444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Александр Лиманский » Хороший остров 2 (СИ) » Текст книги (страница 10)
Хороший остров 2 (СИ)
  • Текст добавлен: 8 ноября 2026, 05:30

Текст книги "Хороший остров 2 (СИ)"


Автор книги: Александр Лиманский



сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 16 страниц)

Я поставил ботинки перед ним и показал на его ноги. Ступни у него были сбиты о камни, а на пятке темнела ссадина, которую я заметил ещё вчера.

Иностранец посмотрел на ботинки и покачал головой. Потом показал на мою руку в бинтах, на ботинки и на меня, а после похлопал себя по пятке и усмехнулся. Я понял так: ему по камням привычнее босиком, а мне с одной рукой падать нельзя.

Спорить жестами пришлось бы до рассвета. Я сел на гальку и обулся.

Ботинки оказались велики. Шнурки я затянул одной правой, как смог, а доделал за меня иностранец: он присел рядом и, ничего не спрашивая, взял шнурок у меня из пальцев.

Первый раз за все дни на острове у меня под ногами была подошва. Галька сразу перестала колоть пятки, и я подумал, что к такому привыкают быстро.

Дима проводил меня до входа, как Ольга и обещала.

Он шёл рядом, припадая на больную ногу, и нёс головню в колпаке обеими руками, потому что я так попросил. Чебу ехал у него на плече и смотрел на камни.

У входа с острогой стоял Сева. Он посторонился, и мы с иностранцем вышли из круга. Ближний камень лежал справа от прохода, и я прошёл мимо него правым боком, держа левую руку подальше. Камень остался лежать спокойно.

– Дядя Андрей, – окликнул Дима. – А если он вас увидит первым?

– Тогда я сделаю вид, что пришёл в гости, – ответил я и забрал у него колпак. – Иди к маме. И Чебу не корми ягодами, пока я не вернусь, у него и так живот круглый.

– Он сам ест, – возразил Дима. – Я их не даю, он сам берёт.

– Ну вот и не давай ему брать.

Дима подумал и, кажется, решил, что я шучу. Я и сам не был уверен.

Валера с Аней и Стасом ушли ещё раньше, по берегу на юг. Я видел их спины у воды, пока выходил: три человека и лук.

Мы пошли через ручей.

Короткую дорогу иностранец знал так, как я знаю лестницу в своём подъезде. Он шёл по камням в ручье, не глядя под ноги, и на каждом камне задерживался ровно столько, чтобы я успел встать на предыдущий. Я шёл за ним, держа правой рукой колпак, Зубочистку под мышкой. Левую я прижимал к животу, чтобы она ни за что не цеплялась.

За камнями пошли корни, а за ними подъём. Иностранец свернул от ручья вверх, по каменной осыпи, которая тянулась полосой через лес, будто её высыпали из самосвала. Леонид говорил, что сам бы тут ногу сломал. Теперь я понял, о чём он.

Дыхалки мне не хватало, зато ноги и руки делали своё, и лезть по осыпи оказалось легче, чем я думал.

На полпути я позади услышал треск ветки и оглянулся. Метрах в пятидесяти, между стволов, стоял волк.

Это был тот самый двуглазый волк с длинной мордой. Он смотрел на меня, а когда я остановился, сел. Так он ходил за нами уже не первый раз: держался на расстоянии и не отставал.

Иностранец тоже оглянулся и, увидев волка, посмотрел на меня.

Я пожал плечами. Что ему от нас надо? Объедков мы не бросаем. Может, ищет защиты, только от кого? Или он ходит за мной одним? Ни к Валере, ни к Леониду он ни разу не подошёл, только ко мне.

Левая рука под бинтом почти не болела. Думать про волка я пока не стал и пошёл дальше.

К полудню мы вышли к дереву.

Я узнал его не сразу. В прошлый раз мы подходили с другой стороны, по ручью, и тогда здесь сидела привязанная Тамара. Теперь у корней было пусто. Под самым толстым корнем темнела ниша, про которую и рассказывал Леонид. Рядом лежала примятая охапка веток: на ней военный, видно, и спал, а вокруг валялась высохшая жёлто-зелёная кожура.

Я присел и заглянул в нишу. Там ничего не осталось: Леонид унёс отсюда и флягу, и тряпку с нашивками.

Иностранец уже ходил кругами вокруг дерева, наклонившись к земле. Потом выпрямился и поманил меня рукой.

Это была ёлочка: поперечные полосы подошвы глубоко и чётко отпечатались на сырой земле у корней. Цепочка шла вверх по склону, туда, где лес редел и сквозь стволы светлели камни.

Старые следы или свежие? Края у них уже оплыли, и внутри лежала нападавшая хвоя, так что вчера тут точно никто не ходил. Неделя прошла или меньше, я сказать не мог: дождя за эти дни ни разу не было.

Мы пошли по следу.

Лес становился ниже, и камней прибавлялось. Ёлочка пропадала на камнях и появлялась между нами на земле, а на третьей или четвёртой осыпи я потерял её совсем и стоял, глядя на голую скалу, по которой человек мог пойти в любую сторону.

Иностранец обошёл меня и, пройдя вдоль скалы вправо до куста, присел на корточки. Он показал мне на край, где мох был содран полосой. Так его сдирает ботинок, если наступить и съехать.

– Хорошо, – похвалил я. – Очень хорошо.

Он, конечно, не понял слов, но понял тон и кивнул.

Дальше он шёл первым, а я за ним, и след мы больше не теряли.

К вечеру мы поднялись туда, где редко и низко росли деревья, а между ними лежали плиты голой скалы. Гора была справа и выше, совсем рядом. Лезть по скалам в темноте я не хотел.

Мы встали под нависшим камнем, где не доставал ветер. Пока иностранец таскал сухие ветки с кривых здешних деревьев, я выкатил из колпака головню, и мы развели маленький огонь, чтобы его сразу не было видно.

Съели по куску ящера и запили водой. Воду я всё равно экономил, потому что не знал, будет ли она выше.

Личинки я есть не стал: рядом с огнём ночное зрение только мешает. Их я берёг на обратную дорогу.

Волк пришёл снова, когда стемнело. Он лёг метрах в тридцати, на плиту, откуда ему было видно огонь и нас. Голову положил на лапы и смотрел. Мне казалось, что он смотрит на меня, хотя в темноте наверняка сказать было нельзя.

Иностранец показал на волка, потом на меня и сделал руками что-то вроде «он твой».

– Не мой, – сказал я. – Сам пришёл.

Спали мы по очереди. Свою половину ночи я просидел у камня с Зубочисткой на коленях и думал о лагере внизу: как там посты и сдержит ли Леонид своё слово. Ольга просила два дня, и один уже прошёл.

Утром, едва рассвело, мы пошли дальше.

Ёлочка вывела нас на гребень, а с гребня вниз, в узкий короткий распадок между двумя скалами. Та скала, что выше, нависала над ним серым козырьком.

Под козырьком было кострище, и около него сидели…

Люди!

Мы с иностранцем остановились и присели за камень.

Людей было человек десять. Они сидели на земле, тесно прижавшись спинами друг к другу, и не двигались. Руки у них были за спиной. Одна женщина лежала на боку, подтянув колени. Кто-то из мужчин уронил голову на грудь и, кажется, спал сидя.

Все были связаны.

Одежда на них была пляжная, как у всех, кого выбросило с лайнера, и только у одного поверх майки был спасательный жилет. Обуви почти ни на ком не было.

Я смотрел на них и искал глазами, кто их связал.

Его видно не было. Кострище не дымило, а под скалой лежали охапка веток и кожура тех же жёлто-зелёных плодов, так что жил он, похоже, здесь.

Иностранец тронул меня за локоть и показал глазами: никого.

Я тоже никого не видел, и мне это очень не нравилось.

Десяток связанных он бы надолго не бросил. Значит, он где-то здесь, на скалах, и видит нас лучше, чем мы его.

Я поднялся и, взяв Зубочистку в правую руку, пошёл вниз, к людям. Иностранец двинулся за мной.

Женщина, лежавшая на боку, подняла голову и увидела нас. Она открыла рот, но вместо слов только замотала головой.

Сверху, из-за края скалы, прямо над козырьком, раздался голос.

– А ну идите сюда оба!

Глава 12

Он спрыгнул с козырька на землю между нами и людьми, мягко, на полусогнутые ноги, и сразу двинулся к связанным.

На нём была пятнистая форма и такие же ботинки, как у первого. Длинный нож с тёмным лезвием он держал в правой руке. Он взял ближнего связанного, молодого парня в майке, за волосы и, запрокинув ему голову, приставил нож к горлу.

Парень зажмурился и не издал ни звука. Видно, этому его тут уже научили.

Мы оба остановились, иностранец у меня за плечом.

– Ближе, – процедил военный. – А ну ближе оба, я сказал.

Я подошёл ещё немного и встал. Дальше идти было нельзя: оттуда он, не отпуская парня, достал бы и меня.

Лицо у него было худое и загорелое, при тёмной голове щетина на щеках вся седая, а сросшийся криво нос, смотрел влево. Тамара описала его так точно, что мне не нужно было ничего спрашивать.

Значит, теперь он живёт здесь и держит этих людей вместо Тамары.

– Лечь, – приказал он. – На живот и руки за голову.

– Не лягу, – ответил я спокойно. – Ты меня с земли не услышишь, а я хочу поговорить.

– А ну лёг!

Он сильнее отвёл парню голову, и тот всхлипнул.

Я медленно поднял левую руку в бинтах, чтобы он видел повязку.

– Видишь? Одна рука у меня не работает, – сказал я. – Второй я держу палку. Нас тут двое, и больше никого нет. Лечь я ещё успею, а ты скажи мне, кто эти люди.

– Тебе какое дело?

Голос у него был хриплый и низкий, как будто он давно ни с кем не разговаривал. По-русски он говорил чисто, без акцента, значит, не немой и не иностранец.

Первый у нас на стойке не сказал ни слова, а этот за минуту наговорил больше.

– Мне есть дело, – ответил я. – Они с лайнера, и я тоже. Мы у себя внизу собираем всех, кто выжил, вот я и пришёл.

– Пришёл, – повторил он и криво, одной стороной рта усмехнулся, той, куда свёрнут нос. – За своими, значит.

Слово «своими» он сказал так, будто оно ему было смешно.

– Зачем они тебе? – спросил я. – Кормить их нечем, а вода далеко, так что скоро они начнут по одному умирать. Тебе с этого что?

– Не твоё дело.

– Ты их держишь, как и Тамару, – сказал я. – Только непонятно ради чего. А я начинаю сильно нервничать, когда чего-то не понимаю.

Лицо у него дрогнуло, и он шумно втянул воздух носом.

– Бросай палку, – потребовал он вместо ответа. – А ну бросай, или я его сейчас…

– Брошу, – сказал я.

Зубочистку было жаль.

Я бросил копьё вперёд и вбок, на камни, так, чтобы оно легло между нами, ближе ко мне, чем к нему. Оно стукнуло и откатилось.

Военный посмотрел на копьё, а потом на нас с иностранцем.

– Второй тоже лёг, – приказал он. – Живо.

Иностранец не двинулся. Он смотрел на военного и не понимал ни слова.

Я, не поворачиваясь, опустил правую руку и показал иностранцу вправо, туда, где по краю распадка лежали камни: медленно иди туда.

Он понял и неторопливо отошёл вправо, как будто искал, где удобнее встать.

– Стоять! – рявкнул военный. – Ты, африканец, стоять, я сказал!

Иностранец остановился и посмотрел на него. Потом развёл руками и мягко что-то сказал на своём языке.

– Он тебя не понимает, – сказал я. – По-нашему он не знает ни слова. Хочешь, чтобы стоял, покажи рукой.

Военный зло посмотрел на меня.

– Стоять, – повторил он иностранцу и ткнул ножом в его сторону. Нож он при этом отвёл от горла парня.

Иностранец кивнул, будто понял, и остался стоять там, где стоял, справа от меня. До камней ему оставалось ещё столько же.

– Отпусти парня, – попросил я. – Ему от тебя деваться некуда: он связан, а мы стоим. Ты один, и для разговора парень тебе не нужен.

Военный не ответил. Он только сильнее запрокинул парню голову, и лезвие легло на горло плотнее.

Тогда я и увидел волка.

Он стоял у военного за спиной, на краю распадка, между кривыми деревцами, которые росли из трещин в скале. Как он туда поднялся и давно ли стоит, я не знал. Он смотрел на нас и не шевелился.

Под бинтом на левой руке стало тепло, будто к пятну приложили ладонь.

Я это почувствовал и тут же забыл, потому что смотрел на нож.

Парень под ножом дышал часто и мелко. На шее у него, там, где лежало лезвие, белела полоска.

Меня взяла злость. Он держит связанного за волосы, как курицу на чурбаке, и ещё со мной торгуется.

Нож первого военного был у меня за поясом. До этого было шагов пять. Если кинуть ему в руку, он, может, и выронит свой. Или я попаду парню в лицо. Ножи я кидал разве что в сарай на спор, и то, другой рукой и в другом теле.

Нет, так нельзя. Тогда как? Ждать, пока он устанет держать? Такие не устают.

Я сжал левую руку в кулак. Локоть отозвался до самого плеча, и бинт натянулся на пальцах. Зачем я это сделал, я и сам не понял.

В этот момент волк прыгнул.

Он пролетел над камнями низко, почти по земле, и вцепился военному в правую руку повыше запястья, в ту, что с ножом.

Военный заорал. Лезвие ушло от горла, а самого военного развернуло боком, потому что волк повис на руке всем весом и тянул её вниз.

Парень в майке ткнулся вперёд и, как был связанный, на коленях, а потом на ногах кинулся под скалу, к своим.

Нож военный не выпустил. Он с размаху ударил рукой вместе с волком о выступ скалы, потом ещё раз. После второго удара волк разжал зубы, отскочил вбок и встал, пригнув голову. С морды у него капало.

Я уже бежал. За копьём я не нагнулся: пока нагнусь, он развернётся.

Он и развернулся. Рука у него от локтя до кисти была в крови, но нож он держал низко у бедра, лезвием вверх, как держат люди, которые делают это не первый год.

Я шагнул ему навстречу и в сторону от ножа, под его правую руку, так, чтобы лезвие оказалось у меня за спиной. Правой рукой я поймал его запястье. Хват у меня был слабый: похоже, тяжелее сумки это тело ничего в жизни не держало. Запястье было мокрым от крови и скользило в пальцах, и я потянул его на себя и вниз.

Что он сильнее, я понял сразу: он медленно выворачивал руку из моих пальцев.

Он ударил меня свободной левой рукой. Целиться он не стал и бил по больному: по бинту и по локтю.

Перед глазами побелело. Звука я не услышал, только почувствовал, как ноги стали ватными.

Запястье я не отпустил. Отпущу и всё кончится.

Он ударил ещё раз, туда же. Я сложился вперёд, навалился на его руку всем весом, и мы оба рухнули на колени. Его рука с ножом вывернулась из-под меня, и я почувствовал, как лезвие прошло по левому плечу сверху, по рукаву. Стало холодно, а через миг горячо.

Значит, порезал, а насколько, разберусь потом.

Он вывернул руку, и запястье вырвалось. Я увидел нож перед лицом.

И тут он охнул и обмяк.

Над ним стоял иностранец с большим плоским камнем в руках. Он ударил им военного по затылку сбоку, вполсилы, чтобы оглушить, и теперь снова занёс камень над головой.

Военный стоял на коленях, качаясь, и рука с ножом у него обвисла.

Я ударил его по запястью ребром правой руки, и нож упал на камни. Накрыв его коленом, я толкнул военного в грудь правым плечом, а когда он опрокинулся на спину, навалился сверху.

Он ещё дёргался, но вяло. Глаза у него плыли.

– Стой! – крикнул я иностранцу, когда тот замахнулся ещё раз. – Хватит, он нужен живой.

Иностранец посмотрел на меня, на военного, и опустил камень.

Я сидел на военном и держал его правой рукой за горло, не сжимая. Левая висела. Рукав на плече темнел от крови, и по руке текло вниз, под бинт.

– Верёвку, – сказал я и показал иностранцу на связанных.

Он понял. Подошёл к парню в майке, который лежал лицом вниз у кострища, и стал у него на руках распутывать узел. Управился он так быстро, что Кира бы его похвалила. Тонкая плетёная верёвка была такой же, какую сняли с рук Тамары. Он стянул её с парня и принёс мне.

Вязали вдвоём.

Я перевернул военного на живот, коленом в спину. Иностранец свёл ему руки за спиной и стянул запястья, а потом локти. Вязал он лучше, чем вышло бы у меня и с двумя руками.

Правое предплечье у военного было прокушено в двух местах, и кровь шла из дырок тёмная и медленная. Жилу волк, похоже, не задел. Перевязать его было нечем, и я решил, что сделаю это у ручья, где есть чем промыть.

Ноги мы связали у щиколоток.

Военный пришёл в себя, когда мы уже затягивали последний узел. Он дёрнулся и, поняв, что связан, замер. Потом повернул голову на камнях и посмотрел на меня одним глазом.

– Ну, – хрипло сказал он. – Взял.

Отвечать я не стал и поднял нож с камней, чтобы его осмотреть.

Этот нож оказался длиннее и тяжелее того, что я забрал у первого. Рукоять у него была обмотана тонким шнуром, чтобы не скользила в мокрой руке. В остальном они были похожи, как братья. Обыскал его, но ничего нового не нашёл

Второй нож я сунул за пояс рядом с первым и подобрал Зубочистку.

Потом поднялся с колена. Левая рука висела и горела от плеча до кисти. Иностранец подошёл и молча показал мне на рукав.

– Знаю, – отмахнулся я. – Сейчас.

Я сел на камень и оторвал от подола футболки полосу. Правой рукой и зубами я затянул её поверх раны. Порез на плече был длинный, но, кажется, неглубокий: кровь шла, хоть и не била.

Инна меня убьёт. Неделя превратится в две.

Ладно, Кром. Об этом потом.

Волка на краю распадка уже не было. Я поглядел туда, где он стоял, и вспомнил тепло под бинтом. Теперь рука просто болела, как болела всю неделю.

Почему он прыгнул? Защищал меня? С чего бы, я его ни разу не кормил. Или кинулся на того, кто был к нему ближе и пах кровью и злостью? Или сам выбрал момент, когда военный смотрел на меня, и ему было всё равно, кого кусать?

Ни на один из этих вопросов я ответить не мог и отложил их до лагеря.

Я посмотрел на людей под скалой. На меня смотрели все, кто мог поднять голову.

Развязывали мы их вдвоём: иностранец быстро, а я медленнее, одной рукой и зубами.

Узлы были затянуты давно и туго. Под верёвкой у всех на запястьях была содрана кожа, а у кого-то до мяса. Руки, когда их освобождали, не слушались, и люди сидели, держа их на коленях, будто чужие.

Никто не кричал и не плакал. Они смотрели на нас и молчали. Одна женщина, едва ей развязали руки, потянулась к соседу и стала растирать ему плечи.

Парень в майке, у которого военный держал нож у горла, сел и, потрогав шею, посмотрел на руку. Крови не было.

– Воды, – попросил кто-то сзади. – Есть вода?

Я вытащил из рюкзака две бутылки, которые у нас ещё оставались полными, и отдал. Бутылки пошли по рукам, и я смотрел, как их передают. Никто не пил больше глотка, каждый отдавал дальше. Видно, к такому их приучил военный.

Ящера в лопухе я тоже достал, развернул и отдал им всё, что осталось.

Первым поднялся мужчина, сидевший с краю. На вид ему было лет пятьдесят, может, меньше. Он был высокий и худой, в рваной рубашке поверх майки, а царапина на щеке уже подсохла. На ногах он держался крепче других.

– Спасибо, – выговорил он и протянул руку, а увидев бинт на моей левой, сам взял меня за правую. – Виталий Штерн. Мы с лайнера, все. Вы тоже?

– Андрей, – сказал я, пожимая ему руку. – Я тоже. Внизу у нас лагерь, и там почти двадцать человек, все с лайнера.

Он закрыл глаза и постоял так, потом открыл.

– Двадцать, – повторил он. – А мы думали, никого больше нет и мы одни остались, а он…

Он посмотрел на связанного, который лежал лицом в камни и слушал.

– Расскажите по порядку, – сказал я. – Сядьте и расскажите. Мне надо понять, кого как вести.

Штерн сел на камень напротив меня, и остальные, кто мог, повернулись к нам.

– Нас вынесло на берег за горой, на ту сторону, где пляж и камни, – начал он. – Мы держались за плот из досок, это с палубы, и нас несло долго, а сколько, не скажу, мы со счёта сбились. Потом был берег. Мы нашли там ручей и сидели у него, ничего не ели, только пили. Искали, кто ещё выжил, и никого не нашли.

– Сколько вы там пробыли?

– Дня два, – ответил Штерн. – А на третий утром пришёл он.

Он кивнул на военного.

– Пришёл с ножом. Мы поначалу обрадовались: форма, думали, военный, значит, спасатели, и пошли ему навстречу. Он одного из нас ударил, сразу, без слов, и приказал всем лечь. Мы легли, и он по одному нас связал, у него с собой была верёвка. Потом поднял и повёл сюда гуськом, связанных, целый день шли. Здесь посадил под скалу.

– Чего он хотел?

Штерн посмотрел на меня и покачал головой.

– Мы не знаем, хотя много раз его спрашивали. Он не отвечал, только приказывал сидеть да молчать. Раз в день давал воду из фляги, по глотку на каждого, и приносил жёлто-зелёные плоды, тоже по одному на каждого.

Он показал на кожуру под скалой.

– Иногда он уходил надолго, на полдня. Мы думали, может, сбежать, но он связывал так, что не развяжешься, мы пробовали. Один из нас развязался, Гоша, – он показал на парня в майке, – и отошёл к камням, а он его поймал и избил. После этого мы больше не пробовали.

– Сколько дней вы тут?

– Мы считали, а потом перестали, – признался Штерн. – Пять, может, шесть. Простите, у нас всё смешалось.

Пять или шесть дней сидеть связанными на одном плоде и глотке воды. Тамару он держал так же, только одну. Зачем ему люди? Работать они не могут, он их не заставлял. Охранять тоже нечего. Может, он кого-то ждёт и держит их для того, кто придёт? Или держит, чтобы никто не ушёл и не рассказал, что он здесь? Или просто не знал, что с ними делать, и не хотел, чтобы они ему мешали?

Ни один ответ мне не нравился, и я отложил это на потом.

– Ещё вопрос, – сказал я. – Вы не встречали женщину по имени Лена? Её муж у нас, он её ищет.

Штерн подумал, потом повернулся к остальным.

– Лена, – повторил он громче. – Кто-нибудь?

Люди переглянулись и молчали, только женщина, растиравшая соседу плечи, покачала головой, а кто-то сказал «нет».

– Нет, – вздохнул Штерн. – Простите. У нас Лены не было.

Я кивнул и подумал, что Стасу мне сказать будет нечего.

Потом я встал и пошёл вдоль людей.

Я смотрел, кто встаёт сам, а кому надо помочь, и где у кого кровь или опухоль. Говорить им ничего было не нужно: они и так всё понимали и показывали сами.

Большинство вставали и стояли, хотя их шатало и приходилось держаться за скалу или за соседа.

Гоша в майке стоял нормально, хотя после побоев у него заплыл глаз.

Женщина, лежавшая на боку, когда мы пришли, встать не смогла. Ей было лет шестьдесят, и она была полной. Ноги у неё от щиколоток до колен опухли так, что кожа блестела. Я надавил на голень, и ямка от пальца не уходила. В ногах стояла вода. Может, сердце, а сверху неделя без движения. Идти она не сможет, так что её придётся нести.

Мужчина рядом с ней был тоже немолодой. Он встал, но, когда наступил на правую ногу, у него свело лицо. Щиколотка была чёрно-синяя, и я прикинул, не перелом ли.

– Подвернул, когда он нас вёл, – пояснил за моей спиной Штерн. – Он не дал остановиться. С тех пор Борис на эту ногу не наступает. Это Нина Петровна, а это Борис.

– Нину Петровну понесём, – сказал я. – Бориса поведём под руки, по очереди. Остальные пойдут сами.

Когда я всех обошел, я вернулся к Штерну.

– Воды тут нет?

– Нет, – ответил он. – Он приносил. Откуда, мы не знаем.

– Еды?

Он показал на пустую кожуру.

Я посмотрел на небо. Солнце было ещё невысоко. До дерева с нишей мы шли полдня, и это вдвоём, налегке. С носилками и с шатающимися людьми будет дольше. Если повезёт, к вечеру дойдём до дерева у ручья, там есть вода, а утром оттуда двинемся к лагерю.

Останемся здесь, люди проведут ещё одну ночь без воды и еды. А военный, может, тут не один, и если за ним кто-то придёт, нас двое, а рука у меня одна.

Я повернулся к военному.

– Говори, есть тут еще такие же как ты? – спросил я, сурово посмотрев на него. – Люди в форме? Военные?

Тот только злобно оскалился. Так что я понял, что от него ничего не добиться без пыток. А этим я заниматься не собирался. По крайней мере здесь.

– Идём сейчас все вместе, – сказал я. – Вниз, к нам в лагерь.

Носилки мы сделали из того, что было под скалой.

Военный натаскал себе туда сухих жердей с кривых деревьев на склоне: из них он, похоже, жёг костёр. Две самые длинные жерди Штерн с Гошей положили на землю рядом, а между ними иностранец переплёл верёвки, которые мы сняли с людей. Плёл он частой сеткой, перехлёстывая каждую петлю, и я, глядя на его руки, подумал, что Кира у нас в лагере теперь такая не одна.

Нину Петровну вчетвером переложили на сетку. Она охала и всё время извинялась.

– Я тяжёлая, – говорила она. – Простите, я тяжёлая, я сама пойду, вот увидите…

– Вы пойдёте, когда исцелим ваши ноги, – возразил я. – А пока вы ценный груз.

Она посмотрела на меня и вдруг тихо и сквозь слезы засмеялась. Гоша, взявшийся за передние концы, тоже хмыкнул.

– Несём по двое, по очереди, – сказал я. – Меняемся, как только кто-нибудь скажет, а говорить надо сразу, пока не стало невмоготу. Если кто-то упадёт с носилками, будет хуже.

Двое мужчин взяли Бориса под руки, одного звали Олег, другого я не запомнил.

Военного я поднял. Ноги ему развязали, а руки оставили связанными за спиной.

Потом я присел к его ногам и стянул с него ботинки. Ступни под ними, как и у первого, были замотаны полосами светлой ткани.

– Обувку-то оставь, – прохрипел он. – По камням же идти.

– Пойдёшь, как они ходили, – ответил я. – Они тут шесть дней босиком сидели.

Ботинки я отдал Гоше. Он нёс носилки спереди, а передний на спуске первым ставит ногу на каждый камень и первым на нём съезжает. Гоша посмотрел на ботинки, потом на военного, сел на землю и молча обулся.

К локтям военного иностранец привязал конец верёвки и намотал другой себе на руку. Военный посмотрел на верёвку, потом на свои ноги в тряпках, потом на меня и ничего не сказал.

– Пойдёшь сам впереди, – сказал я ему. – Дорогу ты знаешь лучше нас. Свернёшь не туда, я замечу.

Он пошел молча.

Головню с ночёвки я нёс в колпаке, и она ещё тлела, а без неё у дерева мы остались бы без огня.

Спускались медленно. По скалам с носилками было трудно, и их приходилось передавать с рук на руки, с одной плиты на другую. Я брался правой за конец там, где мог, и держал, пока двое перехватывали. Левую я прижимал к боку. Порез под полосой от футболки дёргало при каждом шаге, а локоть болел отдельно, как будто это были две разные руки.

Потом пошли деревья, и стало легче.

Ёлочку, по которой мы поднимались, я теперь видел и без иностранца, и вниз мы шли быстрее, потому что дорогу уже знали.

Люди шли молча. Если кто-то останавливался, остальные останавливались тоже, без команды. За эти дни под скалой они привыкли двигаться все разом.

Волк шёл за нами.

Я заметил его, когда мы сошли со скал. Он держался далеко сбоку и то мелькал между стволами, то снова пропадал. Люди его не видели, а если и видели, не говорили.

Военный видел. Он один раз остановился, посмотрел туда, где мелькнул волк, а потом на меня.

– Твой? – спросил он.

Он был вторым за два дня, кто спрашивал меня про этого волка.

– Иди, – велел я.

Он пошёл.

К дереву с нишей мы вышли, когда солнце уже ушло за лес и под деревьями стало серо. Последнюю часть пути Нину Петровну несли Штерн с иностранцем, а военного вёл я, намотав верёвку на правую руку.

Ручей был рядом. Люди дошли до воды и легли пить, кто как мог, прямо лицом в ручей. Я не останавливал их, пока не увидел, что Гоша пьёт уже слишком долго и его начинает мутить.

– По чуть-чуть, – сказал я. – Через какое-то время ещё. Вода никуда не денется.

Потом я сел у ручья и размотал полосу. Порез тянулся через всё плечо, но оказался и правда неглубоким: задело только кожу. Кровь уже не шла. Я промыл его водой, хоть и знал, что сказала бы на это Инна, и снова перевязал.

Потом я промыл руку военному. Он дал её молча и смотрел, как я лью воду на дырки от зубов, так, будто рука была чужая. Перевязал я его второй полосой от своей футболки, и футболка у меня от этого стала короче ещё на ладонь.

Иностранец уже собирал сухие ветки у корней. Я выкатил головню, и мы под деревом развели огонь, там, где спал военный, пока держал Тамару.

Военного я посадил спиной к дереву, у самого огня, и привязал к корню. Сам сел рядом.

Есть было нечего. Люди сидели у огня и смотрели в него. Кто-то сразу заснул сидя.

Штерн подсел ко мне.

– Мы далеко от вашего лагеря? – спросил он тихо.

– Полдня, – ответил я. – Утром выйдем, к вечеру будем.

– А у вас там… еда есть?

Что ему ответить, я придумал не сразу.

– Есть, но мало, – сказал я. – Наши сейчас ищут ещё. Двое позавчера нашли стадо, и если повезёт, будет и мясо.

Он кивнул и больше не спрашивал. Сидел, обхватив колени, и смотрел, как спит Нина Петровна.

Ночью все спали, кроме меня и военного.

Иностранец лёг там, где свет от огня почти кончался, лицом в темноту, туда, где был волк. Я видел, как он устраивается, и понял, что он тоже по-настоящему не спит.

Военный долго сидел молча. Потом, не поворачивая головы заговорил.

– Ты их не прокормишь, понял? Своих-то не прокормишь, а теперь ещё этих. Половину до лагеря не доведёшь, а кого доведёшь, те у тебя через неделю сами друг друга жрать начнут. Я знаю, я на таких насмотрелся.

Я слушал его и не отвечал: пусть выговорится, может, скажет больше, чем хотел.

– Отпусти меня, – попросил он. – Мне они не нужны. Я уйду, и ты меня больше не увидишь. А этих своих корми как знаешь.

– Говорить будем в лагере, – сказал я.

Он повернул голову и посмотрел на меня.

– А чего ты там хочешь узнать?

– Там и узнаю, – ответил я. – Спи.

Он усмехнулся и отвернулся к темноте.

Утром мы двинулись к лагерю и шли весь день.

С носилками вниз по осыпи получилось дольше, чем я думал, и к ручью у промоины мы вышли, когда солнце уже садилось в море. Последний час Нину Петровну несли Штерн с Олегом, а я шёл первым и вёл военного.

На входе с копьем стояла Зоя.

Она увидела меня, потом людей у меня за спиной, и опустила копьё. Свисток, который Ольга, видно, отдала ей на пост, она поднесла ко рту и длинно, один раз свистнула.

Над промоиной закричали. Кто-то побежал.

Рядом на камне сидели Моргуны. Когда из кустов вышли мы все разом: носилки, военный на верёвке и державшиеся друг за друга люди, Моргуны хлопнули и стали все до одного булыжниками: столько людей в одном месте сразу они ещё не видели.

Первым ко мне подбежал Дима, хромая, с Чебу на руках. Он остановился передо мной и уставился на военного.

– Дядя Андрей, это второй, тот, с горы? – спросил он громко. – А это все с лайнера? У вас кровь, что с рукой?

– Второй, с горы, – ответил я. – А эти с лайнера, все наши. Рука потом.

Чебу у него на руках вытянул шею и разглядывал новых людей большими глазами, а маленькие держал закрытыми. Нина Петровна на носилках увидела его и тихо ахнула.

– Господи, – прошептала она. – Что это?

– Это Чебу, – объяснил ей Дима, будто тут и объяснять нечего. – Он хороший, только Моргунов не любит.

Леонид неторопливо шёл от стойки, с дубиной на плече. Подойдя, он оглядел людей и мою руку, а потом посмотрел на военного в упор, и тот ответил ему таким же взглядом.

– Ну, парень, – протянул Леонид. – Ты, я смотрю, по одному не водишь, сразу оптом.

– Как у вас?

– Тихо, тоска, – хмыкнул он. – Никто не помер и не сбежал, твой немой на месте. Узлы проверяли, поили, как ты сказал. Я его ни разу не тронул.

Он сказал это громче, чем нужно, так, чтобы все слышали.

– Спасибо, – сказал я.

– Спасибо ему, – опять пробурчал Леонид и махнул рукой. – Вот только больше меня с бабами не оставляй. Они меня два дня кормили, как маленького, и спрашивали, не болит ли у меня чего.

Рита, подходившая сзади, шлёпнула его по спине, и он даже не обернулся.

Людей обступили. Ольга с Инной уже стояли возле носилок, а Женя с Кирой повели к огню Бориса и по дороге я отдал Жене Зубочистку, как обещал. Святослав взял под руку какую-то женщину и что-то ей тихо говорил. Тамара стояла чуть поодаль и долго, не двигаясь, смотрела на военного, а потом отвернулась и ушла к шалашу. Значит, узнала.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю