Текст книги "Хороший остров 2 (СИ)"
Автор книги: Александр Лиманский
Жанры:
Бытовое фэнтези
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 16 страниц)
Глава 14
– Мы так решили, – подхватила Света. – Все наши так считают.
– Не все, – от ручья сказал Гоша.
Он сказал это негромко, но все повернулись.
– Я не прошу, – сказал он, глядя на Олега. – Мне не надо.
– Тебе не надо, – вскинулся Олег. – У тебя глаз заплыл, а тебе не надо!
– Мне не надо, – повторил Гоша и отвернулся к ручью. Потом подобрал с земли охапку прутьев, которую я велел нарезать, и отошёл к воде.
Олег смотрел ему в спину, у него покраснела шея.
– Это он по молодости, добрый, – сказал он мне. – А я не добрый. Я неделю без воды на камнях лежал и хочу, чтобы этот за это ответил.
– И ещё, – вступила Света. – Раз уж разговор. Вчера рыбу делили, мы видели. Вашим кусок, а нам по укусу. Мы что, второго сорта?
Рита, стоявшая у ведёрка, выпрямилась.
– Это кто кому кусок? – спросила она. – Я всем поровну делила, всем до одного, вот хоть у Андрея спросите, он сам свой укус съел и не пикнул. Вас больше стало, вот и кусок стал меньше. Хотите больше, идите рыбу ловите.
– Мы не к вам обращаемся, – отмахнулась Света. – Мы к старшему.
Артём стоял за ними и молчал, только краем рта улыбался, будто смотрел интересное кино. Когда Рита сказала «идите рыбу ловите», он хмыкнул.
– Ну вот, сразу и работать припахали, – сказал он. – Нас только развязали.
Я посмотрел на них троих.
Злость я понимал. Их неделю держали под скалой, связанных так, что верёвка стёрла руки до мяса, а виноватый в этом сидит теперь у дерева и спокойно дышит. Будь я на их месте, мне бы тоже хотелось. Но отвечать за лагерь было мне.
– Бить и вешать его не будем, – сказал я.
– Это почему? – Олег подался вперёд.
– Потому что он связан и не может ответить, – ответил я. – Он нам нужен целым. Мне надо знать, зачем он вас держал и откуда такие тут берутся. Подвешенный за руки он мне этого не расскажет.
– А если он и так не расскажет? – спросил Олег.
– Тогда подумаем, – сказал я. – Но не так.
– А кто решил, что ты решаешь? – лениво спросил Артём из-за спины Олега, будто между делом.
Стало тихо.
Филипп сидел на своём настиле под навесом и молча смотрел на нас, переводя глаза с одного на другого, как будто запоминал, кто где стоит.
Леонид, который не так давно сам требовал убить первого пленного, стоял у навеса с травинкой в зубах и в спор не лез. Я поймал его взгляд, и он пожал плечами.
– Лагерь решил, – сказал я Артёму. – Ещё когда вас тут не было. А сейчас мне нужны дрова, и Женя ждёт.
– А еда? – не унималась Света.
– Еду Рита делит на всех поровну, и мне достаётся столько же, сколько вам, – сказал я. – Сегодня её будет больше, если все пойдут работать. Если не пойдут, будет как вчера, и обидно будет так же.
Олег постоял ещё. Я видел, что ему хочется сказать что-то такое, после чего мне нечего будет ответить, только ничего такого ему в голову не приходит.
– Ладно, – бросил он. – Посмотрим.
Он развернулся и пошёл, но не к Жене, а к краю лагеря, к промоине. Света пошла за ним. Артём посмотрел на меня с той же улыбкой и тоже пошёл.
Они сели втроём на гальку, отдельно от всех.
Женя посмотрел на них, потом на меня.
– Дрова, – напомнил я.
Женя вздохнул и ушёл к опушке, позвав вместо Олега Эдика.
Гоша ждал меня у воды с охапкой прутьев. Нарезал он их ножом, который я ему дал на время, у кустов ниже по ручью, где я показал, и нарезал хорошо: из длинных ровных прутьев почти одной толщины плести будет легко.
Он отдал мне сразу нож, рукоятью вперёд.
– Спасибо, – сказал я. – И за то тоже.
Он понял, за что, и ничего не ответил.
Мы спустились к запруде. Её мы с Димой сложили ещё в те дни, когда нас в лагере было мало. Камни так и лежали, и вода шла сквозь щели. Одна щель посередине была пошире, и рыба сама заходила в неё под камень.
Острогой её тут брать долго. Если сидеть у воды с утра до вечера, наловишь на обед троим, а нас тридцать. Мне нужна была штука, которая ловит сама, пока все заняты делом.
– Будем плести вершу, – сказал я.
– Это что?
– Корзина такая, с горлом внутрь. Рыба заходит через горло в корзину, а назад выхода не находит.
Гоша посмотрел на прутья, потом на меня.
– А почему не находит? Горло же открыто.
– Открыто, – согласился я. – Только снаружи оно широкое, а внутри узкое, и конец уходит внутрь корзины. Рыба плывёт вдоль стенки, ищет, где выйти, а дырка посередине, и она в неё не попадает. Как в метро на выходе, когда навстречу толпа: зайти можно, а обратно никак.
– Я на самокате ездил, не на метро, – сказал Гоша. – Но понял.
Плести одной рукой я не мог. Левая висела на перевязи из полосы, и стоило её тронуть, плечо отзывалось так, что хотелось сесть. Так что плёл Гоша, а я держал и показывал.
Начали с донышка. Прутья легли крестом, и Гоша добавил посередине лишний прут, чтобы оплётка шла через один. С утра Кира дала на пробу короткую верёвку, сплетённую из травы, и Гоша обвязывал ею донышко, чтобы не разъехалось.
Он схватывал быстро. Я показал два раза, как заводить прут за прут, а на третий он уже делал сам, сосредоточенно, высунув кончик языка, и только иногда проверяя, смотрел на меня.
– Это цикл, – сказал он вдруг.
– Что?
– Ну, в программе. Повторяешь одно и то же, за один, перед один, пока не дойдёшь до края, а условие выхода, когда высота нужная.
– Ну, раз цикл, значит, ты в нём главный, – сказал я. – Я в этих программах ничего не понимаю.
Он хмыкнул, кажется, первый раз за всё утро.
Корзина росла кривоватой и с одного бока пузатой, но я надавил на неё здоровой рукой, и она не смялась. Горло мы плели отдельно, длинной воронкой, и Гоша долго не мог понять, как сделать, чтобы узкий конец не развалился. Потом связал концы прутьев вместе верёвкой, и воронка встала.
– А если рыба в горле застрянет? – спросил он.
– Значит, нам повезло, – ответил я. – Тогда она тоже наша.
Вставили горло в корзину и привязали по краю. Я осмотрел её. Щелей таких, чтобы проскочила рыба с палец, не было, а мелочь пусть уходит, мелочь мне не нужна.
Вершу мы поставили в широкую щель запруды, горлом против течения, и сверху придавили двумя камнями, чтобы не унесло. Гоша полез в воду по колено, а я стоял на берегу и командовал, куда сдвинуть.
– Всё, – сказал я. – Теперь ждём.
– Сколько?
– Сколько рыба захочет.
Ждать мы не стали. Я отправил Гошу резать ещё прутья, на вторую вершу, а сам сел на камень у воды и смотрел на ручей. Плечо ныло. Ниже по течению под корнем стояла рыба, а выше было видно, как Женя с Эдиком тащат к лагерю сухую корягу.
К полудню Гоша вернулся с новой охапкой и полез проверять.
Он поднял вершу, и из неё полилась вода. А потом внутри захлопало, и Гоша чуть её не уронил.
– Есть! – крикнул он. – Андрей, там есть!
– Не урони, – сказал я. – Это первая, которая сама пришла, ловить её не пришлось. Таких будет много, если не разломать корзину.
– Не уроню, – ответил он и прижал к животу вершу.
В корзине билась о прутья серебристая рыба с мою ладонь, и для первого раза это было уже кое-что.
Гоша держал вершу на весу обеими руками и смотрел на рыбу так, как я смотрел когда-то на первый в жизни огонь, который развёл сам.
Рыбу Гоша вынул и понёс в лагерь сам, на вытянутых руках, и отдавать её никому не хотел. Я остался у запруды поставить вершу на место.
Я вставил её в щель и привалил камнем. Выпрямился и услышал свисток.
Свистели с поста у дыры, где ручей входил в круг. Ольгин свисток был у нас один на весь лагерь, и на посту его теперь держала Зоя. Второй лежал у меня в кармане. Свистела она часто и без остановки.
У нас так не свистят, когда пришли свои.
Потом закричала Аня. Слов я не разобрал, только моё имя.
Я побежал вверх по ручью, к посту. Бежать по гальке было скользко, и при каждом шаге в плечо отдавало так, что перед глазами плыли пятна. Правой рукой я прижал левую к груди и не останавливался.
Выше запруды ручей поворачивал, и за поворотом я их увидел.
Бурёнку с телёнком они почти довели: стадо, видно, подошло к нам ближе, раз они так быстро вернулись. Стас стоял у воды и тянул её за верёвку на шее, а она упиралась всеми ногами и, мотая головой, ревела. Телёнок был в ручье. Он провалился задними ногами между камнями и, не в силах вылезти, тонко кричал на одной ноте.
На том берегу, совсем близко от телёнка, стояла кошка.
Она была больше той, первой, длиннее и ниже в холке, и тяжёлую голову держала у самой земли, так что на серых камнях я бы её не разглядел, если бы она не шевелилась. Глаза у неё были, как говорил Валера: два больших и под ними два маленьких, и все четыре смотрели на телёнка. Шла она за стадом, видно, от самого пастбища, и ждала, когда кто-нибудь отстанет.
Валера стоял на камнях между ней и телёнком, по колено в воде, и держал лук натянутым. Из плеча у кошки торчала стрела, вошедшая неглубоко и под углом. Её это только разозлило.
Аня была на нашем берегу и швыряла в кошку камнями. Кошка на них не обращала внимания.
– Валера, назад! – крикнул я.
Уходить он не стал и пустил вторую стрелу, но она прошла мимо, чиркнув по камню. Третьей у него в руке не было.
Кошка присела.
Я знал, что сейчас будет, и понимал, что не успею. Прыгнет она на Валеру или через него на телёнка, Валеру она сомнёт в любом случае.
У меня в правой руке был нож, когда я его вытащил, я и не заметил. Выходить одной рукой с ножом на такого зверя было глупо. Я видел, как первая кошка лежала у ямы, и видел её лапы: пока я буду тянуться к ней ножом, она меня уже достанет.
Зато про таких кошек я точно знал другое: первую отшвырнули камни.
Ближний камень круга лежал справа и выше по склону, у самой дыры, где стояла Зоя. Бежать до него надо было в гору, по гальке.
Сунув нож за пояс, я подобрал правой рукой в ручье тяжёлый камень с кулак и бросил в кошку. Вышло косо, но в бок я ей попал.
Кошка повернула голову ко мне.
– Сюда! – заорал я. – Сюда, ну!
Я выскочил из-за валуна на открытое место, прямо напротив неё через ручей. Рукав на плече опять намок, я чувствовал это всей рукой. Она должна была учуять кровь.
Кошка посмотрела на Валеру, потом на меня.
Я попятился вверх по склону и махнул правой рукой.
Она прыгнула через ручей, и прыгнула на меня.
Я развернулся и побежал.
Я бежал так, как это тело ещё не бегало ни разу, в гору и с висящей рукой. Дыхание кончилось почти сразу. Сзади было тихо, и я не знал, далеко ли она. От этого было хуже, чем если бы она рычала.
Серый камень у края дыры я увидел уже близко. Он мелко и часто дрожал, и с каждым моим шагом всё сильнее. Пятно под бинтом зачесалось и сразу стало горячим.
Левым боком я повернулся к камню.
Зоя стояла у дыры и смотрела на меня с открытым ртом.
– Зоя, отойди! – крикнул я. – От камня отойди!
Она отскочила.
Кошка ударила меня в спину у самого камня. Удар был такой, что я полетел вперёд, на камень, и, падая, вытянул к нему левую руку.
Хлопнуло.
Меня подбросило и швырнуло назад и вбок, через голову. Я грохнулся спиной на гальку, и в ушах зазвенело. Над головой было небо, а в небе медленно летела какая-то щепка.
Потом звон стих, и я услышал, как кричит Зоя.
Я повернул голову.
Кошка лежала недалеко от меня на боку, вытянув лапы. Бок у неё поднимался и опускался, а открытые глаза, все четыре, ни на что не смотрели.
Она была жива.
Где нож?
Ножа за поясом не было: выпал, когда меня швырнуло. Я перекатился на правый бок и попытался встать. Ноги я чувствовал, только они меня не держали, и ничего у меня не вышло.
Кошка дёрнула лапой.
Мокрый по пояс и без лука, Валера пробежал мимо меня прямо к кошке. На бегу он подхватил с гальки мой нож: я видел, как блеснуло лезвие. Подскочив к ней со спины, он навалился коленом ей на шею и ударил ножом, а потом ещё раз.
Кошка под ним забилась. Валера держал её всем весом и не отпускал, пока она не затихла.
Потом он поднялся. Нож у него был в крови до рукояти, и руки тоже.
– Готова, – хрипло сказал он. – Андрей, ты живой?
– Живой, – ответил я. – Телёнок как?
Валера посмотрел на меня, потом сипло засмеялся, на выдохе, и этот смех мне не понравился.
– Телёнок, – повторил он. – Он телёнка спрашивает.
Я лежал на гальке и смотрел на небо. Щепка уже упала. Сверху ко мне бежала Инна, и по её лицу я понял, что разговор будет долгий.
Ругаться Инна не стала. Она присела рядом и посмотрела мне по очереди в оба глаза.
– Следи за пальцем, – велела она.
Я следил.
– Голова кружится?
– Немного.
– Тошнит? – спросила она.
– Нет.
– Где болит?
– Спина и плечо, – ответил я. – Всё, в общем.
– Всё, в общем, – повторила она. – Сесть можешь?
Сесть я смог, с её помощью и с Аниной. Всё вокруг качнулось и встало на место.
– В гору побежал, – сказала Аня, придерживая меня за здоровое плечо. – С твоей-то дыхалкой. Я думала, ты раньше кошки ляжешь.
– Я тоже так думал, – ответил я.
– Вот и не думай больше. В следующий раз я побегу, я в гору быстрее.
Кошка лежала там же, у камня, и вокруг неё уже стояли люди и смотрели. Камень у дыры больше не дрожал.
Стас с Валерой вытащили телёнка из ручья. Он стоял на дрожащих ногах, мокрый, и тыкался бурёнке под брюхо, а она облизывала ему шею и косилась на кошку.
Инна размотала полосу с моего плеча и долго молчала.
– Разошлось целиком, – сказала она. – Края вывернуло.
– Это ничего, – сказал я. – Перевяжешь потуже, и…
– Это надо шить, Андрей, – ровно перебила она. – Свести края и стянуть, тогда за неделю закроется, а так будет заживать долго, и шрам останется в палец толщиной.
– Так шей.
– Чем? – она подняла на меня глаза. – Иглы нет, а Кириной травяной ниткой такое не стянешь. Ты сам знаешь.
Я знал: шить было нечем, как и в первый день на острове. Можно было стягивать прядями волос, но это годилось на затылок, где кожа держит, а на плече, на сгибе, такой узел первым же движением сорвёт.
Игла и нитка попали в список. Нужно, а взять негде.
Инна промыла рану кипячёной водой из ведёрка. Вода была ещё тёплая, и она лила её медленно, раздвигая края пальцами. Я смотрел в сторону, на лес, и думал о том, что кипяток вымывает грязь, но заразу, которая уже внутри, не убивает. Тут бы что-нибудь покрепче, спирт или хоть водку из бара на седьмой палубе. Эдик бы, наверное, налил.
Это я поставил следом в список.
Инна сложила края руками и стянула их повязкой так туго, что я зашипел.
– Терпи, – сказала она. – Раз шить нечем, буду держать повязкой и менять каждый день, а руку ты не поднимаешь совсем, слышишь?
Завязав узел, она выпрямилась и повернулась к людям.
– Я при всех говорю, – сказала она громко. – Было две недели, теперь три. Если он хоть раз эту руку поднимет, пока я не разрешу, скажите мне.
– Скажем! – раньше всех крикнул Дима.
– Вот, – Инна кивнула. – Дима скажет.
У огня засмеялись, и я тоже. Смеяться было больно.
Валера к тому времени свежевал кошку моим длинным ножом и быстро управлялся. Вокруг него стояли новые, и Гоша подавал ему то одно, то другое. Нина Петровна велела поднести её носилки ближе и теперь подсказывала ему что-то, глядя, как он режет, а Валера кивал.
– Мяса много, больше, чем с той, – сказал он, не поднимая головы. – Дня на два всем хватит, а если половину закоптить, то и на три.
– Коптить, – сказала Рита. Она уже стояла рядом с ведёрком и примеривалась к куску. – Марина, иди сюда, пиши.
– Чем? – растерялась Марина.
– А в голове пиши.
Стас с Аней ушли к ручью ставить загон. Жерди им принесли Женя с Эдиком, и я издали видел, как Стас с Аней вбивают их в землю у воды, недалеко от круга, и обвязывают Кириной верёвкой. Бурёнка стояла смирно. Телёнок жался к ней боком.
Я сидел на бревне у огня, куда меня усадила Инна, и ничего не делал. Это было непривычно, и от этого рука болела сильнее.
Когда Валера уже снял шкуру, Олег подошел к огню. Он посмотрел на кошку, потом на меня.
– Повезло тебе, – сказал он громко. – Ещё бы чуть, и она б тебя.
Я посмотрел на него. Спорить с ним мне не хотелось.
– Повезло, – согласился я.
Он постоял, ожидая, наверное, что я начну рассказывать, как было. Я не начал. Тогда он отошёл к Свете.
Артём рядом с ними молчал. На кошку он смотрел долго, с открытым ртом, и улыбка у него куда-то делась.
Филипп сидел под навесом, как утром. Он посмотрел на кошку, потом на меня и коротко кивнул.
Инна присела рядом и пальцем проверила повязку.
– Не болтается? – спросила она.
– Нет.
Она еще немного подтянула узел, и я опять зашипел.
К вечеру мясо висело над дымом, и люди то и дело проходили мимо огня, каждый раз по какому-то делу. Рита отгоняла всех ложкой. Первый кусок она сварила для Нины Петровны и Бориса, и никто не спорил, даже Света.
Я посидел у огня, сколько смог усидеть, и пошёл к большому дереву.
Инна посмотрела мне вслед и ничего не сказала. Руку я держал прижатой к груди, и придраться ей было не к чему.
У дерева сидел Леонид с дубиной, а Сева спал рядом с ним свернувшись на корне. Военный сидел, где его привязали ночью, спиной к стволу.
Отсюда, из-за ствола, стойки было не видно. Зато хорошо было видно дыру в круге у поста и камень у её края. Возле камня на гальке ещё темнело пятно, там, где Валера разделывал кошку.
Значит, он все видел.
Я сел напротив на то же место, что и вчера. Левую руку положил на колено. Повязка под рукавом туго держала плечо, и оно ныло ровно, без рывков, отчего было даже легче.
Военный смотрел на меня.
Вчера он смотрел куда угодно, только не на меня, а сейчас долго разглядывал моё лицо, будто видел его впервые.
Я ждал, что он скажет. Он молчал.
О чём он думал? Может, что я дурак, раз побежал прямо к камню. Или понял, что я знаю про камни, а он нет, и теперь гадает, что ещё я знаю. А может, он видел такое раньше, где-то ещё на этом острове, и сейчас сравнивает.
Спрашивать я не стал. Сегодня мне хватало того, что он перестал отводить глаза.
Леонид рядом со мной громко и с хрустом зевнул.
– Чего он уставился? – спросил он.
– Не знаю, – ответил я.
– Может, влюбился, – хмыкнул Леонид.
Военный на него даже не посмотрел. Он смотрел на меня.
Внизу, у ручья, замычала бурёнка. Звук был совсем домашний, такой слышишь летом в деревне из-за забора, и несколько человек у огня обернулись.
Со стороны загона медленно шёл Стас и, глядя себе под ноги, нёс перед собой миску обеими руками, так осторожно, что Дима, бежавший рядом, тоже перешёл на шаг. За ними с Аниной помощью ковылял Борис, а позади на носилках, которые тащили Гоша с Эдиком, ехала Нина Петровна и не переставая что-то говорила.
Стас подошёл к дереву и передо мной остановился. Светло-фиолетовое молоко в миске стояло до самого края.
Он посмотрел на миску, потом на меня, и я впервые с тех пор, как он пришёл в лагерь, увидел его растерянным и почти счастливым.
– Андрей, а молоко-то пробовать кто будет?
Глава 15
Молоко стояло в миске вровень с краем, и Стас держал её так, будто нёс полную тарелку супа через весь вагон-ресторан.
Я заглянул. Цвет у молока был светлый, с фиолетовым отливом.
– Это оно так и должно? – спросил я.
– Откуда я знаю, – Стас пожал плечами, и молоко качнулось. – Я его из-под неё взял, а оно уже такое было.
– Цвет не тот, милый, – подала голос с носилок Нина Петровна. – У моей коровы белое шло, сорок лет белое. А пахнет правильно. Я понюхала, пока несли.
– Она всю дорогу нюхала, – сообщил Гоша, ставя носилки на землю.
Раз пахнет как надо, это уже хорошо.
От огня к нам шёл Женя, вытирая руки о шорты.
– Пробую я, – сказал он ещё на ходу. – Мы же договаривались. Лагерь голосовал, и я, Андрей, прошу тебя, давай без этого.
– Без чего? – спросил я.
– Без такого лица, как у тебя сейчас.
Своего лица я не видел, но догадывался. Женя до сих пор пробовал всё, что мы добывали, и ни разу не пожаловался. Сейчас тоже была его очередь, по его же правилу.
Но молоко было первым, что мы взяли у живого зверя, который останется рядом с нами. И если остров что-то с этим зверем сделал, то и выпившему достанется.
– Голосовали за еду, которую добыли, – сказал я. – За молоко никто не голосовал.
– Это казуистика, – поправил Женя. – Прости, это значит, что ты придираешься к словам.
– Придираюсь, – согласился я. – Женя, на кого камни круга дрожат?
Он замолчал.
– На тебя, – сказал он.
Я тоже помолчал. Хотелось, чтобы до него дошло само.
– Вот, – сказал я. – Что бы остров ни делал с людьми, на мне это видно раньше всех. Значит, и проверять надо на мне. Ты пробуешь всё остальное, а это моё.
– Я, возможно, скажу глупость, – выговорил Женя, – но тогда всё новое на этом острове будет на тебе. Сегодня молоко, завтра ещё что-нибудь, – подумав, добавил он. – Это неправильно, хотя и логично, тут я не спорю.
– Логично, – сказал я. – А правильно или нет, обсудим утром, когда проснусь.
Женя посмотрел на Инну. Инна стояла у огня с полосой ткани в руках и смотрела на нас.
– Он всё равно выпьет, – сказала она мужу. – Пусть уж при мне.
Я правой рукой взял миску у Стаса. Левая висела на перевязи, и миска сразу стала тяжелее, чем выглядела.
Молоко было тёплое и сладковатое, а под конец во рту оставалось что-то терпкое, будто ряженку хранили рядом с луком. От травы это или уже от острова? Я сделал несколько глотков и отдал миску обратно.
– Ну? – спросил Дима. Он подобрался к самым носилкам и смотрел на меня снизу.
– Вкусно, – ответил я. – Ну и всё пока.
– А дальше?
– А дальше до утра никто не пьёт. Я сплю, утром смотрим, что со мной стало.
– А если ничего не станет? – спросил Дима.
– Тогда утром пьют дети и больные, только кипячёное, – сказал я.
Нина Петровна приподнялась на носилках.
– Парное детям и не дают, – она тут же вставила. – Его прокипятить надо, это вам любая баба в деревне скажет. Утром я сама подою, покажу как. Только меня поднесите поближе, я с этих носилок не дотянусь до неё.
– Поднесём, – пообещал Гоша.
Стас посмотрел на миску, где осталось больше половины.
– А это куда?
– Под дверцу в холодос, а сверху камень, чтобы никто не перепутал, – сказал я.
Дима всё не уходил. Чебу сидел у него на руках и смотрел на миску всеми своими большими и маленькими глазами.
– А ему можно? – спросил Дима. – Он тоже не голосовал.
– Попробуй, – сказал я. – Только он не будет.
Стас опустил миску пониже. Чебу потянулся к ней и, понюхав край, отвернулся так резко, что чуть не свалился с рук у Димы. Из сырого он ел только свои красные ягоды с куста у промоины, и с молоком исключения не сделал.
– Не хочет, – огорчился Дима.
– Значит, у нас в лагере есть кто-то умнее меня, – сказал я. – Неси его спать.
Стас понёс миску к холодосу.
– Несите меня за ним, – велела Нина Петровна Гоше и Эдику. – Погляжу, как он поставит.
Я пошёл к огню. Инна дорезала полосу и подняла на меня глаза.
– Голова не кружится?
– Пока нет. Инна, пленным воды можно?
Она подумала.
– Можно обоим, – сказала она. – Только сам не таскай, у тебя рука.
– Рука одна, а бутылка тоже одна, – ответил я. – Как раз совпадает.
Она вздохнула и отдала мне бутылку с кипячёной водой.
Первый сидел у стойки под навесом. Куртку и ремень с него сняли, а руки стянули за спиной, так что сам он бутылку взять не мог. Когда я присел перед ним, он не поднял головы.
Я поднёс горлышко к его губам. Пил он долго, большими глотками, и вода текла у него по подбородку на грудь. Он на меня ни разу за всё это время не посмотрел. Смотрел он мимо моего плеча, туда, где за навесом начинался склон и стояло большое дерево. Под этим деревом сидел второй. Может, первый просто проверяет, где напарник, или они знакомы лучше, чем хотят показать?
Он так и не заговорил. Пить ему хотелось по-настоящему.
Второй сидел, где мы его оставили, спиной к стволу. Леонид у корня поднял на меня голову и, увидев бутылку, снова опустил, а Сева спал не шевелясь.
Этот пил иначе: глотнёт и переждёт, а пока пережидает, разглядывает меня. Глаза у него были светлые и спокойные, и смотрел он на меня так же долго, как час назад. Запоминает, что ли?
Когда я убрал бутылку, он облизал губы.
– Ещё, – сказал он.
Я дал ещё. Он попросил, и для начала мне этого хватало.
Обратно я пошёл через яму. Камни из неё мы давно разложили по кругу, так что на дне оставалась одна взрытая земля, и смотреть там было не на что. Я и не смотрел бы, если бы не подумал о жабах.
Когда я видел их последний раз? Обе сидели на первом камне у разрыва, в тот день, когда мы раскладывали круг. С тех пор у ямы и у камней круга ни одна мне на глаза не попалась.
Ушли в лес? Закопались сами, как закапывали ямы? Или они где-то рядом сидят и ждут, пока мы перестанем тут топтаться?
Спросить было не у кого: кроме меня, жаб никто не искал.
Я постоял над ямой ещё немного. Жаб не было.
Проснулся я затемно, от того, что затекла рука.
Первым делом я её проверил. Плечо ныло, но не дёргало, и повязка была сухая. Потом проверил остальное: голова была ясная, и в животе было спокойно. Пятно под обивкой не грело и не холодило.
Со мной ничего не случилось, если не считать того, что я выспался.
Это меня даже слегка обидело. Выпить на ночь непонятное молоко с непонятного зверя и проснуться просто бодрым было как-то несолидно.
У огня, под колпаком, Сева уже раздувал угли. Я кивнул ему и пошёл к загону.
Нину Петровну туда принесли раньше меня. Гоша с Эдиком поставили носилки у самых жердей, и она сидела на них, подоткнув под себя край одеяла, и командовала.
– Не так, милый, – говорила она Стасу. – Ты не тяни, ты сверху вниз веди, пальцами по очереди, вот так. Она же живая, ей больно, если дёргать.
Стас сидел на корточках у бурёнки и вёл, как велели. Лицо у него было такое, будто он сдавал экзамен, а учебник ни разу не открывал. В миску под ним било тонкой струйкой.
Бурёнка не дёргалась. Телёнок держался у её бока и смотрел на нас всеми четырьмя глазами.
Потом она повернула голову и увидела меня.
Я стоял у жердей, шагах в десяти. Бурёнка переступила. Стас ойкнул и едва успел убрать миску, а корова без верёвки сама пошла ко мне через весь загон. Подойдя, она сунулась мордой мне в правую ладонь и шумно в неё выдохнула.
Нос у неё был мокрый и тёплый, как у здоровой.
– Вы её чем-то кормили? – поднимаясь, спросил Стас.
– Ничем.
– А чего она?
– Вот и я думаю, – сказал я.
Я убрал руку. Бурёнка потянулась за ней следом и снова ткнулась носом.
Это могло быть что угодно. Может, от меня пахло её же молоком или ей нравился мой голос. А может, она просто ласковая и ко всем так.
Проверить это было нетрудно.
– Стас, позови её, – сказал я.
– Ну, иди сюда, иди, – позвал Стас по-хозяйски ласково, как собаку. Бурёнка даже ухом не повела.
Я пошёл вдоль жердей в дальний конец загона. Развернувшись, она пошла за мной, а телёнок затрусил следом. Когда я остановился, встала и она, а на обратном пути шла рядом, держа морду у моего локтя.
От ручья на нас смотрел Валера. Он пришёл, видимо, проверить загон и так и остался, с луком в руке. Лук, значит, он вчера там и подобрал.
– Так скотина не ходит, – сказал он. – Корова за хозяйкой ходит, да, если та её с рук год кормила. А эта тебя второй день видит.
– Первый, – поправил я. – Вчера она на меня и не смотрела.
– Тем более. Корову к рукам месяцами приучают, а тут за ночь. Ты с ней ночевал, что ли?
– В лагере ночевал, – сказал я. – Она меня и не видела.
Мы замолчали. Нина Петровна с носилок смотрела на бурёнку, потом на меня.
– А ведь ты вчера сырое пил, милый, – сказала она.
Сказала она это так просто, как говорят, что на улице дождь, и ничуть не удивилась. Я и сам об этом думал, только говорить вслух не хотел. Вслух выходило слишком похоже на сказку.
Хотя какая тут сказка. На этом острове от личинок видели в темноте, а меня камни швыряли на землю. После такого бурёнка, которая ходит за мной из-за глотка молока, уже не удивляла.
– Похоже на то, – сказал я.
– Это что же, – Стас посмотрел на миску у себя в руках, – кто пьёт сырое, за тем она и ходит?
– Похоже, – повторил я. – Проверим ещё, но похоже.
Решать тут было особенно нечего.
– Тогда так, – сказал я. – Раз она ходит за тем, кто пил, сырое пьют только те, кто будет за ней ходить: доить и на траву водить. Станем пить все, она будет бегать за всеми сразу, и толку от неё не будет.
– Это я понял, – уточнил Стас. – А кто не ходит?
– Остальным кипячёное, детям и больным в первую очередь. Вы, Нина Петровна, тоже в больных.
– Да какая я больная, – отмахнулась она. – Я лежачая, а это разные вещи.
– Тогда лежачих, – согласился я. – Всё равно первая.
Валера всё это время стоял у жердей и слушал.
– А ходить кто будет? – спросил он.
– Стас, – сказал я. – Ты загон ставил, ты и хозяин. И ещё одного надо, из новеньких.
Новенькие стояли поодаль, у ручья, и во все глаза смотрели на бурёнку. Карина глянула на меня, потом снова на неё и подняла руку.
– Вот и хорошо, девонька, – сказала Нина Петровна и закивала. – Корове свой человек нужен, без него она не корова, а так, скотина. Ты её не бойся, она добрая, у неё и глаза добрые. Я по глазам вижу, сорок лет видела.
По-моему, она одобрила бы кого угодно, лишь бы у коровы был свой человек.
Стас отпил из миски и, поморщившись от непривычки, протянул её Карине. Та тоже отпила.
– До завтра посмотрим, – сказал я. – Если завтра она за вами пойдёт, значит, так и есть.
Пришла Кира, хотя никто её не звал, и отдала мне жгут, сплетённый из травы. Зачем на нём петля и узлы, сообразить я не успел.
– Недоуздок, – сказала она. – Ночью доплела, раз Стас вчера сказал, что нужен.
– Вы спали вообще? – спросил я.
– Немного, – не поднимая глаз, буркнула Кира.
Надевать недоуздок одной рукой оказалось не так просто, но бурёнка сама подставила морду. Я затянул петлю и, проверив, не давит ли, повёл её по кругу вдоль жердей. Она шла рядом и ни разу не потянула в сторону.
– Валера, подай жердь, – позвал я.
– Это зачем? – спросил он.
– Положи ей на спину, поперёк. Посмотрим, как отнесётся.
Он положил, осторожно, придерживая за оба конца. Вздрогнув шкурой, бурёнка оглянулась на меня, но не побежала.
– Отпускай, – велел я.
Валера отпустил. Жердь лежала у неё на спине, а бурёнка стояла и ждала, что я скажу.
Если она будет носить на себе жерди, нам не придётся таскать их на плечах. А там и волокуша, и всё, что угодно, лишь бы с упряжью разобраться.
Я пошёл. Бурёнка, с жердью на спине, пошла со мной и прошла весь круг вдоль загона, ни разу её не уронив.
– Ну надо же, – сказала Нина Петровна. – Мою сорок лет в упряжку не ставили, а эту в первый же день.
К огню я вернулся, когда там уже собрался весь лагерь. Сева разливал кипячёное молоко по мискам, и первую Рита отнесла Милане, а вторую Борису.
Борис понюхал и, отпив, хмыкнул.
– Фиолетовое, – сказал он. – Внукам расскажу, не поверят.
Нину Петровну принесли от загона и у огня поставили носилки. Сева ей сам налил полную миску, и она пила маленькими глотками и качала головой.
– У моей-то белое было, – приговаривала она. – А это тоже ничего.
Я встал так, чтобы меня все видели.
Нас было тридцать, а работы больше, чем рук, и раздавать её надо было сразу, пока все тут и пока никто не придумал себе дела сам.




























