Текст книги "Хороший остров 2 (СИ)"
Автор книги: Александр Лиманский
Жанры:
Бытовое фэнтези
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 16 страниц)
Глава 9
Улыбался он долго, и я успел подумать, что сейчас он скажет «ну, просто чем-нибудь» и все засмеются. Так у Севы обычно и выходило.
Но Сева встал и, отряхнув колени, вытащил из огня головню потолще.
– Пойдёмте, – позвал он. – Я покажу. Только это там, у колпака. Ну, в общем, лучше один раз увидеть.
Леонид хмыкнул и подвинулся на бревне, чтобы смотреть нам вслед. Остальные смотрели тоже, но с места никто не встал. Только Чебу потянулся у Димы с колен за головнёй Севы, и Дима поймал его за шерсть и усадил обратно. День был длинный, и на ногах держались одни мы с Севой.
Колпак стоял там же, где и все эти дни, на трёх камнях в стороне от общего огня. Сева держал под ним свои угли. Сейчас они почти прогорели, и колпак был пустой: соль кончилась ещё днём, и новой воды Сева пока не наливал.
Он присел за дальний камень и посветил туда головнёй.
За камнем на плоском сухом месте лежали в ряд серые комки размером со сливу. Я сел на корточки рядом. Одни комки были тусклые и рыхлые, а другие тёмные и блестели, и было похоже, что лепили их из разного.
– Это что? – спросил я.
– Смола с деревьев тут, вокруг лагеря, – Сева опять начал краснеть, и это было видно даже при головне. – Она по коре течёт, где ветка обломана, там её много. Я соль когда выпаривал, мне скучно было: сидишь целый день, смотришь на воду, а она не убывает. Ну я и стал смолу катать, а потом мешать с чем попало.
Крайний комок раскрошился у меня в пальцах, едва я его взял, и на ладонь просыпался песок.
– Это с песком, – пояснил Сева. – С песком плохо, она его не связывает. А вот этот с золой.
Второй комок был твёрдый. Я надавил на него ногтем, и он соскользнул.
– Её горячей надо мешать, – заторопился Сева. – Пока горячая, она течёт, как мёд, а остынет, и всё, камень. Я руки потом два дня песком оттирал. А последний я с углём делал. Угля надо натолочь мелко, и тогда он ещё твёрже. Я его об камень стукнул, и камню ничего, и ему ничего.
Для проверки я стукнул угольным комком о колпак. Колпак звякнул, а комок остался целым.
Выходило, что закрыть Кольцо было чем, и всё это лежало за камнем у колпака. А я ходил мимо по нескольку раз на дню и ни разу туда не заглянул.
– Откуда ты знаешь про золу и уголь? – спросил я.
– Ну, это же как пломба, – Сева пожал плечами. – Я учился на стоматолога, только на втором курсе, вы не думайте, я ещё ничего такого не умею. Но пломбу ставить нам объясняли. Там всегда что-то сыпучее и что-то, что его склеит, наполнитель и связка называется. Я и подумал: зола сыпучая, смола клеит. Вот.
Значит, наш двадцатилетний Сева учится на зубного врача и всё это время молчал.
– Сева, – сказал я, – помнишь, мы пришли от шлюпки, и я сказал, что заделать её нечем?
– Помню.
– Ты тогда уже это катал?
Сева посмотрел на комки, потом на меня.
– Ну, тогда ещё нет. Тогда я только первый раз смолу на дереве увидел, а катать стал уже потом, когда соль. Только вы же при всех сказали «нечем». Я подумал, что, может, вы знаете что-то, а я не знаю. И потом, я ещё не знал, получится или нет, а если не получится, то смеяться будут. Надо мной всегда смеются, когда я «подумал».
Он сказал это без обиды, просто как факт.
– Я ошибся, было чем, – признал я. – А смеяться тут никто не будет: толковее за весь вечер никто ничего не придумал.
Сева покраснел уже до ушей и уставился в угли.
Я взял угольный комок и пошёл обратно к огню. Сева шёл за мной с головнёй и молчал, только уже не так виновато, как в Кольце.
У огня я положил комок на бревно рядом с Леонидом.
– Это что, какашка? – спросил Леонид.
– Это смола с углём, Сева сделал, – ответил я. – Попробуй раздави.
Леонид в кулаке сжал комок, потом сильнее и посмотрел на Севу уже с интересом.
– Ни фига себе, – протянул он. – Это ты из чего?
Сева стал объяснять про пломбы и, сбившись, начал заново. Его слушали. Женя даже наклонился, чтобы лучше слышать, и пару раз кивнул, как на уроке, когда ученик отвечает правильно.
Первой сообразила Аня.
– Подождите, – перебила она. – Если она так держит, то ей же можно шлюпку заделать! Сева, ты чего молчал? У нас шлюпка лежит за мысом, а ты тут комки катаешь!
У огня сразу зашумели.
– А до Мадагаскара на ней сколько, неделя или две? – спросила Зоя. – Я бы пошла, правда. Сидеть тут и ждать я больше не могу.
– Куда ты пойдёшь, – сказала Рита. – На голодный желудок я никуда не поплыву и тебя не пущу. Две недели в лодке, а есть что? Один ящер на всех, и тот ещё сырой. Сначала еду запасти, потом про лодку думать.
Я сам вблизи видел шлюпку. Днище у неё было в трещинах от носа до кормы, и хватит ли на такое смолы, я не знал. Спорить об этом сейчас не было смысла: корни были ближе, за ручьём, и сегодня уже тянули Диму.
– Шлюпкой займёмся потом, а сначала Кольцо, – сказал я. – Завтра днём Сева у огня разогреет смолу, и мы зальём одну дыру. Тогда и посмотрим, полезет корень или нет. Не полезет, значит, работает, а полезет, будем думать дальше.
– А костры? – спросил Святослав.
– Костров у стен не будет, мы это уже решили, – ответил я. – Возьмём только головню на время работы.
Святослав кивнул. Аня хотела что-то сказать про шлюпку, но посмотрела на меня и не сказала.
– Теперь по ночи, – продолжил я. – У пленного двое с огнём, как вчера: первую половину сидят Женя с Кирой, вторую мы с Севой. На входе до полуночи стоит Зоя, потом её сменит Стас. Леонид у ямы, остальные спать.
Никто не спорил. Даже Леонид встал и пошёл к яме без обычного «а чего опять я».
Меня разбудили за полночь. Женя осторожно тронул меня за плечо, двумя пальцами, будто боялся, что я спросонья ударю.
– Твоя смена, – прошептал он. – Всё тихо. Он не спит, но сидит тихо. Кира пошла ложиться.
Сева уже сидел у огня возле стойки и подкладывал ветку. Я сел с другой стороны, так, чтобы видеть пленного и вход.
Левую руку Инна замотала до локтя, и теперь рука лежала у меня на колене, как чужая колбаса в бинтах. Я держал её подальше от огня: мочить её было нельзя, а греть, наверное, тоже не стоило.
Я не стал есть личинки. У огня от ночного зрения одна морока: глаза видят далеко, а головня рядом бьёт по ним так, что потом минуту ничего не разберёшь. Да и личинок в пакете осталось совсем мало. Пусть лежат до вылазки.
Моргуны устроились на ветке над костром и не шевелились. Днём они сидели на камне у промоины, а ночью перебирались сюда, ближе к теплу. Кто их этому научил, я не знал. Может, никто, и им просто нравилось греть пузо.
Пленный сидел у стойки, привязанный за руки за спиной. Голову он опустил, но я видел, что глаза у него открыты: в них отражался огонь.
Сева покосился на него и придвинулся ко мне.
– Андрей, а он вообще спит? Я сколько его вижу, он всё время вот так смотрит, – прошептал он.
– Спит, наверное, когда мы не смотрим.
– А если он не немой? Валера говорит, что немой, а Леонид говорит, что придуривается. Я вот думаю, если бы я был немой, я бы хоть мычал больше. А он даже не мычит. Ну, в общем, странно.
Я промолчал. Немой он или нет, гадать можно было до утра.
Мы сидели долго. Сева дважды клевал носом и, проснувшись сам, каждый раз виновато смотрел на меня. Я делал вид, что не заметил: парню двадцать лет, а он весь день рубил жерди и потом ещё полвечера объяснял лагерю про пломбы.
Под утро пленный шевельнулся.
Он повёл плечом, чуть-чуть, а потом ещё раз. Я смотрел на огонь, а краем глаза видел, как его спина медленно ходит вдоль стойки вверх и вниз, на ладонь, не больше. Для того чтобы почесаться, он возился слишком долго.
Я подождал, пока он сделает так ещё несколько раз, и встал.
Пленный сразу замер.
Я обошёл стойку и присел у него за спиной. Сева проснулся окончательно и вытаращил глаза.
Верёвка Киры шла вокруг стойки и вокруг его запястий. Там, где она касалась дерева, она была светлее, чем везде, и мохнатая. Я провёл по этому месту пальцем правой руки. Волокна торчали в разные стороны, и несколько уже лопнуло.
Стас ставил стойку из жерди, с которой не снимали кору, и на коре с этой стороны остался нарост. Об него пленный, наверное, и тёр верёвку, когда видел, что караул клюёт носом.
Сева, когда я на него посмотрел, стал белый.
– Я не спал, – выдавил он. – То есть спал, немного. Андрей, я не видел.
– Я тоже не сразу увидел, – ответил я. – Иди сюда. Будешь моими руками.
– Будить? – прошептал Сева. – Хотя бы Леонида, он у ямы, рядом. Андрей, это же я проспал, пусть хоть…
– Никого не будить, – ответил я. – Если поднять всех из-за мохнатой верёвки, к утру никто не выспится, а вечером я всех снова поставлю на посты. Верёвка целая, он на месте. Переложим вдвоём.
Сева держал узел, а я одной правой рукой перекладывал витки. Мы не отвязывали пленного совсем, только по очереди переводили каждый виток на гладкую сторону жерди, где кора давно вытерлась о плечи караульных. Потёртое место я сдвинул ниже, к его ладоням, чтобы он не мог тереть его о дерево.
Левая рука под бинтом ныла, напоминая, что Инна была права. Я велел руке не мешать.
Пленный всё это время сидел смирно: руки не напрягал и даже головы не поворачивал. Только когда я вернулся на своё место, к огню, он спокойно поднял глаза и посмотрел на меня. Злости в этом взгляде не было: он просто меня запоминал.
Ну, посмотрим.
Святослав пришёл на смену, когда над лесом посветлело. Он шёл, опираясь на палку, и уже на ходу посмотрел на пленного, потом на меня.
– Что-нибудь было? – спросил он.
– Тёр верёвку о кору, – ответил я. – Я перевязал. Святослав, вы сегодня при нём весь день, по графику. Смотрите на руки. На лицо не смотрите, по лицу он вам ничего не покажет. А по рукам видно, когда он работает.
Святослав внимательно оглядел пленного, от головы до связанных рук.
– Понял, молодой человек, смотреть на руки, – отозвался он. – Это вы верно говорите: за лицом он следит, а за руками, может, и не уследит. Вы его ночью одной рукой перевязывали?
– Сева держал узел.
– Тогда покажите мне, как лежат витки, пока вы здесь. Мне надо знать, что я сторожу.
Он сел на своё место и положил палку себе на колени.
Рита взяла ящера на себя, едва рассвело.
Она разделала его на плоском камне у огня ножом для масла, который ей отдал Валера, и разложила куски на углях. Ящер был мелкий, мельче того, что Леонид приволок со старого берега, но пах так, что лагерь проснулся сам, без свистка.
Проверять его никто не стал. Такого же мы уже ели, а Женя тогда отсидел свои восемь часов и наутро был здоровее всех. Рита помнила это лучше меня.
– Голову и хвост я сварю Чебу, он сырое не ест, – решила она. – Половину делю на всех, Андрей, только на всех выходит по куску на два укуса, а остальное повешу в дым. Валере с Аней я оставлю побольше, им идти.
– Не надо, – Валера уже обувался. – Мы в дороге найдём.
– Что ты найдёшь? – Рита даже нож опустила. – Ты вчера целый день ходил и нашёл одного ящера. Возьми, я сказала. Аня, скажи ему.
– Валера, возьми, – послушно сказала Аня.
Валера посмотрел на неё, потом на жену и взял.
Он обувался в ботинки пленного. Они теперь были общие и доставались тому, кто уходит из лагеря дальше всех. Пленный со своего места у стойки смотрел, как Валера затягивает шнурки, и лицо у него при этом не менялось.
Дима сидел у огня с перевязанной ногой и держал варёную голову ящера на ладони. Чебу откусывал по кусочку, прижмурившись, и после каждого смотрел на Диму, будет ли ещё. Он у нас так и не стал есть сырое, только варёное и свои красные ягоды с куста у промоины.
Сева с утра уже был у колпака. Он сходил к морю с канистрой и, налив в колпак воды, разжигал под ним угли от общего огня. Соли у нас не было со вчерашнего дня, а без соли мясо долго не пролежит. За камнем лежали его комки, и Сева нет-нет да поглядывал на них, будто проверял, на месте ли.
Валера с Аней собрались быстро: он взял лук со стрелами, а она острогу.
– Куда пойдёте? – спросил я.
– Туда же, по берегу, – Валера махнул рукой. – Вчера прошли один берег и повернули, до темноты не успевали. Сегодня пойдём дальше, посмотрим, что там.
– До сумерек назад, – отрезал я. – Это не просьба. Если к закату вас нет, я иду искать, и мне это совсем не понравится, потому что тогда в лагере никого не останется, кто стреляет.
– До сумерек так до сумерек, – Валера ухмыльнулся, но кивнул. – Я по солнцу хожу, Андрей, не по часам. Солнце к закату пойдёт, мы повернём к лагерю, где бы ни были. Своих я в лесу не терял.
– Вернёмся, – поддела Аня. – Мы не потеряшки, Андрей.
Она сказала это легко, с подначкой, и я не стал отвечать. Слово было моё: я сам так говорил о пропавших, и они, видно, его подцепили от меня.
Сам я с ними не пошёл. Пока пленный у нас, я из лагеря не хожу на вылазки: военных двое, и второй на свободе. Если он придёт за своим, лучше, чтобы я был здесь. В Кольцо за ручей ходить можно, потому что оно рядом.
Валера с Аней ушли вдоль ручья к морю. Я смотрел им вслед, пока они не скрылись за кустами.
Потом пришла Инна.
– Руку, – сказала она.
Я дал ей руку. Она размотала бинт, оглядев и понюхав ладонь, замотала снова, туже.
– Три дня, Андрей, – напомнила она, не поднимая головы. – Я говорю это второй раз и скажу ещё. Тут не просто ожог. Там, где ты кожу содрал, сейчас всё мокнет. Если ты туда занесёшь грязь, у тебя будет то же, что у Филиппа на затылке, а Филиппа мы вытащили с трудом.
– Я сегодня ничего не трогал, – сказал я.
– Ты в Кольцо идёшь, – возразила она. – Я слышала. Ты там будешь держать головню.
– Головню будет держать Леонид.
Инна завязала узел и посмотрела на меня.
– Посмотрим, – протянула она.
Мы вошли в кольцо, когда солнце поднялось над лесом.
Со мной пошли Сева со Стасом, а охраной Женя с Зубочисткой и Леонид с топором и головнёй. Зубочистку Леонид ещё вчера вечером отдал Жене: у него самого были дубина и топор, а третье в две руки не возьмёшь. Стас набрал в ручье камней и тащил их в рюкзаке Жени, а Сева нёс крышку от контейнера, и на ней лежали его комки и горка угля. Уголь он с утра, пока грелась вода, натолок камнем и теперь прикрывал его ладонью от ветра.
Ещё на рассвете Сева сходил по кустам вокруг лагеря и наковырял щепкой свежей смолы. Набралось немного, на пару горстей. Смола была светлая и липкая и пахла так, что на подходе к Кольцу Леонид потянул носом в сторону Севы.
– Ёлкой, – хмыкнул он. – Ты ёлкой пахнешь, студент.
– Это не ёлка, – обиделся Сева. – Тут ёлок нет.
– Тогда тем, что тут вместо ёлки, – отмахнулся Леонид.
Ручей мы перешли по камням выше запруды и поднялись по тропе к бугру. Стены из великанов стояли там же, где вчера, и я зачем-то проверил это глазами, будто деревья могли уйти.
У прохода было пусто. Жерди, которые вчера бросил Сева, лежали кучей на траве. Костёр бригады прогорел, и Леонид раздул от головни новый костерок на голой земле у входа.
Внутрь мы пошли с огнём.
Дыру, в которую затянуло Диму, я нашёл сразу: мох вокруг неё был содран, а на траве остались следы от наших ног и Диминых пяток. Дыра уходила наискосок под ствол, и нога взрослого пролезла бы в неё до колена.
– Не эту, – сказал я. – Эту потом, сначала маленькую.
– А чего тянуть? – Леонид качнул головнёй в сторону дыры. – Она Диму тянула, её и затыкай. Залил, и дело.
– В неё уйдёт вся смола, которую Сева наскрёб, – ответил я. – Если не удержит, мы останемся ни с чем и ничего не узнаем. А на маленькую хватит горсти, и видно будет то же самое. Увидим, что держит, тогда и эту.
Маленькую дыру с кулак мы нашли под мхом у соседнего ствола, шагах в пяти. Леонид содрал топором мох, а я посветил туда головнёй.
В дыре было сыро. Корней видно не было, но вчера их тоже не было видно, пока Дима не сел у стены.
– Стас, – позвал я. – Забей её камнями до самого края, чтобы смоле было на что лечь.
Стас вытряхнул камни из рюкзака на траву и стал их перебирать. Каждый камень он вертел в пальцах и только потом клал в дыру, подбивая ребром ладони. Он работал молча, и я видел, что ему это нравится. Первый раз за эти дни ему досталось дело по его части.
Женя стоял над ним с Зубочисткой и смотрел на соседние дыры, а Леонид держал головню у самой земли и водил ей из стороны в сторону. Корни не показывались.
Сева тем временем положил на угли маленького костра плоский камень, найденный у прохода, и стал греть на нём смолу. Смола долго не текла и только пузырилась, а Сева помешивал её палочкой и подсыпал уголь по щепотке.
– Сколько угля? – спросил Женя.
– Пока не станет как тесто, – ответил Сева. – На глаз, я не считал, вы не думайте. Когда жидко, она потом трескается, а когда густо, не льётся.
Когда смесь стала густой и тёмной, Сева снял камень палкой и, держа его через лист лопуха, быстро понёс внутрь. Смесь дымилась.
– Лей по краю, между камнями и деревом, – сказал я.
Сева лил медленно, высунув язык. Смесь затекала в щели между камнями и прямо на глазах сверху покрывалась серой коркой. Когда камень опустел, на месте дыры осталась заплата в буграх и наплывах.
– Красота, – одобрил Леонид.
– Она ещё не застыла внутри, – испуганно сказал Сева. – Не трогайте её, пожалуйста.
Никто не трогал. Мы сели вокруг, и Леонид, по моему знаку, отвёл головню в сторону, к проходу.
Ждать пришлось долго, и Женя всё это время переминался с ноги на ногу. Солнце в Кольце светило только сверху, через кроны, и на поляне было прохладно. Стас сидел на корточках и смотрел на заплату так, будто ждал, что она сейчас пойдёт трещинами, а Сева рядом грыз ноготь.
Первым корень увидел Женя.
– Андрей, – тихо позвал он. – Вон там, слева.
Глава 10
Из соседней открытой дыры в двух шагах от заплаты лез тонкий бледный корень с палец толщиной. Выбравшись на траву, он полежал и пополз в нашу сторону, а за ним показался второй.
Леонид поднял головню.
– Подожди, – остановил я его. – Не жги.
Корни ползли медленно. Первый дошёл до заплаты и надавил на неё концом. Я видел, как он выгнулся дугой, будто хотел проткнуть серую корку или подлезть под неё.
Корка не поддалась.
Корень ещё немного так постоял и, выпрямившись, отполз назад. Второй тронул заплату концом и сразу повернул обратно.
Оба ушли в свою дыру.
Сева выдохнул так, что у него щёлкнуло в горле.
– Держит, – сказал Стас. – Держит же, Андрей.
– Тонких держит, – согласился я. – А толстый, тот, что Диму держал, от огня не уходил. Что он сделает с заплатой, мы не знаем.
– Тогда давай дождёмся толстого, – предложил Леонид.
– Толстый сам не выйдет, – ответил я. – Ему нужно, чтобы кто-то сел у стены.
Леонид посмотрел на меня и, кажется, понял, о чём я, потому что больше не предлагал.
Стас встал и медленно пошёл вдоль стены, заглядывая под мох у каждого ствола. Он обошёл половину круга и вернулся.
– Дыр много, под каждым стволом, а где и по две, – сказал он. – Смолы, которую Сева принёс, хватило на одну. На все стены её надо столько, что Сева месяц будет по кустам лазить.
– Буду, правда буду, – выпалил Сева. – Там её много, я знаю, где.
– Один не будешь, – перебил я. – В кусты вокруг лагеря ходишь с Кирой, у неё руки ловкие, и с кем-нибудь, у кого копьё. Пусть Кира думает, во что её собирать, чтобы не на крышке носить.
– Камней и угля тоже надо много, – прикинул Стас. – И надо на чём-то это всё таскать.
Он помолчал и посмотрел на жерди, которые лежали у прохода.
– Волокушу надо из двух жердей, а между ними лопух, вы же Леонида на лопухе тащили, – сказал он. – Я сделаю.
Леонид хмыкнул.
– На мне делали, – поправил он. – Я лежал, а они тащили.
– Ну вот, – сказал Стас. – Значит, проверено.
Обратно мы шли с огнём. Леонид нёс головню и топор. Я нёс в правой руке пустую крышку от контейнера, и Инна, если бы видела, сказала бы, что я опять что-то держу.
В лагере про заплату узнали раньше, чем мы дошли до огня. Сева рассказывал про неё всем, кто попадался по дороге, и с каждым разом корень у него давил всё сильнее.
Я оставил его рассказы и со Стасом пошёл к ручью.
Второй топор Стас обещал ещё вчера, а камня под него у нас не было. Первый топор я делал сам, обивкой, и помнил, сколько камня у меня тогда ушло в крошку. Здесь, в ручье, вода обточила камни, и они были мельче и круглее.
Стас ходил по воде у берега и по одному поднимал камни. Он взвешивал каждый на ладони и слушая, стучал им о другой.
– Этот глухой, и этот трещиной пойдёт, – говорил он и бросал камни обратно в воду. Потом стукнул следующим и прислушался. – А вот этот звенит.
Серый плотный камень был с ладонь Стаса длиной и в два пальца толщиной, как раз под топор. Стас вынес его на гальку и протянул мне.
Я взял его правой рукой. Для своего размера камень был тяжёлый, и по ровному боку я понял, что скалываться он должен хорошо.
– Годится, – одобрил я. – Теперь смотри. Бить надо по краю, под углом, и вот этим, круглым. Тогда от края отлетает чешуйка, и кромка становится острее. Если бить по середине, расколешь пополам, и будет два камня вместо топора.
Я сел на гальку и, зажав заготовку между колен, показал, как держать отбойник. Левую руку я отвёл подальше, на весу. Одной правой бить было неудобно: удар выходил косой, и с первого раза у меня отлетел целый кусок края.
– Вот так не надо, – сказал я.
Стас совершенно серьёзно кивнул.
– Дайте я, – попросил он. – Понял, но попробую по-своему, Андрей, у меня рука не та, что у вас. Камень я раньше не бил, зато резал много плитку, а там тот же принцип: надрезать и отломить по линии.
Он забрал у меня заготовку и сел рядом. Каждый удар он примеривал, а после поворачивал камень к свету. Мелкие чешуйки отлетали, и кромка становилась ровнее, чем у меня когда-то вышла на первом топоре.
Пока у Стаса в руках был камень, он ни разу не посмотрел в сторону леса, где мы так и не нашли его Лену. Я сидел рядом и не лез.
У огня Кира плела обвязку для волокуши. Она сидела на доске, подогнув ноги, и у неё на коленях лежал моток белых нитей из той травы, из которой она делала верёвку. Она скручивала нитки в пальцах, не глядя, а сама смотрела на Стаса у ручья и что-то прикидывала.
Я подошёл.
– Кира, Сева вам сказал про смолу?
– Сказал, и не один раз, – ответила Кира. – Мне надо придумать, во что её собирать. К крышке она прилипнет, и потом её не отдерёшь. Я думаю, может, в лист, в тот же лопух, свернуть кульком. А для волокуши нужна обвязка покрепче, на жерди. Её и делаю.
Она снова опустила глаза к ниткам.
Дима сидел на бревне у огня, вытянув перевязанную ногу. Чебу лежал у него в ногах, на тёплой гальке, и спал, закрыв большие глаза. Дима смотрел на него внимательно, будто тот мог убежать.
– Дядя Андрей, – доложил он, когда я проходил мимо. – Я смотрю за ним. Ягоды доел все до одной, а потом лёг. Один раз открыл на меня большой глаз и опять закрыл. А маленькими он не смотрел ни разу, я проверял. Он вообще спит.
– Хорошо, – похвалил я. – Значит, и ему отдых нужен. Смотри дальше.
– А если он во сне начнёт? – спросил Дима. – Он же мне не скажет.
– Во сне не начнёт. А если проснётся и посмотрит маленькими, сразу зови меня, не жди, пока он встанет. Для того ты тут и сидишь.
Дима кивнул и снова уставился на Чебу.
День стоял жаркий. Над промоиной не было ни ветерка, и от гальки шло тепло. Люди двигались медленно, и даже Рита, которая обычно всё делала бегом, сидела в тени шалаша с Миланой на коленях.
Святослав сидел на своём месте у стойки. Он положил палку поперёк колен и опустил голову. Глаза у него были открыты, я проверил, проходя мимо, и он смотрел на руки пленного, как я и просил.
Руки у пленного за спиной не шевелились.
– Андрей! – окликнул меня Стас от ручья и показывая, поднял заготовку. Кромка у неё стала острой и ровной по всей длине.
– Ещё рукоять, – уточнил он. – Вечером зажму его в расщеплённой жерди, как у первого, а сверху залью смолой, чтобы держался.
Он посмотрел на меня, и я впервые за эти дни увидел, как он улыбается.
Он понёс заготовку к огню, а я пошёл к навесу посмотреть на пленного вблизи.
Верёвка была на месте. Я присел за стойкой и правой рукой проверил витки: все лежали на гладкой стороне жерди, туго, как я их ночью и положил. Потёртое место было внизу, у самых его ладоней, и выглядело так же, как утром.
Пленный сидел смирно и дышал ровно. От него пахло потом и вчерашней водой, которой его поила Инна.
– Всё в порядке, – подал голос Святослав. – Я смотрю, молодой человек. Он не шевелится.
– Смотрите, – сказал я.
Я вернулся к огню и сел. Ящер на дыму пах так, что хотелось снять его прямо сейчас, и я отвернулся от него, чтобы не дразнить живот. Живот всё равно заурчал.
Жара к полудню стала совсем тяжёлой. Над огнём воздух дрожал, и даже Моргуны растеклись на своём камне у промоины и лишь изредка приоткрывали по одному глазу.
Стас у ручья строгал жердь под рукоять, а Кира плела. Сева ушёл с Женей в кусты за смолой, и я слышал, как он что-то объясняет, а Женя отвечает ему полными предложениями.
Милана слезла с колен Риты и ушла с камешками в тень у навеса. Там она играла и что-то тихо им говорила. Рита задремала у шалаша, привалившись к доске.
Святослав тоже задремал, а я этого не видел, потому что сидел к навесу боком и смотрел на Стаса у ручья.
На камне у промоины сухо и громко хлопнуло, сразу в несколько голосов.
Я обернулся. Вместо Моргунов на камне лежали серые булыжники.
Пленный стоял.
Верёвка свисала с его правой руки двумя обрывками. Левой он держал Милану, прижав её спиной к себе, и ноги у неё болтались над галькой. Милана не кричала и смотрела на свою руку, в которой остался камешек.
Проснувшись, Святослав вскочил, но нога под ним подломилась, и он упал на колено.
Пленный шагнул от стойки и, глянув на меня, а потом на ручей, пошёл к разрыву в круге камней у воды. Людей наши камни не останавливали, это мы все знали, и он, видимо, тоже.
– Милана! – закричал Стас от ручья и побежал.
– Стас, стой! – крикнул я так, что он встал.
Я поднялся. Пленный шёл быстро и прямо, босиком по гальке, и Милана у него под мышкой качалась при каждом шаге. До ручья ему оставалось совсем немного.
У разрыва стояла Зоя с копьём. Она подняла его, направила на пленного, и он пошёл прямо на неё, держа перед собой Милану.
Зоя попятилась. Копьё у неё в руках ходило вверх и вниз, и колоть ей было некуда: острие смотрело в Милану.
– Андрей! – выкрикнула она. – Андрей, я не могу!
– Не коли, – велел я. – Отойди в сторону.
Зоя отошла, и пленный прошёл мимо неё к воде.
Лагерь уже был на ногах: Рита, проснувшись, вскрикнула, а Ольга схватила Диму. Чебу у него на груди кричал своё «чбу» во весь голос и рвался к ручью, но Дима держал его обеими руками. Команду «Пли» он не дал, да Чебу и не смотрел маленькими глазами: он только кричал и вырывался.
Леонид быстро шёл от ямы с дубиной, наклонив голову, и я понял, что сейчас он кинется.
– Леонид, – сказал я. – Стой.
Он тяжело дыша, остановился в нескольких шагах от меня.
Я вытащил из-за пояса нож военного и протянул ему рукоятью вперёд.
– Подержи, – бросил я. – И пока я не скажу, никто ко мне не подходит, слышишь?
Леонид посмотрел на нож, потом на меня.
– Ты рехнулся, парень, – проговорил он хрипло. – Ты один, с одной рукой.
– Подержи, – повторил я.
Он взял нож.
Я пошёл к ручью, не торопясь.
Бежать за человеком с ребёнком нельзя: он побежит тоже, а бежать ему есть куда. Пленный уже стоял в воде у запруды, по щиколотку, и через плечо оглядывался на меня. За ним, за ручьём, начинался лес и тропа к Кольцу.
Волк, который всё это время лежал на своём месте за камнями у ручья, встал. Он отошёл от воды на несколько шагов, туда, где начиналась трава, сел там и смотрел на пленного.
Я остановился у самой воды.
– Слышишь меня? – спросил я.
Пленный не ответил. Он сделал ещё шаг вглубь, и вода поднялась ему до колен. Здесь, у запруды, ручей был глубже, чем выше по течению, где мы переходили по камням, и круглые камни на дне тут были скользкие. Босиком по таким далеко не уйдёшь, тем более с ребёнком.
– Ты её не удержишь, – сказал я. Я говорил ровно и громко, но не кричал. – Тебе в лес, по тропе вверх, а с ней ты в гору не пойдёшь. Она тяжёлая и будет плакать, а мы пойдём на плач. Без неё ты уйдёшь дальше.
Он смотрел на меня. Лицо у него не менялось.
Милана у него под мышкой тихо заплакала, потом всё громче. Стас у меня за спиной издал какой-то звук, и я, не оборачиваясь, поднял правую руку: стоять.
Я вошёл в воду.
Вода была холодная. Камни под ногами сразу поехали, и я встал шире, медленно перенося вес на каждую ногу, как на льду.
– Стой там, – сказал я ему. – Мне нужна только она.
Пленный отступил ещё. И тут под его босой ногой поехал камень.
Он не упал, но его повело вбок, и ему пришлось взмахнуть свободной рукой. Милана у него под мышкой съехала ниже. Он перехватил её, и в этот момент я был уже рядом.
Правой рукой я взял Милану поперёк живота.
Он со всего маху ударил меня локтем по забинтованной левой руке, и у меня побелело в глазах. Но Милану я не отпустил и тянул на себя, а он держал. Под нами ехали камни.
Потом он опять поскользнулся.
На этот раз он упал на колено, и рука у него разжалась сама. Милана оказалась у меня. Я развернулся и, не глядя, сунул её назад, в чьи-то руки, и это были руки Стаса, потому что он, конечно, не стоял там, где я ему велел.
– Уноси, – выдохнул я.
Стас ушёл с ней на берег.
Пленный поднимался, а держать его мне было нечем: левая рука висела, и я схватил его за ворот правой. Он рванулся, и меня потащило за ним. Сил у этого тела против взрослого мужика никаких не было. Я просто висел на нём, мешая ему встать, а он волок меня по камням к другому берегу.
– Леонид! – крикнул я.
Леонид влетел в воду с дубиной, а следом из кустов прибежал Женя с Зубочисткой. Удар дубины пришёлся пленному по плечу, и тот рухнул в воду. Женя навалился сверху и прижал его к камням. Пленный бился под ним, а Леонид держал его за волосы, чтобы лицо было над водой.
– Живым, – сказал я, отдышавшись. – Леонид, живым.
– Да живой он, живой, – огрызнулся Леонид. – Не захлебнётся, я держу.
Мы втроем вытащили его на гальку, точнее, вдвоём, а я шёл рядом. Пленный кашлял водой и не сопротивлялся. Кира принесла от огня обвязку, которую плела для волокуши.
– Леонид, Женя, свяжите так туго, чтобы кровь перестала идти конечности, но не слишком сильно. Нужно, чтобы он не чувствовал ни рук, не ног, – сказал им, глядя на верёвку, за тем подумал и добавил: – Те, кто будут на посту, проверяйте и периодически расслабляйте узлы, чтобы конечности совсем не отнялись.
Леонид только хмыкнул на это, а Женя посмотрел на меня и кивнул. Затем они туго привязали его так, как я сказал, к стойке. Я смотрел, как они вяжут, и проверил каждый узел правой рукой.
Зоя подошла с копьём и встала рядом.
– Он мимо меня прошёл, в шаге, – выпалила она. – Андрей, я могла его в бок достать, он открытый шёл. Я подняла, а там она, и я опустила.




























