек. Конечно. Он контролирует не только Слободу, но и Школу».

Я не показал ни удивления, ни разочарования. Просто кивнул:

– Понимаю. Воевода просил передать, что он высоко ценит строгое соблюдение Устава. – Я сделал паузу, глядя дьяку прямо в глаза. – Надеюсь, этот Устав одинаков для всех поступающих? Независимо от того, кто выступает поручителем?

Дьяк вздёрнул бровь. Понял намёк. Я не просил поблажек. Я напоминал, что за мной следят.

Молчание затянулось. Где-то в глубине здания скрипнула дверь. За окном прокричала чайка.

– Определю тебя в Общую Палату, – наконец сказал дьяк, доставая перо. – Учебный год обычный. Распорядок строгий. – Он начал писать в толстой книге, не глядя на меня. – И смотри не опаздывай. Завтра на рассвете – Большой Смотр перед Главным Мастером. Все ученики обязаны явиться в чистой одежде и вовремя. Кто выйдет в грязном или опоздает – будет отчислен без права восстановления.

Он произнёс это буднично, но я уловил нотку злорадства.

Я кивнул:

– Понял. Спасибо за наставление.

– Общая Палата – здание слева от колодца. Найдёшь сам. – Он махнул рукой к двери. – Свободен.

Дьяк склонился над книгой, что-то дописывая.

И тут я увидел.

Напротив моей фамилии в списке, в графе справа, стоял жирный красный крест. Нарисован заранее – ещё до того, как я вошёл.

Я взял жетон, развернулся и пошёл к выходу.

«Меня уже вычеркнули, – пронеслась холодная мысль. – Ещё до экзамена, до учёбы. Я – помеченный».

Красный крест в канцелярских книгах означал одно: «отчислен», «мёртв для системы».

Но я был жив.

«Значит, – подумал я, выходя на мокрые камни двора, – они думают, что я не дойду до конца этой недели. Несчастный случай. Провал на экзамене. Что угодно, что можно списать на обстоятельства».

Я сжал жетон в кулаке и пошёл к Общей Палате, чувствуя, как ярость – холодная, контролируемая ярость Глеба-логиста – начинает разливаться по жилам.

«Хорошо, – думал я. – Пусть думают, что я уже вычеркнут. Пусть готовят свои ловушки. Я не просто пройду через них. Я заставлю их пожалеть, что они вообще попытались».

Глава 2

Общая Палата оказалась длинным, приземистым зданием с низким потолком и маленькими окнами. Внутри пахло сыростью, немытыми телами и чадом от печи, которая дымила в углу.

Вдоль стен стояли грубо сколоченные нары в два яруса – без перин, только голые доски с тонкими соломенными тюфяками. Кое-где висели мешки и свёртки. У одной из стен стоял длинный стол с лавками, весь в пятнах и зарубках. На столе валялись деревянные миски, ложки, кувшин с водой.

Народу внутри было человек двадцать. Кто-то сидел на нарах, чиня одежду. Кто-то дремал. Двое играли в кости у стола. Ещё один – парень с всклокоченными волосами и чумазым лицом – возился с какой-то деревянной штуковиной в углу.

Когда я вошёл, несколько голов повернулись в мою сторону. Оценили взглядом – быстро, без интереса. Новенький. Большинство тут же потеряло интерес и вернулось к своим делам.

Я выбрал свободные нары у дальней стены – верхний ярус, подальше от печи и от двери. Забросил мешок наверх, проверил доски – крепкие. Сел на край, спустив ноги.

«Спартанские условия, – подумал я. – Но я видел и хуже. На турнирах приходилось спать в лодке под дождём. Здесь хотя бы крыша есть».

Я достал из мешка отцовский нож – проверить, цел ли после дороги. Лезвие было чистым, рукоять крепко сидела. Я провёл пальцем вдоль обуха, вспоминая, как отец учил меня точить его.

Память Мирона была яркой, тёплой. Глеб внутри меня отстранённо наблюдал за ней. Две жизни в одной голове.

Я спрятал нож обратно и собрался было лечь, когда услышал голоса – громкие, нарочито развязные.

– … не слушай ты его, Кузьма! Иван Васильевич – мастер с именем, а ты кто? Деревенский самоучка!

Я поднял голову.

У дальней стены, возле того самого парня с деревяшкой, стояли трое. Я их сразу узнал – боярчики с причала. Высокий русоволосый в бархатном кафтане. Рядом – приземистый, широкоплечий. Третий – тощий, с длинным носом.

Парень, которого они окружили – Кузьма – сидел на корточках и прижимал к груди деревянное колесо с лопастями, торчащими под странным углом.

– Дай сюда, Кузьма, – говорил русоволосый. – Хорошая игрушка. Вечером будет с чем у костра поиграться. Жарко гореть будет!

Кузьма сжал колесо крепче:

– Не дам. Это не игрушка. Я три года её делал.

– Три года палки строгал! – Тощий присвистнул насмешливо.

Широкоплечий – Данила – шагнул ближе:

– Не упрямься, механик. – Он выговорил услышанное от кого-то слово с нарочитой язвительностью. – Мы по-хорошему просим. А то ведь можно и не по-хорошему. Здесь тесно, ночью всякое бывает – упал с нар, ушибся…

Угроза была открытой. Кузьма побледнел, но колесо не отдал.

Я сидел на нарах и наблюдал.

«Классическая дедовщина, – констатировал Глеб внутри меня. – Сильные давят на слабых. Вопрос: моё ли это дело?»

Но память Мирона подсказывала другое. Мирон помнил, как Касьян и его дружки точно так же прижимали его у сарая. Помнил страх. Помнил, как никто не заступился.

«Моё дело, – решил я и встал с нар. – Потому что если я промолчу сейчас, завтра они придут ко мне. А ещё потому, что этот Кузьма – механик. А мне нужен механик».

Я подошёл ближе – не спеша, не агрессивно. Просто встал в двух шагах от них, скрестив руки на груди.

Русоволосый обернулся, оглядел меня брезгливо:

– Ты кто такой, смерд?

– Осторожнее, – сказал я спокойно, кивнув на колесо. – На его колесе – деготь.

Русоволосый моргнул:

– Какой ещё деготь?

Я посмотрел на него так, как смотрел на клиентов в офисе, когда они задавали глупые вопросы:

– Деревянное колесо с лопастями. Оно для воды делалось – видишь, обод мокрый? Чтобы дерево не гнило в воде, его мажут дегтём. Горячим. Въедается в волокна намертво. – Я сделал паузу, глядя на его бархатный кафтан. – Если ты сейчас схватишь это колесо голыми руками, деготь размажется по твоим пальцам. Потом ты случайно проведёшь рукой по кафтану. Деготь не отмывается.

Русоволосый инстинктивно отдёрнул руку.

Я продолжил:

– Дьяк сказал – завтра на рассвете Смотр перед Главным Мастером. Все должны явиться в чистой одежде. Кто выйдет в грязном – вылетит. – Я кивнул на кафтан. – Этот бархат стоит, наверное, рублей двадцать. Батюшка твой заплатил за него хорошие деньги. Вопрос: ты хочешь объяснять ему, почему вернулся домой в первую же неделю?

Тишина.

Данила нахмурился:

– Ты кто вообще такой, чтобы нам указывать?

– Никто, – ответил я честно. – Мне плевать, кто вы. Но если вы сейчас устроите здесь драку, то завтра наставники найдут виноватых. И спросят: «Кто начал?» Свидетелей здесь человек двадцать. – Я обвёл взглядом палату. – Как думаешь, кого они назовут? Троих боярских сынков в дорогих кафтанах или деревенского бедняка?

Русоволосый стиснул зубы. Лицо его покраснело – не от стыда, а от ярости. Он понял, что я прав. Что они загнаны в угол не силой, а логикой.

– Ты умный, да? – процедил он. – Любишь языком чесать?

– Люблю думать головой, – ответил я. – Попробуй как-нибудь. Полезная привычка.

Данила сделал шаг ко мне – угрожающе, сжав кулаки. Я не отступил. Просто смотрел ему в глаза спокойно, без вызова, но и без страха. Я был на голову ниже его и вдвое худее. Но я был взрослым мужиком в теле подростка, а он – избалованным мальчишкой.

– Данила, – окликнул его русоволосый. – Оставь. Не стоит он того.

Данила ещё секунду смотрел на меня, потом сплюнул под ноги и отступил.

Трое развернулись и пошли к выходу. У двери русоволосый обернулся:

– Запомним тебя, смерд. Школа большая. Всякое случается.

– Запоминайте, – ответил я равнодушно. – Только без дёгтя, пожалуйста.

Дверь хлопнула за ними.

Я повернулся к окружающим.

Полпалаты смотрели на меня. Один из парней – купеческий сын – негромко присвистнул:

– Ловко. Без драки – и они ушли.

Другой, постарше, со шрамом на щеке, покачал головой:

– Глупо. Теперь они тебя запомнят. А у них – отцы в Думе.

Я пожал плечами:

– Драться с ними – глупее. Синяк заживёт. А память о том, что тебя побил «смерд» – останется.

Я посмотрел на Кузьму. Тот всё ещё сидел на корточках, прижимая колесо к груди. Смотрел на меня снизу вверх – с недоверием, с осторожностью. Лицо худое, скулы выпирают. Руки в мозолях. Глаза умные, настороженные.

«В офисе я бы просто пожаловался HR, – подумал я. – Здесь HR нет. Здесь – или бей первым, или будь умнее. Они меня запомнили. Хорошо. Пусть запомнят как того, кто не даёт повода для жалоб наверх, но всегда найдёт формальную причину их уничтожить».

– Зачем помог? – спросил Кузьма тихо. – Все здесь или бьют, или хотят что-то взамен.

Я присел на корточки рядом с ним:

– Потому что мне нужен механик. Умный. Которого здесь считают дураком.

Кузьма усмехнулся – горько:

– Тогда ты нашёл. Только я никому не нужен. У меня нет денег, связей, имени. Даже отца нет – умер три года назад. Меня дразнят Механиком, а я даже толком не знаю, что это значит.

– Это значит, что ты мастер. Ты можешь создавать устройства – их называют механизмы. У тебя есть руки, которые могут делать то, чего не могут другие, – сказал я, глядя на колесо. – Этого достаточно.

Кузьма моргнул, словно не ожидал такого ответа. Потом медленно протянул мне колесо:

– Хочешь посмотреть?

Я взял его осторожно.

Колесо было лёгким, но крепким. Дерево гладко отполировано. Обод идеально круглый. Лопасти стояли не перпендикулярно, а под углом – градусов тридцать. Словно их нарочно скосили.

– Зачем криво прибил? – спросил я. – Ошибка?

Кузьма оживился:

– Да не ошибка! Я три года образцы ломал, пока дошёл. Смотрел, как рыба в заводях ходит – она хвостом не бьёт, а вильнет слегка – и скользит. Плавно. Без рывков. Потом у старика-колесника подсмотрел, как он спицы в обод вгоняет: не прямо, а с уклоном, чтоб колесо крепче было. Сложил одно с другим. Иван Васильевич сказал: бред, против законов. А оно работает!

Он запустил колесо – крутнул пальцами.

Колесо завертелось.

Бесшумно. Ровно. Без вибрации. Лопасти резали воздух мягко, плавно.

Я смотрел на это и чувствовал, как что-то щёлкает в голове – память Глеба, инженерное образование.

«Винт переменного шага, – подумал Глеб. – Он интуитивно нашёл способ убрать кавитацию и вибрацию. Без формул, просто наблюдая за природой. Это гениально».

– Равномерный ход, – сказал я вслух. – Без ударов. Без тряски. Это умно, механик. Очень умно.

Кузьма замер:

– Ты… ты правда так думаешь? Ты не смеёшься?

– Не смеюсь, – сказал я. – Я видел достаточно устройств, чтобы понять: то, что ты сделал – это не игрушка. Это решение, над которым бьются лучшие мастера.

Кузьма шумно выдохнул. Плечи его расслабились.

– Вот только… – Он коснулся колеса. – Это колесо работает тихо. А когда я делаю настоящую величину – всё равно трясется. Слабо, но трясется. Я не знаю, как убрать тряску до конца.

– Все дело не в основах, – перебил я. – а в размере. Когда увеличиваешь размер, увеличиваются силы. Нагрузки. То, что работает в малом, не всегда работает в большом. Нужно попробовать сделать из чего-то другого. Или по-другому крепить.

Я замолчал. Кузьма смотрел на меня широко раскрытыми глазами:

– Ты… ты тоже механик? Откуда ты это знаешь?

«Из другой жизни, – хотел ответить я. – Из мира, где такие колёса называются винтами, и их делают из стали».

Но вслух сказал:

– Мой отец был кормчим. Я вырос на реке. Видел много механизмов – мельницы, водяные колёса, шлюзы.

Кузьма медленно кивнул. Потом протянул руку:

– Кузьма. Кузьма Шестопёр. Второй год здесь мучаюсь.

Я пожал его руку – жилистую, в мозолях, сильную:

– Мирон Заречный. Первый день.

– Плохое место выбрал, – сказал Кузьма. – Волостная школа – это яма. Кто сильнее, умнее или богаче – тот выживает. Остальных ломают.

– Знаю, – ответил я. – Видел красный крест напротив моей фамилии. Меня уже вычеркнули.

Кузьма побледнел:

– Красный крест? Ты уверен?

– Уверен.

Кузьма покачал головой:

– Тогда… тогда тебя попытаются срезать на Испытании Водой. Дадут гнилую лодку, отправят на самый тяжёлый участок реки.

– Когда? – спросил я.

– Завтра. На рассвете. Сразу после Смотра.

Я кивнул.

«Значит, у меня есть ночь, – подумал я. – Ночь, чтобы подготовиться».

Я встал:

– Спасибо за предупреждение, Кузьма.

– Ты… ты правда думаешь попробовать? – В голосе Кузьмы было недоверие.

– Попробую, – ответил я. – У меня нет выбора. Если я сейчас уйду, я вернусь домой с пустыми руками. А дома меня ждут люди, которые рассчитывают на меня.

Кузьма молчал, разглядывая меня. Потом кивнул:

– Ладно. Тогда… тогда я покажу тебе место испытания. Хотя бы издалека. Чтобы ты знал, что там.

– Покажешь? – Я посмотрел на него удивлённо. – Зачем?

Кузьма пожал плечами:

– Ты первый за два года, кто не назвал меня дураком. Кто посмотрел на моё колесо и понял, что я делаю. Это дорогого стоит.

Я протянул ему руку – как жест благодарности:

– Тогда пошли. Времени мало.

Глава 3

Кузьма спрятал колесо под нары и встал.

Мы вышли из Общей Палаты вдвоём.

За окнами уже начинало темнеть. Солнце клонилось к горизонту, окрашивая воду в тревожный медный цвет.

Кузьма привёл меня на дальний край Острова – туда, где каменная стена обрывалась, переходя в деревянный частокол. Здесь было тихо. Только плеск волн о сваи причала да скрип цепей, на которых покачивались учебные лодки.

Место завтрашних испытаний располагалось в протоке между Каменным Островом и материковым берегом – узкой, но быстрой. Течение здесь было злым: вода шла тёмными упругими валами, сбиваясь в водовороты у свай и камней. Посреди протоки торчали столбы с красными флажками – маркеры водного пути.

– Вот здесь, – Кузьма кивнул на ближайшую лодку, привязанную к причалу. – Тебе дадут такую. Или похуже.

Я присмотрелся.

Лодка была старая – борта почерневшие, днище покрыто наростами водорослей. Вёсла короткие, с трещинами. Уключины ржавые. Но главное – она сидела в воде слишком низко, явно набирая воду через щели.

– Течь? – спросил я.

– Да, – подтвердил Кузьма. – Для тех, от кого хотят избавиться, они выбирают самые гнилые. Говорят – чтобы испытать умение. На самом деле – чтобы ты не прошёл. Два года назад один парень перевернулся. Чуть не утонул. Его вытащили, но отчислили в тот же день.

Я смотрел на воду, на флажки, на изгиб протоки. Прикидывал расстояние, скорость течения, точки маневрирования.

«Классическая река-убийца, – подумал Глеб. – Узкая протока, сильное течение, препятствия. Если грести против течения в лоб – выдохнешься за пять минут. Если пытаться держать центр – вынесет на сваи. Нужен другой подход».

Я обернулся к Кузьме:

– А правила? Что именно нужно сделать?

Кузьма почесал затылок:

– Пройти путь от начала до конца. Начало – здесь, у причала. Конец – там, за поворотом, у красного столба с колоколом. Расстояние – может, полверсты. Время не ограничено, но… Если будешь грести слишком долго, они скажут, что ты слабак. А если слишком быстро попрёшь – сядешь на мель или врежешься в сваи.

– Понятно, – сказал я. – А проверяют что-то ещё?

– Проверяют умение грести, держать направление. Прохождение препятствий. – Кузьма пожал плечами. – Но это всё отговорки. Настоящее испытание – выжить. Если выжил и дошёл – значит, годен. Если утонул или сдался – значит, место не для тебя.

Я кивнул.

«Значит, главное – не скорость, а результат. Дойти. Любой ценой».

Я прошёл ближе к воде, присел на корточки у самого края причала. Деревянные доски были мокрыми, скользкими. Вода плескалась внизу – чёрная, холодная.

– Что делаешь? – спросил Кузьма настороженно.

– Слушаю реку, – ответил я. – Помолчи.

Кузьма замолчал.

Я погрузил руку в воду. Холод обжёг кожу мгновенно – острый, пронзительный. Пальцы онемели за секунду. Вода была ледяной.

Я закрыл глаза.

Заглушил звуки вокруг. Сфокусировался только на ощущениях от руки.

Сначала был только холод. Пульсирующий, нарастающий. Потом – давление. Вода била в ладонь, толкала её. Течение было сильным, упругим, живым.

Я углубился дальше.

«Покажи мне, – подумал я, обращаясь к Дару. – Покажи мне путь».

Боль пришла мгновенно.

Острая, как раскалённая спица, вонзившаяся в основание черепа. Пульсирующая, расходящаяся волнами к вискам. Я стиснул зубы, не давая себе вскрикнуть. Дышал через нос – глубоко, медленно.

И мир изменился.

Вода перестала быть просто водой.

Она стала звуком – низким, гулким, тянущим. Чёрным шёлком стали, который резал, тянул, вёл куда-то вниз.

Я не видел карту дна – контакт был слишком локальным. Но я чувствовал главную струю. Чувствовал её направление, силу, характер. Она шла по центру протоки, разгоняясь к повороту, потом резко сбиваясь влево, к материковому берегу. Там был водоворот – я чувствовал его как тёмное, засасывающее пятно.

А ещё я чувствовал боковые течения. Вдоль правого берега, у стены Острова, вода шла медленнее. Там течение было слабым. Это была мёртвая зона – место, где можно было передохнуть.

«Вот оно, – понял я. – Все гребут против главной струи, пытаясь пройти центром. Но главная струя слишком сильная. Она выматывает. Она убивает. А вдоль берега… вдоль берега можно идти медленно, но верно. Используя слабое течение. Экономя силы».

Боль в голове взорвалась с новой силой. В ушах зазвенело. Я почувствовал, как начинает кружиться голова.

«Хватит, – приказал я себе. – Ещё секунда – и я упаду в воду».

Я резко выдернул руку из воды.

Холодный воздух обжёг мокрую кожу. Я тяжело дышал, растирая онемевшие пальцы. Они были белыми, бескровными. Чувствительность возвращалась медленно, болезненно – сначала покалывание, потом жжение.

Боль в голове не ушла. Пульсировала где-то глубоко, за глазами. В висках давило. Звон в ушах стих, но не исчез совсем.

И жажда.

Внезапная, дикая жажда. Горло пересохло мгновенно.

«Цена, – констатировал я, массируя виски. – Каждый раз, когда я использую Дар, я плачу за это. Боль. Жажда. Истощение».

– Ты… ты чего там делал? – Голос Кузьмы был встревоженным. – У тебя лицо белое, как у покойника.

Я поднял голову. Кузьма стоял в двух шагах, глядя на меня с опаской.

– Изучал воду, – ответил я, поднимаясь на ноги. Ноги были ватными, но держали. – Нужно знать, куда она течёт, где сильнее, где слабее.

– И что, это можно понять рукой в воде? – В голосе Кузьмы был скептицизм, но не насмешка.

– Можно, – сказал я уклончиво. – Если умеешь слушать.

Кузьма нахмурился, но спорить не стал.

Я потер руки. Пальцы всё ещё побаливали, но это было терпимо.

– Слушай, – сказал Кузьма после паузы. – Ты правда думаешь, что пройдёшь завтра? Они дадут тебе лодку с дырой. Я смотрю, они руль подпилили, видишь?

Я осмотрел руль и увидел тонкую линию спила.

– Руль мне не нужен, – ответил я, глядя на воду.

– Как это не нужен⁈ – Кузьма уставился на меня. – Он же сломается. Ты на вёслах пойдёшь?

– Нет, – сказал я. – Я пойду по течению. Не против него, а вместе с ним.

– По течению? – Кузьма покачал головой. – Но тогда тебя вынесет на камни. Ты ж не удержишь направление без руля.

– Удержу, – сказал я. – Есть боковое течение вдоль правого берега. Слабое. Оно меня понесёт мимо камней. Мне нужно только попасть в него и держаться там.

Кузьма молчал. Потом медленно кивнул:

– Ты… ты и правда видел это? Боковое течение?

– Видел, – подтвердил я. – Точнее, почувствовал. У меня есть такой Дар.

Кузьма присвистнул тихо:

– Дар? Тогда, может, у тебя и правда есть надежда.

Мы постояли ещё немного. Солнце уже почти скрылось за горизонтом, окрасив небо в тревожный красно-серый цвет. Вода потемнела, стала почти чёрной. Флажки на столбах трепались на ветру.

– Пошли, – сказал Кузьма. – Скоро ужин. Если опоздаем – останемся голодными.

Я кивнул и пошёл за ним.

Но у самого выхода с причала я обернулся ещё раз – последний взгляд на протоку, на флажки, на воду.

«Завтра, – подумал я. – Завтра ты поможешь мне».

Боль в висках пульсировала, напоминая о цене, которую я уже заплатил.

«И заплачу ещё, – добавил я мысленно. – Если придётся. Потому что у меня нет пути назад».

Мы вернулись в Общую Палату как раз к ужину. Стол был накрыт – деревянные миски с жидкой похлёбкой, ломти чёрного хлеба, кувшин с квасом. Запах был скудным, но голод взял своё.

Я сел на лавку рядом с Кузьмой, взял миску. Похлёбка была пресной, почти безвкусной – вода с крупой и какими-то овощами. Но она была горячей.

Ел молча. Вокруг шумели – кто-то рассказывал байку, кто-то ругался. Я не вмешивался. Просто ел, восполняя силы.

Кузьма сидел рядом, ковыряя ложкой в миске. Ел мало, больше думал.

– Слушай, – сказал он тихо. – Если завтра… если что-то пойдёт не так… беги. Просто беги. Школа – не место, за которое стоит умирать.

Я посмотрел на него:

– А ты? Ты здесь второй год. Почему не убежал?

Кузьма усмехнулся горько:

– Мне некуда бежать. Дома нет. Отец умер, мать следом. Остался только дядя, который отдал меня сюда, чтобы не кормить лишний рот. Если я вернусь – он меня не примет. Здесь хоть кормят. И хоть что-то можно делать руками. – Он посмотрел на свои ладони, покрытые мозолями. – А у тебя, я так понимаю, есть куда возвращаться?

– Есть, – подтвердил я. – Мать. Артель. Люди, которые рассчитывают на меня.

– Тогда беги, если что, – повторил Кузьма. – Живой нужнее, чем мёртвый герой.

Я допил похлёбку:

– Не собираюсь умирать. И бежать тоже. Я пройду их испытание. А потом получу Печать Ловца. И тогда вернусь домой не с пустыми руками. А с Печатью, которая изменит всё.

Кузьма посмотрел на меня долгим взглядом. Потом кивнул:

– Верю. Не знаю почему, но верю.

После ужина народ начал расползаться по нарам. Кто-то сразу завалился спать – завтра подъём на рассвете. Кто-то ещё сидел у стола, играя в кости или болтая вполголоса.

Я забрался на свои нары – верхний ярус, у дальней стены. Мешок использовал как подушку, укрылся кафтаном. Было прохладно. Через маленькое окошко пробивался лунный свет – бледный, серебристый.

Я лежал и смотрел в потолок – на закопчённые балки, на паутину в углах.

Думал о завтрашнем дне.

О воде, которая попытается меня убить.

О дьяке, который поставил красный крест напротив моего имени.

О Савве Авинове.

«Они думают, что я слабак, – думал я, чувствуя, как усталость начинает одолевать. – Деревенский парень, который не справится. Который утонет или сдастся».

Я закрыл глаза.

«Но они не знают, кто я на самом деле. Они видят Мирона – шестнадцатилетнего рыбака. Но внутри меня – Глеб. Тридцатилетний мужик, который выиграл турнир „Сутки на воде“. Который провёл АН-124 через три часа. Который обыграл норвежцев».

Боль в висках всё ещё пульсировала – слабо, но настойчиво.

«Завтра я заплачу эту цену снова, – подумал я, проваливаясь в сон. – И снова. Столько раз, сколько потребуется. Потому что у меня нет выбора».

Последняя мысль перед сном была чёткой, холодной:

«Руль мне не нужен. Бороться с этой струёй – всё равно что голыми руками останавливать жернов. Её нельзя победить. Её можно использовать. Пусть Савва готовит свои ловушки. Я буду не плыть против реки. Я буду плыть вместе с ней».

Боль в висках всё ещё была, но уже терпимой. Руки ныли, но слушались. Усталость накрывала волной – тяжёлой, тёплой, убаюкивающей.

«Завтра, – думал я, проваливаясь в сон. – Завтра я покажу им. Покажу, что красный крест в книге – это не приговор. Это вызов. И я его принимаю».

Последнее, что я увидел перед тем, как уснуть – лунный свет, пробивающийся через маленькое окошко. Он падал на пол длинной серебристой полосой, как путь на воде.

Как путь, который я увижу завтра.

Путь, который приведёт меня к победе.

Или к смерти.

Но я уже сделал выбор.

И пути назад не было.