Текст книги "Хороший остров 2 (СИ)"
Автор книги: Александр Лиманский
Жанры:
Бытовое фэнтези
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 16 страниц)
Глава 17
Поднос простоял у огня всю ночь, и утром Гоша оказался возле него раньше меня.
Я проснулся от боли в плече. Во сне я перевернулся на левый бок, а левый бок у меня теперь был занят раной, и её так дёрнуло, что сон сразу кончился. Ладно. Хоть будильник есть.
Гоша сидел на корточках и не трогая, смотрел в поднос. Смола в ямках затянулась тёмной коркой, и песок вокруг подсох.
– Вы гляньте, – сказал он, не оборачиваясь. – Я думал, края поплывут, пока остывает. Не поплыли.
Поддев крайний наконечник ногтем, он вынул его из песка и сдул налипшие крошки. Наконечник вышел целиком, с острым носиком. Даже выемка под древко отпечаталась, как на образце: форма, выходит, держала.
– Держите, – он протянул его мне. – Тёплый ещё.
Тёплым он не был. Гоша просто очень хотел, чтобы он был тёплым и твёрдым, и я его понимал. Я покрутил наконечник в пальцах правой руки. Весил он не больше пуговицы от пальто.
Со стороны навеса, с луком за плечом подошёл Валера, и молча протянул руку. Я отдал.
Он не стал его разглядывать. Положив наконечник на плоский камень у огня и придержав пальцем, он стукнул по нему галькой, несильно, как стучат по яйцу.
Наконечник раскололся на две половины, и от одной отскочила ещё крошка.
– Вот, – Валера поднял на меня глаза. – Так он и в мясе раскрошится, а в кости тем более.
Гоша смотрел на половинки и молчал. Уши у него покраснели.
Ну что ж. Смола на холоде хрупкая, и это я помнил ещё по прежней жизни, по сургучу на почтовых посылках. Шлёпнут печать, а она потом крошится от любого щелчка. А заплаты в Кольце держат, и корни их пока не взяли. Только там Сева лил смолу не чистую, я сам видел, как он её делал.
– Гоша, – сказал я. – Ты видел, что Сева мешал в смолу для Кольца?
Гоша поднял голову.
– Видел, – медленно сказал он. – Он туда золу мешал и уголь. Комки получались серые, Сева их грел на камне. Он говорил, так она меньше течёт.
– И не крошится, – добавил я.
– И не крошится, – повторил Гоша, и уши у него перестали краснеть. – Так надо было с углём лить! Уголь мелко толочь, чтобы форму в песке не царапал, и в горячую смолу. А ещё волос можно. Я видел, как в глину солому кидают, чтобы не трескалась, тут то же самое. Шерсть со шкуры кошки, она всё равно лезет.
– Шерсть-то откуда знаешь? – спросил Валера.
– Ниоткуда, – честно сказал Гоша. – Просто думаю. Если не попробовать, так и не узнаем.
Валера бросил гальку и посмотрел на меня.
– Он вчера тоже думал, – сказал Валера. – Ты вчера ему смолу отдал, полпорции. Сегодня опять отдашь?
– Отдам.
– А стрелы мне когда? У меня восемь своих и десяток с когтями. Этого не хватит на стаю кошек, даже если они встанут в очередь.
Я хмыкнул. Колкость была честная, и спорить с ней было не о чем.
– Будут наконечники, Валера, – я кивнул на половинки. – Ты же сам видишь, форма держит. Дело в смоле, а смолу можно поправить.
– Я вижу, что у меня в руках две половинки, – сказал он, но злости в голосе уже не было. Он подобрал их с камня и сунул в карман, будто половинки ещё можно было склеить.
– Гоша, – сказал я. – Пробуй сегодня с углём, и с шерстью тоже, раз уж придумал. Только у Кольца смолу на наконечники не отбирай. Сначала смола на две дыры, потом тебе.
– Понял, – Гоша уже тянулся к шкуре.
Шкура кошки лежала на камнях у промоины мехом вниз, как её растянула Рита. Гоша перевернул край и щепотью начал выдирать шерсть. Шерсть шла легко, клоками.
Дима, который с утра держал Чебу на руках у огня, подошёл посмотреть. Чебу, вытянув шею к клоку в Гошиных пальцах, понюхал и чихнул. Потом понюхал ещё раз, проверяя, правильно ли чихнул, и чихнул снова.
– Он кошку не любит, даже мёртвую, – объявил Дима.
– Правильно делает, – сказал я.
От навеса уже шли Сева с Кирой. У Севы через плечо висела пустая сумка Дианы, а у Киры в руке была обвязка из травяной верёвки, в которую она вчера заворачивала комья смолы.
– Мы за смолой, туда, за Кольцо, где течёт, – сказал Сева, ещё не дойдя. – Мы вчера ж нашли, там много. Ну, в общем, вы знаете.
– Знаю, – сказал я. – Две дыры у дальней стены сегодня закрыть. Что останется, Гоше.
– Останется, – сказала Кира. – Там на всех останется. Лишь бы руки были.
Я кивнул им вслед. Кира была права: деревьев за Кольцом хватит и на дыры, и на Гошины наконечники.
Рук не хватало. Собирать смолу можно было только днём, и что насобирали за утро, то к обеду уходило в дыру, а за новой надо было идти снова.
Валера тем временем проверил тетиву, подёргав её двумя пальцами, и закинул колчан за спину.
– Пойду в лес, – сказал он. – Мяса на тридцать человек надо. На копчёном вашем кошачьем долго не протянем.
– Далеко?
– Как пойдёт. Вблизи всё выбито: мы тут шумим и дымим, вот зверь и ушёл. Надо дальше, полдня ходу туда, а к закату обратно.
– Один?
– Один быстрее, – Валера поправил лук. – Ты, Андрей, не начинай. Я в лесу тридцать лет без тебя ходил и возвращался.
– Я и не начинаю. К закату, Валера.
– К закату, – повторил он и не оглядываясь пошёл к ручью.
Я проводил его глазами, пока он не скрылся за деревьями выше по ручью. Тридцать лет он ходил по своему лесу, где самый страшный зверь, это медведь. Здесь лес был чужой, и в нём жили кошки с четырьмя глазами. С другой стороны, вторую кошку он сам добил и свежевал, и её когти теперь сидели у него на древках.
Сзади хмыкнули.
Я обернулся. За спиной стоял Борис, а у его ног лежало что-то тяжёлое, завёрнутое в полотенце.
– Три, как вчера обещал, – сказал Борис и снова хмыкнул.
Он развернул полотенце. Там лежала вчерашняя половина чурбака и ещё три новые. В каждой Борис вырезал полукруглую выемку. Ровной она не вышла, зато была зачищена гладко, и ногу пленному такая не издерёт.
– Ночью резали? – спросил я.
– Не спалось, – сказал Борис. – Лежу, в навес гляжу, а под боком чурбак и нож. Чего им без дела лежать, если я всё равно лежу.
Мы со Стасом вчера придумали колодки, а надели на пленных за полчаса.
Стас пришёл к навесу с мотком травяной верёвки Киры и с ножом Бориса. Борис одолжил ему нож на утро и проследил глазами, куда Стас его понёс. Первый военный сидел у стойки, как сидел все эти дни, со связанными за спиной руками. Женя с Зубочисткой стоял над ним.
– Ногу, – сказал ему Стас.
Пленный не пошевелился. Он вообще редко шевелился, когда к нему обращались, будто слова до него доходили через воду.
– Правую, – уточнил Стас и, не дождавшись, сам взял его за щиколотку.
Я ждал, что пленный дёрнется, но он не дёрнулся и только смотрел, как Стас прикладывает к щиколотке половину чурбака выемкой, а потом, сверху вторую. То ли сил у него не осталось, то ли он берёг их для другого. Две половины сошлись, и нога оказалась внутри деревянного кольца толщиной с хороший пень.
Стас обмотал половины верёвкой по канавкам, которые Борис заранее прорезал, и затянул.
– Встань, – сказал я.
Пленный посмотрел на меня и, подтянув под себя ногу с колодкой, встал, упершись плечом в стойку. Колодка тянула ногу к земле, и стоял он криво.
– Женя, развяжи ему руки, – сказал я. – Потом пусть пройдёт до огня и обратно.
У Жени стало такое лицо, будто я попросил его погладить волка за кругом.
– Я развяжу, – сказал он. – Только ты, пожалуйста, стой, где стоишь, и Стас тоже. Если он дёрнется, я с Зубочисткой, скорее всего, не успею, я себя знаю.
– Он в колодке, Женя. Далеко не дёрнется.
Женя переложил Зубочистку в левую руку и правой распустил узел.
Пленный развёл руки и стал тереть левое запястье, а за ним правое. Верёвка за эти дни стёрла ему кожу, и он тёр большим пальцем по кругу, осторожно обходя содранное.
Потом пошёл.
Шагал он мелко, переставляя здоровую ногу и подтаскивая к ней колодку. Чурбак стучал по гальке. До огня было недалеко, но шёл он долго. Обратно он шёл быстрее, потому что понял, как ставить ногу, но и так выходило медленно. Чтобы бежать, надо было отрывать колодку от земли, а она весила, по моим прикидкам, как полведра воды, и каждый раз, когда он её поднимал, его заносило вбок.
– Годится, – сказал Стас. – Натрет ноги, если весь день ходить. Подложу ему внутрь тряпку, а на ночь сниму, чтобы ногу проверить.
– На ночь он и так у стойки, – сказал я. – Снимешь. Теперь второго.
Второго военного держали у большого дерева, за стволом, чтобы первый его не видел. На корне сидел Леонид, с дубиной поперёк колен, и смотрел, как мы идём, с таким лицом, что я заранее понял: будет разговор.
Увидев колодку в руках у Стаса, второй выпрямился, насколько давала верёвка.
– Это что, мне? – спросил он. За эти дни он научился говорить вежливо, только выходило это у него хуже, чем приказывать. – Слышь, я ж не бегаю. Ты мне руки развяжи, я сам надену, если надо.
– Сам не надо, – сказал Стас и взял его за ногу так же, как первого.
Леонид встал с корня.
– Подожди, Стас, – Леонид посмотрел на меня поверх Стасовой головы. – Парень, ты чего задумал? Ты что, ему руки развязывать будешь?
– Буду, и ему, и тому, что у стойки. С сегодняшнего дня оба работают.
– Работают, – повторил Леонид, как будто попробовал слово на зуб. – Ты им руки развяжешь, а они тебе этими руками горло. Мы их для чего вязали? Чтобы развязать?
Стас застыл с половиной чурбака в руках и смотрел то на меня, то на Леонида.
– Затягивай, Стас, – сказал я, и он затянул. – Леонид, смотри, что у нас сейчас выходит. Двое сидят связанные. Каждого стерегут по двое, днём и ночью, это четыре человека, и ничего другого они не делают. Еды им не даём, только воду. Сколько они так протянут?
– А мне какое дело, сколько.
– А мне есть дело. Через неделю у нас будет двое лежачих, и мы будем их кормить с ложки или хоронить. Ни то, ни другое мне не нравится.
Леонид сплюнул в сторону.
– Корми, раз жалко. Руки-то зачем развязывать?
– Затем, что дармоеды мне не нужны. Нас тридцать человек, и все работают, даже Нина Петровна с носилок командует. Эти двое тоже будут работать. Кто работает, тот ест.
Второй военный, стоявший к нам боком, на этих словах повернул голову, но ничего не сказал.
Леонид долго смотрел на меня. Ему это не нравилось, и он этого не скрывал. С другой стороны, при людях он со мной давно не спорил, и сейчас спорить не стал, а только сказал тише, чтобы слышал один я:
– Если он хоть дёрнется, я ему голову проломлю.
– Не дёрнется. Слушай условия. Колодки весь день не снимаются. Работают врозь, этот у огня, а тот у ручья, чтобы друг друга не видели. У каждого свой человек рядом, и этот человек ни на что больше не отвлекается. В руки ничего острого и ничего тяжёлого, только то, что нужно для работы. Ночью оба сидят на своих местах связанные, как раньше.
– И кто этот человек? – Леонид прищурился.
– За этим ты. Ты при нём и так сидишь, вот и смотри дальше. За первым Женя.
Леонид почесал щёку. Предложение смотреть за вторым военным ему, похоже, понравилось больше, чем он хотел показать.
– А Чебу? – спросили сзади.
Я обернулся. Дима стоял с Чебу на руках чуть поодаль и, судя по лицу, слышал всё с самого начала.
– Чебу будет с тобой, – сказал я. – Вы с ним сидите у огня, вот там, на бревне. Оттуда видно и стойку, и ручей. Если кто-то из этих двоих бросится на кого-нибудь, ты знаешь, что делать.
– «Пли», – сказал Дима шёпотом, чтобы Чебу случайно не принял это за команду.
– Правильно, только если он правда бросится. А если тебе просто покажется, Чебу не трогай.
Дима серьёзно кивнул. Чебу у него на руках тянулся ко второму военному и не сводил с него глаз, пока тот, неловко переставляя колодку, отходил от дерева. Маленькая пара глаз у Чебу была открыта. С чего бы ему так смотреть на человека в колодке, я не понял, но Диме решил не говорить, чтобы не пугать.
Леонид развязал второму руки.
Постояв, второй поднёс руки к лицу и стал тереть левое запястье, а за ним правое, большим пальцем по кругу, осторожно обходя содранное.
Я смотрел и не сразу понял, что меня зацепило.
Потом понял. Пять минут назад я видел у стойки то же самое. Первый тёр руки так же, большим пальцем по кругу, и начинал тоже с левой.
Ну и что? Руки у обоих стёрты одной верёвкой, и способов тереть их не так уж много. Или их обоих приучили к этому в одном месте? Если они вообще из армии, так в армии многому учат одинаково. А может, они знакомы, и тогда откуда?
Я никому ничего не сказал и отложил это на потом.
– Работа такая, – сказал я второму. – Носишь к огню сухие дрова от кучи за навесом, сколько Рита скажет. Леонид с тобой.
– Понял, – сказал он. – А пожрать когда?
– Когда натаскаешь.
Он кивнул и, подтаскивая колодку, пошёл за навес. Леонид, закинув дубину на плечо, двинулся следом в трёх шагах.
От стойки уже шёл первый. В руке у него была пустая канистра, а за ним шагал Женя, держа Зубочистку двумя руками, как всегда, когда нервничал.
Первый на нас не посмотрел. Дойдя до ручья, он присел и стал набирать воду.
Пленных я пристроил, и у меня впервые за утро оказались свободны обе руки, если считать левую на перевязи за свободную руку. Я пошёл к холодосу.
Про кусок я помнил все эти дни. Сева засолил его своей солью давно, ещё когда у нас было мясо первой кошки, и огня этот кусок не видел. Он тогда сказал, что солёное держат несколько дней. Несколько дней прошло, а у меня всё не доходили руки: находились дела поважнее, а вчера ещё и море.
Сегодня руки дошли.
Холодос под большим деревом закрывала каютная дверца, а сверху лежал камень. Я сдвинул ногой камень, дверцу поддел правой рукой. Снизу пахнуло землёй и сырым листом.
– Андрей, ты куда полез? – Инна шла от навеса, вытирая руки о штаны. Она, похоже, следила за мной с того момента, как я отошёл, а может, и дольше. – Тебе нагибаться нельзя.
– Мне руку поднимать нельзя. Про нагибаться разговора не было.
– Теперь будет, – сказала она, но мешать не стала.
Свёрток лежал в дальнем углу, под листом лопуха. Я вытянул его и развернул на крышке дверцы.
Кусок за эти дни усох вдвое и побурел, а по краям белела соль: Сева её не пожалел. Я надавил пальцем, и мясо чуть-чуть подалось, но сразу спружинило. Раз оно не раскисло, значит, соли хватило.
К холодосу подтянулся Женя. Первого пленного он, видимо, сдал кому-то у ручья, потому что Зубочистки при нём не было.
– Ты собираешься это есть? – спросил Женя и, не дожидаясь ответа, продолжил: – Тогда я, возможно, скажу очевидную вещь, но у нас договорено, что первым пробует новое следующий по очереди. Сейчас моя очередь. Я пробовал и ящера, и варёную кошку, у меня, если угодно, опыт.
Я посмотрел на него. Женя стоял ровно и старательно не смотрел на кусок.
– Женя, ящер был жареный, а кошка варёная. С жареного и варёного ничего не бывает, ты сам видел. Хуже всего было бы, если б живот прихватило.
– Ну да.
– А это сырое, огня оно не видело. Если от него что-то будет, то что угодно: может, видеть начнёшь, а может, у тебя выпадут зубы. Я не знаю, что сидело в этой кошке.
– Тем более, – упрямо сказал Женя. – Тем более кто-то должен.
– Должен, вот я и буду. Я ещё тогда сказал.
Женя открыл было рот, но закрыл его и посмотрел на Инну.
– Я помню, – вздохнула Инна. – Ладно. Женя, отойди, он всё равно съест. Андрей, дай руку.
Я протянул ей правую. Она взяла меня за запястье и слушала мой пульс молча. На руке у неё были часы Стаса, на старом кожаном ремешке. Видно, взяла у него с утра, не дожидаясь, пока я что-нибудь затею.
– Нормальный, – сказала она, не отпуская руки. – Ровный, не частит. Мне это нужно, чтобы было с чем потом сравнивать. Ешь. Через полчаса я проверю снова, и если зачастит, узнаю первой.
– Дай нож, – попросил я Инну.
Отрезав полоску, я положил её в рот.
Мясо было солёное до горечи и такое жёсткое, что жевать его приходилось долго. Сквозь соль еле угадывался сладковатый вкус, как у дичи. Вобла, к которой забыли купить пиво.
Я дожевал и проглотил.
– Ну? – спросил Женя.
– Солёно.
– А ещё? – не отставал Женя.
– А ещё ничего. Если бы сразу что-то было, я бы сказал.
Отрезав вторую полоску, я подумал и положил её обратно к куску. Одной хватит, и если от неё что-нибудь будет, тогда и будем думать, сколько надо. Если что, от двух полосок было бы вдвое хуже.
– И сколько ждать? – Женя переступил с ноги на ногу.
– Не знаю, – признал я. – После личинок зрение включается часа через два. С мясом может выйти и дольше, а может, вообще ничего не будет, и мы зря спорили.
Инна отпустила мою руку и посмотрела на часы.
– Пока не станет ясно, из лагеря никуда, даже к морю и в Кольцо, – сказала она. – Закружится голова или затошнит, сразу ко мне. Я за тобой смотрю.
– Ты всегда за мной смотришь, – сказал я.
– Сегодня особенно, – без улыбки сказала Инна.
Завернув остаток куска обратно в лист, я сунул его под лопух, а нож отдал Инне. Дверцу закрыл и придавил камнем.
Женя всё стоял у дерева.
– А если ничего не будет? – спросил он. – Тогда, выходит, зря соль потратили?
– Тогда будем знать, что зря, Женя, и соль на это больше тратить не станем. Или же оставим, и будем дольше хранить. Посмотрим.
Уходить из лагеря мне запретили, а стоять и ждать без дела я не умел. Ближе всего дело нашлось у загона: вчера я сказал Карине подождать до завтра, и завтра наступило.
Загон стоял у ручья, вплотную к кругу камней, чтобы хищники не достали. Жерди Стас с Аней вбили в землю крепко, а поверху привязали перекладины мне по грудь, так что корове не перешагнуть. Бурёнка с телёнком стояла у дальнего края и, жуя, смотрела на нас всеми четырьмя глазами.
Стас и Карина ждали меня уже там. Нину Петровну они принесли на носилках и устроили в тени у жердей.
– Здравствуй, милый, – увидев меня, сказала Нина Петровна. – А мы тебя ждём. Девонька моя нервничает.
Карина не нервничала, по крайней мере видно этого не было. Она стояла, сложив руки, и смотрела на бурёнку.
– Делаем так, – сказал я. – Я отхожу подальше, к ручью, чтобы она меня не видела. Стас, ты заходишь в загон и встаёшь у ворот, а после тебя Карина. Смотрим, к кому пойдёт.
– А если ни к кому? – спросил Стас.
– Значит, будем думать дальше.
Я отошёл к ручью и встал за кустом. Загон было хорошо видно через листья, а меня из загона, я надеялся, нет.
Стас вошёл и у ворот остановился. Бурёнка, повернув к нему голову, подумала и пошла через весь загон вразвалку, но прямо к нему. Телёнок затрусил следом. Подойдя, она ткнулась Стасу мордой в живот, так что он отступил и засмеялся.
– Идёт, – громко сказал Стас, хотя все и так видели. – Андрей, идёт! Вы видите?
– Теперь Карина, – сказал я из-за куста. – Стас, отойди.
Стас вышел. Карина вошла и встала там же, у ворот.
Бурёнка посмотрела на неё и пошла, но дошла только до середины загона и встала.
Карина ждала, и бурёнка тоже ждала. Телёнок, решив, что взрослые затеяли что-то скучное, полез к матери под живот.
– Ну, иди, – тихо сказала Карина.
Бурёнка так и стояла посередине: дальше не пошла, но и обратно не повернула.
– До середины, – сказала Нина Петровна с носилок довольным голосом. – Вчера, милые, она к ней вообще не шла, а сегодня до середины дошла. Это корова, ей время надо. Моя Зорька, вы уж простите, что я опять про неё, меня по третьему году только признала, а до этого всё к мужу шла. Он её и не доил ни разу, а она к нему, потому что он ей сено носил. Корова, она за руками ходит.
– У нас сена нет, – сказала Карина.
– Зато трава есть, – сказала Нина Петровна. – Ты ей сочной травы нарви, вон там, у воды, и с руки давай. А сейчас доить будем, это лучше всякой травы, если ты ей вымя облегчишь, она тебе спасибо скажет.
Карина посмотрела на меня через загон, и я кивнул из-за куста.
Ничего хитрого тут не было: бурёнка шла за мной и за Стасом, потому что мы оба пили её сырое молоко. Карина выпила его вчера всего один раз, вот бурёнка и пошла к ней только до середины.
Теперь Карина будет доить её и кормить с руки, как велит Нина Петровна. Посмотрим, что сработает быстрее, это или молоко.
Стас принёс первую кривую миску Бориса. Карина присела у бурёнки сбоку, и Нина Петровна стала командовать с носилок.
– Не тяни ты, не тяни, ты не верёвку тянешь. Сверху прижми, пальцами вниз, будто выжимаешь. Вот так, милая. Видишь, пошло?
Пошло. В миску брызнуло светлое молоко с лиловым отливом, и Карина от неожиданности чуть не разжала пальцы.
– Не бросай, держи, – приговаривала Нина Петровна. – Она стоит, значит, ей нравится. Если бы не нравилось, она бы тебе уже ногой. Моя Зорька один раз мужу так дала, что он полдня потом на скамейке сидел, вы уж простите.
Карина доила молча, сжав губы, и я подумал, что продавать квартиры, наверное, тоже надо с таким лицом. Бурёнка стояла и жевала.
Я посмотрел на это и понял, что здесь больше не нужен.
– Стас, – сказал я. – Бурёнка с телёнком теперь ваши с Кариной. Я к ним без нужды больше не подхожу, а то она так и будет ходить за мной по лагерю, как собака. За мной и без неё есть кому ходить.
– Понял, – Стас посмотрел на бурёнку, потом на меня. – Андрей, а почему она за вами по лагерю ходит? Я тоже пил, но ко мне она подошла и стоит.
– Я пил первым и дольше. С Кариной будет то же самое, подожди неделю.
Стас кивнул и больше не спрашивал.
Дима тем временем пристроился у загона с Чебу на руках и смотрел на телёнка. Телёнку тоже было интересно, что такое синее сидит у мальчика, и он сунул голову между жердями, чтобы разглядеть поближе.
Чебу пискнул. Телёнок дёрнулся назад, и тут выяснилось, что голову между жердями он засунул легко, а вынуть не может. Он рванулся ещё пару раз, и жерди затрещали.
– Дядя Андрей! – Дима отскочил. – Он застрял! Он себе шею сломает!




























