Текст книги "Хороший остров 2 (СИ)"
Автор книги: Александр Лиманский
Жанры:
Бытовое фэнтези
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 16 страниц)
Глава 18
Шею он себе вряд ли сломает. Жердь сломает точно, или ногу, потому что передней ногой телёнок уже залез между нижними жердями, и копыто у него поехало вбок.
Бурёнка подняла голову и низко замычала. Карина вскочила, опрокинув миску.
Я был ближе всех, только по ту сторону загона. Обходить вокруг было долго. Перелезать через жерди одной рукой было тоже долго, да и как.
Я влез наверх по нижней и средней жерди. Встав на верхнюю, я пошёл по ней.
Круглая жердь была скользкой от росы и от стойки к стойке провисала. По такой и с двумя руками ходить опасно, но об этом я тогда не думал. Левая рука висела на перевязи, а правой держаться было не за что.
Пройдя по жерди шагов десять до телёнка, я присел на корточки и, взяв его за ухо, повернул ему голову так, как она вошла. Телёнок выдернул её и, осев на задние ноги, отбежал к матери.
Я выпрямился и только тогда понял, где стою.
Я стоял на мокрой жерди на высоте собственной груди, причём на одной ноге, потому что вторую поджал, когда приседал, и забыл опустить. Держался я ровно и спокойно, будто это был пол в моей прежней квартире. Снизу на меня смотрели Стас с Кариной, а Дима так и застыл с открытым ртом.
Это тело так стоять не умело. Я его знал: на гальке я в нём спотыкался, а на любом подъёме задыхался.
А сейчас я стоял на одной ноге на жерди и даже не качался.
Я спрыгнул с жерди наружу, на траву. Приземлился на обе ноги и даже не присел.
– Стас, бурёнка на вас, – сказал я, уже уходя. – Дима, за мной.
Если это от мяса, то оно держится сколько-то и уходит, как зрение от личинок. А раз уходит, надо успеть посмотреть, что оно умеет, пока не ушло.
Я быстро шёл к навесу, почти бежал, и плечо отзывалось при каждом толчке, но мне было не до плеча. Дима с Чебу бежал рядом.
– Дядя Андрей, что случилось?
Я не ответил.
Инна сидела у навеса и резала старую простыню на полосы для перевязок. Увидев меня, отложила нож.
– Что?
– Смотри на часы и запомни, сколько, – сказал я. – Началось.
Она не стала спрашивать, что началось. Глянула на часы на запястье и встала.
У огня лежало бревно, на котором мы сидели вечерами. Я встал на него. Бревно было толстое, но круглое, и стоять на нём даже на двух ногах обычно было неудобно. Я поднял одну ногу, а потом закрыл глаза.
Я стоял и не качался.
– Андрей, слезь, – сказала Инна очень ровным голосом. – Слезь сейчас же. У тебя плечо.
– Плечо на перевязи, и я им ничего не делаю. Работают одни ноги.
Открыв глаза, я прошёл по бревну до конца и, развернувшись на пятке, вернулся. Держался я так, будто кто-то внутри поставил мне отвес, и отвес этот всё время показывал, куда и как сместиться, чтобы не упасть.
Навес стоял на стойках, а поверху шла жердь, к которой Стас привязывал скат. До неё было рукой подать, и с края бревна я шагнул на жердь, не хватаясь.
Сзади кто-то присвистнул.
Я оглянулся. У навеса стоял Леонид, а рядом с ним второй военный с охапкой дров в руках тоже смотрел на меня, задрав голову. Снизу, от ручья, смотрел Женя, и первый возле него так и стоял с канистрой.
– Парень, – сказал Леонид. – Ты чего там забыл?
– Проверяю, – сказал я с жерди.
– Что проверяешь? Как высоко падать?
– Как не падать.
Я прошёл по жерди от одной стойки до другой. Жердь была тоньше той, что в загоне, и под моим весом прогибалась, а я всё равно шёл по ней и даже не замедлялся. На середине остановился и, держа одну ногу на жерди, другой поболтал в воздухе.
Дима внизу смотрел, задрав голову, и восторг у него на лице сменился тревогой, а потом снова восторгом.
– Дядя Андрей, это вы от кошки? – спросил он. – Это от той кошки, которую вы съели?
– Похоже на то.
– А я тоже хочу кошку!
– Тебе нельзя, – сказал я.
– Почему?
– Потому что если ты так полезешь, мама меня с этой жерди снимет сама.
Леонид засмеялся. Смеялся он громко, откинув голову, и второй военный рядом с ним покосился на него с опаской.
– Циркач, – сказал Леонид, отсмеявшись. – Нашёл чем удивить, на заборе стоять. У нас во дворе пацаны и без кошки по заборам бегали. Толку-то в хозяйстве от этого, парень? Крышу крыть разве что.
– Толку мало, – согласился я. – Только это ведь от сырого солёного мяса, Леонид, огня оно не видело.
Он перестал смеяться и задумался.
– Если это от мяса, – снизу сказал Женя, – то я должен признать, что ты был прав, когда не уступил мне очередь. Я бы с этой жерди уже свалился, и Инне было бы что перевязывать.
– Зато ты бы знал, что от кошки, – хмыкнул я.
– Я и так теперь знаю.
Чебу тем временем выбрался у Димы из рук и, вскарабкавшись на бревно, с которого я начал, пошёл по нему ко мне. На середине он покачнулся и боком съехал в песок. Посидев и встряхнувшись, он посмотрел на меня с упрёком, будто это я его толкнул.
– Он тоже хочет, – сказал Дима.
– Он хочет ягод, – сказал я.
Я развернулся и пошёл обратно. Где-то посередине пути жердь подо мной качнулась.
Жердь здесь была ни при чём: это меня качнуло. Отвес внутри сняли, и я снова оказался в своём рыхлом теле, на палке, поднятой над землёй выше моего роста.
Присев, я поймал жердь правой ладонью и спрыгнул вниз, пока не упал. Приземлился плохо, на пятки, и плечо отозвалось так, что в глазах побелело.
– Всё? – спросила Инна.
– Всё, кончилось. Сколько?
Она посмотрела на часы.
– Десять минут, почти ровно. Ну, может, одиннадцать.
Я сел на бревно и подождал, пока плечо успокоится. Дышал я часто, и дело было вовсе не в жерди: надо было понять, что из всего этого выходит.
Равновесие ушло так же, как уходит ночное зрение: было и нет, без предупреждения. Только зрение после личинок держится пять минут, а это держалось десять.
Тело мне досталось рыхлое, да ещё с дыркой в плече, а за эти десять минут я ходил по жердям лучше, чем в прежнем теле, хотя и в прежнем ходил по ним неплохо.
– Мало, – сказал я Инне. – Десять минут – это мало, но хоть что-то.
К полудню я сидел у огня с миской и, пока ел, думал.
Огонь из еды свойство убирает. Это мы знали давно, с личинок: зрение давали только сырые, и сколько мы ни ели варёных, ничего не было. Но это было про личинок, и дальше них я эту догадку не тянул: мало ли что с ними бывает.
Теперь была кошка. Варёную и копчёную её ели все, не один день, но по жердям никто не бегал. А солёный кусок той же самой кошки, который не видел огня, поставил меня на жердь на десять минут.
Значит, соль свойство не убирает, а если и убирает, то не всё или не так быстро. Это уже частности.
А главное было вот что. Кроме двух кошек, у нас были два ящера: одного Леонид разбил о валун, а другого принёс Валера. Всё их мясо прошло через огонь, и что в них сидело, сгорело вместе с ним. Сколько там было? Может, ничего, а может, у ящера было что-нибудь получше равновесия, например, шкура, которую не пробьешь стрелой, или нюх. Теперь уже не узнать.
Я поставил миску на гальку.
Свойство выходило таким же оружием, как лук Валеры или ночное зрение, без которого мы бы не дошли до Тамары. Нам здесь, судя по всему, жить долго, среди кошек с четырьмя глазами и того, что ревёт в лесу, и отказываться от такого, раз оно само идёт в руки, я не собирался.
Значит, мясо надо вялить, и от каждого нового зверя обязательно, хоть по куску, чтобы знать, что от кого, а потом и от знакомых зверей, если оно того стоит.
А для вяления нужна соль, и в неё-то всё и упиралось.
Соль у нас делал Сева. Варил он её по ночам в колпаке на трёх камнях, и за ночь у него выходило столько, что хватало на один кусок мяса. Полоску от него я сегодня и съел. Остальное Сева отдавал Рите на еду для тридцати человек.
Если вялить всерьёз, соли нужно было раз в десять больше, а то и в двадцать.
– Андрей? – Рита стояла надо мной с ведёрком. – Ты чего застыл? Я тебя уже два раза звала. Мне спросить надо.
– Спрашивай.
– Валера уйдёт, мяса принесёт, если принесёт. Мне что с ним делать? Коптить, как всегда? Или ты теперь всё солить скажешь? Мне Женя рассказал про кошку, про жердь. Если всё солить, то у меня соли нет. Мне вчера Сева на похлёбку отсыпал, и то еле-еле.
Я посмотрел на неё и понял, что спрашивает она про то же, о чём я сейчас думал: про соль.
– На еду коптить, как всегда, – сказал я. – Людей кормить надо сегодня. А от каждого нового зверя отдельный кусок сырым в соль и в холодос. Это пробы, и их никому не есть, пока я не скажу.
– А соль?
– А соль будет.
Женя и Сева подошли, пока я говорил. Сева, услышав про соль, остановился, будто его окликнули.
– Сева, – сказал я. – Сколько у тебя сейчас соли?
– Ну, – Сева покраснел. – Горсть, может, чуть больше. Я вчера Рите отсыпал. И ещё я вчера колпак не ставил, потому что смолу таскали, вы же знаете.
– Знаю. Я тебя не ругаю. Я тебя спрашиваю, потому что с сегодняшнего дня соль у нас не твоё дело.
Сева побледнел. Потом покраснел опять, сильнее прежнего.
– Я что-то не так сделал?
– Всё так. Только соль теперь дело всего лагеря, а старший в этом деле ты. Сколько тебе людей надо, столько дам. Будем делать много.
– Старший, – сказал Сева. – Я… ну, я же только колпак умею, в общем. Налил и жди. А если много, то это, наверно, по-другому надо, а я не знаю, как по-другому.
– Колпак и надо. Остальное люди, а людей я тебе дам.
– Тогда ладно, – сказал Сева и покраснел в третий раз.
– Ты понимаешь, что ты сейчас говоришь? – тихо спросил Женя. – Я, возможно, неправильно понял, но ты хочешь сказать, что мы будем есть зверей нарочно, ради свойств?
– Личинок мы уже едим ради зрения, а я сегодня ради того же съел кошку. Да, Женя, будем есть ради свойств, только с проверкой и по очереди, как едим всё остальное. И для этого нам нужна соль.
– Ну, тогда, – Женя потёр переносицу, – тогда, если позволишь, логично было бы сперва посчитать, сколько её нужно, сколько мяса на сколько соли.
– Посчитаем, когда будет что считать, – ответил я. – А пока у Севы одна горсть.
Стас подошёл последним, вытирая руки. Карину он оставил у загона с бурёнкой.
– Что-то случилось? – спросил он. – Вы все такие серьёзные.
– Стас, – сказал я. – На чём ещё, кроме колпака, можно выпаривать морскую воду?
Он понял сразу: вопрос был про объём и площадь, а это по его части. Присев на корточки напротив меня, Стас стал думать вслух.
– На огне только металл, – сказал он. – Можно ещё камень, но он лопнет, если его греть и поливать. Из металла у нас колпак и ведёрко. Ведёрко под воду, его трогать нельзя. Значит, на огне один колпак. А вот без огня, на солнце, можно на чём угодно, лишь бы мелкое было и широкое. Чем шире, тем быстрее уходит вода. Тут всё решает площадь.
– Площадь, – повторил я. – Площадь у нас есть.
Обшивку, которую вчера принесли со старого берега Аня с Эдиком, я отложил у ската, сказав себе, что придумаю потом. Вот и придумал. Кусок пластика был длиной в рост человека и почти такой же ширины, так что площадь у нас как раз была. Воду пластик не пропускает и не гниет на солнце, значит, годится.
– Стас, если загнуть края, корыто получится? – спросил я.
Он уже стоял у ската и щупал обшивку.
– Получится, – сказал он. – Загнём края на ладонь, с углами складкой, и снаружи подопрём камнями, чтобы не разгибались. Мелкое корыто выйдет, но нам мелкое и надо.
Мы вынесли обшивку к краю промоины, туда, где солнце стоит дольше всего и куда не доходит от огня дым. Здесь когда-то вялилась на суку наша первая солёная рыба. Место было проверенное.
Стас нагревал и загибал края, а Сева с Женей снаружи подкладывали камни. Я командовал одной рукой и чувствовал себя прорабом на стройке, где все работают, а прораб только машет. Через полчаса на камнях лежало плоское светлое корыто, и Стас прошёлся вокруг него, проверяя, не перекошено ли.
– Порядок такой, – сказал я Севе. – Наливаем морскую воду в корыто, и солнце её выпаривает. Когда станет густой, рассол переливаешь в колпак и доводишь на огне. Так колпаку меньше работы, а значит, и дров меньше.
– А если дождь? – спросил Сева.
– Если дождь, накрываем. Тент у нас есть.
– А ещё, – Сева вдруг загорелся, – можно же крышку от контейнера, на которой я комки носил! Я её отмою и поставлю рядом с корытом на солнце, вот. Она маленькая, конечно, но всё же.
Миски Бориса для этого не годились: их пока было ровно столько, сколько он успел вырезать, и из них ели люди. А крышка после смолы всё равно лежала без дела.
– Бери крышку, – сказал я.
Оставалось главное: вода. Морскую воду надо было носить, и носить много. До моря от лагеря недалеко, но по камням, весь день с полными канистрами туда и обратно, не каждый выдержит.
Я пошёл искать Олега.
Олег со Светой и Артёмом сидели на своём пятачке у огня. Камни под коптильню они вчера перетаскали, а сегодня работы им пока никто не дал. Олег поглядывал на меня и тут же отводил глаза: то ли надеялся, что про них забыли, то ли боялся, что вспомнят.
– Олег, – сказал я. – Вам троим новая работа: носить канистрами морскую воду в корыто на краю промоины, весь день, пока не наполнится.
– Воду таскать, – сказал Олег.
– Воду таскать. Только к морю спускаться в одном месте, по песку, ниже мокрой полосы на камни не ходить, а тебе, Артём, особенно.
Артём, который сидел, обхватив колени, поднял на меня глаза. Насмешки в них не было, и вообще ничего не было, кроме внимания.
– Я понял, – сказал он. – Ниже полосы не хожу.
Олег встал, отряхнул колени.
– А канистра, что на камнях? Её тоже брать?
– Её не трогайте, пусть стоит, где стоит. Берите те, что у ската.
Олег кивнул и пошёл к скату. Света, ни о чём не спросив, двинулась следом. Странно, но за весь разговор ни один из них не сказал мне ничего поперёк. То ли после вчерашнего моря им было не до споров, то ли они просто устали. Я не стал на этом задерживаться: работают, и ладно.
Второй военный тем временем таскал дрова. Леонид гонял его от кучи за навесом к огню и обратно.
– Леонид, половину к колпаку, Севе на соль, – сказал я.
– Ему без разницы, куда, лишь бы ноги переставлял, – отозвался Леонид. – К колпаку так к колпаку.
Второй шёл, подтаскивая колодку, с охапкой сушняка в руках. Когда он поравнялся со мной, остановился.
– Это для соли, что ли? – спросил он.
– Для соли.
– Соль, значит, – сказал он и пошёл дальше, а Леонид за ним.
Я посмотрел ему вслед. Ничего особенного он не спросил. Но до сих пор второй военный спрашивал лишь о том, что касалось его самого, а тут спросил, для чего дрова. Любопытство? Или он прикидывал, чем мы тут заняты и сколько у нас рук? Я отложил и это.
Первый весь день был при ручье: набирал воду в бутылки, а Рита сама приходила их забирать. Женя стоял рядом с Зубочисткой. К полудню первый набрал столько, что Рита махнула рукой: хватит. Работал он молча и ровно, и если бы не колодка, никто бы не сказал, что он пленный.
Я сел на край промоины рядом с корытом и прикинул, что у нас выходит.
Выходило, что почти всю воду выпарит солнце в корыте и в крышке, а колпаку останется довести рассол. Сколько выйдет за день? Больше, чем у Севы за ночь, это точно. Но колпак всё равно один. Рассол из корыта не убежит, но и в колпак весь сразу не влезет. Значит, колпак будет на огне весь день и всю ночь, и под ним всё время должны гореть дрова. А дрова у нас и так уходят быстрее, чем мы успеваем их носить.
Ещё одна посудина на огонь решила бы дело: нужен был второй колпак или котёл. Где его взять, я не знал. На старом берегу ничего такого больше не выносило.
Ладно. Упрёмся, тогда и будем решать. Пока посмотрим, сколько даст корыто.
Гоша прошёл мимо с подносом в руках. На нём был свежий мокрый песок с ямками, а на краю лежал свёрнутый лист со смолой. Смола была серая от толчёного угля, и из неё торчали клочки кошачьей шерсти: Гоша сделал, как придумал утром.
– Вторая проба, с углём и шерстью, – сказал он на ходу. – Сева мне колпак на пять минут дал, я разогрел.
– Пять минут, и то потом отмывать, – обернувшись, сказал Сева.
Гоша присел у огня и стал заливать ямки, по одной, щепкой. Смола шла гуще прежней и ложилась бугром, и Гоша приглаживал каждый бугор пальцем.
Олег со Светой вернулись с моря с первыми полными канистрами. За ними, отставая, шёл Артём, тоже с канистрой. Он промок по колено.
– По песку заходил, – сказал он мне, не дожидаясь вопроса. – Ниже полосы не ходил.
Они вылили воду в корыто. Вода тонким слоем разошлась по обшивке, и я увидел, как в нём заблестело солнце.
Сева не стал ждать корыта: налил в колпак морской воды из канистры Олега и, поставив его на камни, подгрёб угли.
К вечеру корыто у промоины побелело по краям.
Я подходил к нему раз пять за день, хотя обещал себе не дёргаться. Вода в нём к закату ушла на треть, а у бортов, где слой был тоньше, обшивку стянуло серой коркой. Сева соскрёб её ногтем и, лизнув палец, уставился на меня, как будто нашел клад.
– Солнечная соль, – сказал он. – Она даже вкуснее, чем моя, в общем. Ну, мне так кажется.
Сева за день трижды выпаривал в колпаке морскую воду, и на дне каждый раз оставался серый налёт, который он бережно сгребал на лист лопуха. Утром у нас была горсть, а к вечеру стало две, и это за первый день.
Из Кольца пришли, когда солнце уже садилось за море.
Первой шла Кира. Утром она уходила за смолой вдвоём с Севой, но Севу я к полудню забрал на соль, так что остаток дня Кира работала одна. Обвязка у неё в руке была пустая и вся в смоле: последнюю ношу она донесла.
За ней шёл Святослав, опираясь на палку, и рядом с ним иностранец. Дима нёс на руках Чебу и держался позади всех. Утром Чебу сидел с ним у пленных, но после полудня я отправил их в Кольцо, чтобы Чебу посидел у входа, как уговаривались. До тех пор бригада ходила к стенам парами и с головнёй.
Святослав сел на бревно у огня, вытянув больную ногу, и только тогда заговорил.
– Обе дыры у дальней стены закрыты, Андрей, – сказал он. – Залили до верха, как вы просили, и ещё сверху по слою. К стенам ходили парами и с головнёй, как вы велели, и пока лили, корни не показывались. Все шесть стоек связаны поверху верёвкой Киры, а где верёвки не хватило, Стас дал свою. Теперь там можно класть жерди на крышу. Колышки у дыр, которые вчера ставили, я проверил с утра, все стоят, ни один не тронут.
– Спасибо, Святослав.
– Смолы осталось на два листа, – добавил он. – Кира говорит, деревья ещё дают. Завтра можно снова.
– Завтра снова, – согласился я.
У огня собрались все. Рита раздавала еду, и сегодня каждому досталось больше, чем вчера: копчёное она беречь не стала, раз Валера, если повезёт, принесёт свежее. Миски шли по кругу. Нина Петровна с носилок что-то рассказывала Карине про Зорьку, а Карина, у которой рука была ещё в молоке после дойки, слушала и кивала.
Я встал, чтобы меня было видно.
– Завтра так, – сказал я. – С утра Кира с Севой за смолой, а Святослав с бригадой кладёт на Кольцо крышу, сколько успеет.
Я нашёл глазами Олега.
– На вас троих опять вода, к полудню корыто должно стоять полное.
Олег кивнул, не споря.
– Гоша, – я повернулся к нему, – а ты, если вторая проба выдержит, отливай всё, что сможешь.
Он поднял голову от подноса. Наконечники второй пробы остывали в песке. Из них торчала шерсть, и Гоша пока запрещал себе их трогать.
– Должна выдержать, – сказал он.
– Утром узнаем.
– И ещё одно, это всем, – сказал я. – Сырое мясо в соли, без огня, даёт свойство, как личинки. Я сегодня попробовал кошку и десять минут ходил по жердям лучше, чем ходит по ним Аня. Значит, с каждого нового зверя будем солить кусок, и соли нам теперь нужно много, на одну похлёбку её уже не хватит. Сева у нас главный по соли. Кого он попросит, тот идёт к нему.
Аня, которая вечером вернулась со старого берега, хмыкнула.
– Лучше, чем я? По жердям? Это я хочу посмотреть.
– Через неделю, когда будет соль, – сказал я. – Тогда посмотришь.
Женя с Леонидом отвели пленных на ночь. Стас снял обоим колодки и долго щупал им щиколотки.
– Не стёрло, – сказал он мне. – Тряпки держат, я утром подложил. Только они за день сопрели, завтра поменяю на сухие, а то к вечеру всё-таки натрёт.
Первого привязали к стойке, второго к дереву.
Рита отложила две миски и посмотрела на меня.
– Им, Андрей?
– Им, раз работали.
Первый ел молча, низко наклонившись над миской, и ни разу не поднял головы. Второй быстро съел свою и, облизав пальцы, сказал Рите в спину:
– Спасибо, хозяйка.
Рита обернулась и ничего не ответила.
Солнце ушло за море, и над лесом стало темнеть.
Валеры не было.
Я заметил это не сразу. Валера обещал вернуться к закату, и пока солнце было над водой, я не дёргался. А потом оно ушло, и я уже в третий раз смотрел на лес выше по ручью.
Рита тоже смотрела. Она ничего не говорила, но миску, которую отложила для него, держала у себя на коленях и не отдавала.
Чебу сидел у Димы на коленях и вдруг перестал жевать ягоду. Он поднял голову и уставился в лес, в ту сторону, куда утром ушёл Валера. Маленькая пара глаз у него открылась, и я встал, хотя в темноте под деревьями ничего не видел.
Через минуту оттуда вышел Валера.
Он шёл почти бегом, с луком в руке. Добычи при нём не было, и я понял, что задержала его не охота. Рита вскочила, и миска упала у неё с колен в гальку.
Дойдя до огня, Валера остановился перевести дух. Он посмотрел на всех нас и нашёл глазами меня.
– Андрей, – сказал он. – Отойдём.
– Говори здесь. Тут все свои.
Он помолчал, потом кивнул.
– Я к полудню далеко за ручей ушёл, – сказал он. – Зверя там нет, даже следа, а почему, я понял на обратной дороге, когда пошёл другим путём. На глине у воды много следов, и все свежие, с утра. Лапы как у собаки, только задние мельче передних, так бывает у гиены, я таких в зоопарке видел. Голов десять, а то и больше, и шли они плотной стаей, друг за другом.
– Куда шли?
Валера показал рукой за спину, туда, откуда пришёл, а потом медленно повёл её через лес к огню и к дыму над лагерем.
– Я по ним два часа шёл, – сказал он. – Они не петляли, шли прямо. Андрей, они идут на наш дым.




























