Текст книги "Хороший остров I (СИ)"

Автор книги: Александр Лиманский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 23 страниц)

Крышу я записал первой и тут же передумал. Скат укрывал настил и дверь, и на этом его возможности кончались: третьему под ним места не было, а четвёртому тем более. Дождя пока не было, и пару ночей они проведут под открытым небом на обломках, как я спал первые две. Ничего с ними не случится. Дождь я поставил в список, но не первым.

Первым пойдёт оружие.

Это я решил, не дойдя до костра с охапкой. Гепа ходит по этому берегу, волк лежит у ручья, а показать им я мог только огонь на палке. Огонь кончается. А без оружия нет охоты, да и лагеря тоже: четыре человека без палки, чтобы отогнать собаку, называются обедом.

Копьё, хотя бы заострённая рейка, обожжённая в углях, чтобы не крошилась. Рейки и обломок у меня были, угли тоже, так что начну с утра.

Второе, следом: сон. Теперь нас трое ходячих, с Димой: он сегодня ночью держал факел лучше иного взрослого. Трое могут нести караул по очереди, и каждый выспится хотя бы наполовину. Пока караулить могли только я и Ольга с её коленом, но и это уже больше, чем я один.

Я прикинул и время. Ночь здесь длинная, часов десять, если судить по тому, как вчера садилось и вставало солнце. Пополам выходило пять, а пять часов сна подряд я не видел с тех пор, как очнулся в воде, и от одной мысли о них я зевнул так, что хрустнула челюсть.

Третье, ограда. Что-нибудь между лагерем и берегом, обо что зверь, зацепившись, зашумит и разбудит. Хоть ловушка, хоть просто куча сухих веток поперёк промоины, когда сухое у меня появится: через такую не перешагнёшь без треска.

Волк ходит по песку мягко, я это слышал ночью, а по сухим веткам мягко никто не пройдёт. Верёвки на растяжку у меня не было: она держала крышу, а крыша была дяде нужнее. Это я продумаю завтра при свете, когда посмотрю, что у меня есть.

Про самого волка я тоже думал, пока ходил. Он лёг там, где кончается песок. Ночью я решил, что он устал нас провожать, и это была хорошая версия для ночи. Днём она мне нравилась меньше.

Зверь, который умеет ждать, ложится там, где ему надо быть: у ручья, у единственной воды на этом берегу, которую я знал. Ждать он там мог воду или нас, а мог и кого-то третьего, и эта версия нравилась мне хуже всех.

Дядя очнётся. Я записал это в список четвёртым, как дело, которое случится само, и остановился.

Случится ли, я не знал. Третьи сутки человек лежит и глаз не открывает, хотя пьёт, а вчера и обмочился. Для того, в кого вчера вода не лезла, это неплохо. Для того, кому надо проснуться, это ничего не даёт. Это меня напрягало, но несильно, примерно как заноза, которую вытащишь, когда дойдут руки. Доктора у меня не было. Были вода и время, и больше дяде я дать ничего не мог.

Пятое, еда. Тут считать было нечего. В гнилухе личинок оставалось на пакет-два, гусеницы сидели на лопухах старого берега, а в ручье ходила плоская рыба, которую брать нечем. Еду я поставил за оружием: без него её не добыть.

Между охапками я ходил к дяде. Пока прогорала толстая ветка, я грел в бутылке воду и вливал ему двенадцать глотков через рукав. Кадык ходил каждый раз. Полосу на затылке я проверял пальцами: она была сухая, и узлы держались.

Тогда же я заглянул и к Ольге. Она спала, не шевелясь, на правом боку, как я её положил, и колено лежало на тенте выше остального. Я тронул стопу, и она была тёплая. Пальцы под моей рукой во сне дёрнулись.

Отёк за ночь не уйдёт, но и хуже я не ждал. Ходить ей было нельзя ещё дня два, и это значило, что два дня у меня в лагере два лежачих и один ребёнок, а ходячий по-прежнему один.

Моргуны у себя на ветке сидели камнями и мне не мешали.

Так я и ходил всю ночь между деревьями и ямой, а каждый час сворачивал к дяде с бутылкой. Чем ещё занять руки, я не придумал.

Ночь кончилась незаметно: угли потускнели, вода за промоиной отделилась от неба, и стало видно, что в кольце у камней подсохло больше веток, чем я думал.

Я выстоял ночь. Тело своё мнение об этом высказало, когда я присел к яме и попробовал встать: встал со второго раза.

Ольга открыла глаза.

Открыла и сразу посмотрела на Диму и дядю, а на меня после них. Порядок у неё был постоянный, и я его уже выучил.

– Спите, – я подложил ветку. – Рано ещё.

– Вы не ложились, – произнесла она.

Это был не вопрос. Я и не стал отвечать как на вопрос, а подошёл и тронул ей лоб. Лоб был прохладный и сухой: жара не было. Ночь она пережила, и это мы с ней уже выиграли.

– Ложитесь, – предложила она. – Я посижу.

– Лежите, – отрезал я. – У вас колено.

– Колено не на лице, – она приподнялась на локте, и тент сполз с плеча. – Я вижу, какой вы. Я Диму на плите держала, я знаю, как выглядят люди после бессонной ночи. Вы сейчас упадёте в костёр.

– Не упаду, – буркнул я.

– Упадёте, – она даже не повысила голос.

Я посмотрел на костёр. До него было рукой подать, и падать в него я действительно не собирался, но Ольга смотрела на меня так, что спорить расхотелось.

Спать хотелось так, что я заметил, как рассматриваю гальку у ямы и прикидываю, где положить голову. Этого со мной не бывало: место для сна я выбирал всегда последним, когда всё остальное уже сделано. А тут выбирал первым.

– Если что случится, я сразу вас разбужу, – Ольга говорила тихо, чтобы не поднять Диму. – Я же понимаю. Вы тут единственный мужчина, вам силы нужны. Нам без вас никуда.

Единственный мужчина. Я глянул на Диму, который спал носом в полотенце, и на дядю. Дядя промолчал.

– Ладно, – сдался я. – Четыре часа.

Инструктаж я уложил в минуту, потому что на большее меня не хватало.

– Дрова сохнут у камней. Брать только те, что подсохли с обеих сторон, остальные переворачивать. Подкладывать по одной, когда огонь сядет ниже колена. Ему, – я кивнул на дядю, – двенадцать глотков тёплой воды через рукав, по кадыку считать глотки. Когда солнце встанет вот тут, сразу разбудите меня, – я показал ей ветку над промоиной. – Диму от костра не отпускать. Зверь, звук, что угодно: будить свистком.

Я достал жилет со свистком у кучи из контейнера, снял свисток со шнурка и дал ей.

– Один свист, и я на ногах, – велел я, вкладывая его ей в руку. – Не стесняйтесь.

– Я не стесняюсь, – она зажала свисток в кулаке и спрятала руку под тент. – А если он очнётся?

– Кто?

– Он, – она кивнула на дядю.

Об этом я не подумал. Вторая дыра в списке за одну минуту: спать мне было пора ещё час назад.

– Тогда поите и будите меня, – я зевнул посреди фразы. – В таком порядке.

– А если он что-нибудь скажет?

Я подумал. Что он может сказать, я примерно знал, и слышать это во второй раз мне не хотелось. Но выбирать не приходилось.

– Запомните, что скажет, – попросил я. – Слово в слово. Потом мне перескажете.

Первый раз с тех пор, как я очнулся в воде, я оставлял лагерь на другого человека. У этого человека было разбитое колено и свисток в кулаке, а другого человека у меня не было. Я посмотрел на неё ещё раз и решил, что сойдёт.

– Разбудите, когда солнце встанет над верхушкой мёртвого дерева, – попросил я ещё раз.

Это выходило часа четыре, я точно помнил как оно вчера ползло.

Лёг я на гальку у ямы, лицом к дяде и спиной к огню, положив под щёку ладонь, потому что бейсболка лежала под коленом у Ольги и отбирать её я не стал.

Галька под щекой была холодная, и я успел подумать, что к утру от меня нагреется. Что было дальше, я не помню. Темнота пришла раньше, чем я устроил вторую руку.

Проснулся я от крика.

Ольга кричала моё имя, и этого хватило, чтобы я оказался на ногах с обломком в руке раньше, чем понял, где я и который час.

Костёр горел, и дядя лежал на месте. Солнце висело заметно ниже верхушки мёртвого дерева, а это значило, что четырёх часов я не получил, и меня сразу качнуло.

Ольга сидела на двери, подавшись вперёд, и держалась за ствол, как будто собиралась встать и уже один раз попробовала.

– Дима, – она указала рукой на промоину. – Он ушёл. Я отвернулась, а его нет.

от автора:

Пятьсот лайков. Вы собрали их быстрее, чем герой добыл огонь, а он, напомню, профессионал.

Как обещал: бонусная глава выходит сразу следом за этой, вне графика. Считайте, что это вы её написали, а я только буквы расставил.

Следующая бонусная – на тысяче. Я уже посмотрел на счётчик, посмотрел на календарь и пошёл заваривать кофе. Не подведите кофе.

Спасибо, что читаете.

Глава 12

Димы не было. Подушка была пустая, а полотенце лежало на месте, и Чебу под ним. Я обвёл глазами площадку, потом скат с кучей у контейнера. Мальчика ростом с рейку спрятать тут было негде.

– Куда? – спросил я, уже глядя туда сам.

– Туда, – она снова указала на промоину. – Я не видела как он ушел. Я поить начала этого, – она кивнула на дядю, – спиной сидела, а когда обернулась, уже нет. Он ничего не сказал. Сама встать хотела. Не могу.

Она попробовала встать ещё раз, и я увидел, как у неё белеет рука на стволе.

– Сидите, – я поймал её за плечо и усадил. – Давно?

– Не знаю, – она считала вслух. – Водой поила долго. Минут пять. Десять.

Свисток лежал у неё на коленях. Я посмотрел на него, и она поняла, на что я смотрю.

– Я не знала, считается это или нет, – голос у неё дрогнул. – Вы же сказали: если зверь. А тут не зверь. Я боялась свистеть, вдруг он услышит. Я кричать боялась. Потом закричала.

Правильно она боялась. Я сам ей сказал: зверь, звук, что угодно, и забыл сказать главное: что считается всё. Это была моя ошибка, и исправлять её надо было потом.

Так, где он.

Ответ я знал ещё до того, как спросил себя. Ночью, за ужином, я сам показывал ему рукой за костёр: там, за промоиной, гнилое дерево с едой. У мальчика память такая, что стихи он берёт с первого раза, по словам матери. Он запомнил адрес и запомнил «завтра».

Завтра наступило, а взрослый спал, и он пошёл помочь.

Ребёнок, который ушёл сам, идёт туда, где, как ему сказали, хорошо. Это я знал по сотне таких уходов. Ему сказали, что еда там, и он пошёл туда. Для семилетнего десять минут по знакомой промоине это как раз до гнилухи и обратно, если он не задержится. Он задержится. Там есть на что смотреть.

– Он у гнилухи, – я уже стоял. – Это недалеко. Сидите здесь, свисток держите, если что, свистите: теперь считается всё.

Я вытащил из ямы ветку, которая тлела с одного конца, заткнул обломок за пояс и пошёл.

Через промоину я шёл по знакомым на ощупь камням к той стороне, где лежало дерево. Галька следов не держит, и искать их я не стал. На мокрой полосе у самой воды, где камни лежали в иле, один отпечаток всё же нашёлся: маленькая босая ступня, носком от ручья, значит, к гнилухе. Больше мне и не требовалось.

Шёл я быстро, и дыхание кончилось на середине промоины. Я не остановился.

Гнилуху я увидел издали, а на ней Диму.

Он сидел на корточках у отваленного пласта коры, спиной ко мне, и в левой руке у него была горсть личинок. Собрал он их аккуратно, видно было, что смотрел вчера, как я выкладывал варёных на крышку, и запомнил, каких я беру.

А правая рука у него была протянута к развилке сука.

В развилке сидела жаба. Та самая или её сестра, такая же синяя и такой же величины, в кулак, и смотрела она на Диму пуговицами, не моргая. Пальцам до неё оставалось совсем немного.

Кричать на ребёнка, который тянется к незнакомому зверю, нельзя: дёрнется и схватит. Это я знал по детям и по собакам.

– Дима, – позвал я ровно. – Руку убери. Медленно.

Он замер. Потом медленно убрал руку, как я просил, и обернулся. Он ждал, что сейчас будут ругать, и весь подобрался.

– Я не трогал, – он поднял левую ладонь с личинками. – Я собирал. Как вы. Она сама пришла.

– Вижу, – я подошёл и сел на гнилуху рядом с ним. Отдышался я не сразу. – Дай сюда.

Личинок я пересыпал из его ладони в свой пакет. Их было штук десять, и среди них две тёмные, с чёрной головкой вместо бурой, и таких я бы не взял. Я отложил их на кору. Что это, я не знал, а что не знаю, то не ем. Другой вид? Те же, но старше? Или те же, но больные, и вот от таких и бывает то, чего я два дня ждал от живота и не дождался. Версии я сложил к остальным, а личинки остались на коре, и пусть лежат.

Потом я посмотрел на жабу. Жаба посмотрела на меня. Мы с ней уже сидели так однажды и разошлись мирно.

– Эту не трогай, – я кивнул на жабу. – Я не знаю, что это. Чего я не знаю, то мы не едим и в руки не берём. Она красивая, а красивое здесь трогать нельзя, пока не выяснишь, зачем ему такая красота.

– Она ядовитая? – Дима смотрел на жабу с новым интересом.

– Не знаю, – признал я. – Может, и нет. Я с ней потом разберусь, без тебя.

Он серьезно кивнул, как взрослый.

– Теперь правило, – я повернулся так, чтобы видеть его лицо. – Одно, запомни. Никуда один: ни за дровами, ни к воде. Только со мной или с мамой, когда мама сможет ходить. Второе, оно же первое: ничего в рот, пока я сам не съел и после этого не прошло восемь часов.

– Почему восемь? – он не спорил, он спрашивал.

– Потому что я столько жду, – объяснил я. – Если за восемь часов меня не скрутило, значит, можно. Это я не придумал, так считают.

Кто считает, я уточнять не стал. Ему хватило и так: он посмотрел на личинок в моём пакете по-новому, как на вещь, у которой есть срок.

– А вы её ели? – он покосился на жабу.

– Нет.

– Значит, нельзя, – заключил он.

– Значит, нельзя, – я поднялся с гнилухи. – Ты быстро схватываешь.

Жаба моргнула, один раз, медленно, и мне показалось, что это она так соглашается. Хотя соглашаться ей было не с чем, я её вообще-то не спрашивал.

Раз уж мы здесь, я снял пласт коры рядом с тем, что отвалил Дима, и показал ему, как выбирают из ходов:

– Двумя пальцами, за толстый конец. Не дави.

Он смотрел и повторял. Руки у него были точные: он не раздавил ни одной. Пакет мы набрали вдвоём, и под корой осталось ещё на один пакет, не больше: гнилуха кончалась.

Потом я взял его за руку, и мы пошли обратно.

По промоине он спросил:

– А где волк?

– На берегу, – ответил я. – Ночью проводил нас и остался.

Дима посмотрел в ту сторону, куда уходила промоина, и крепче взял меня за руку. Потом отпустил, потому что это было, видимо, не по-мужски, но взял снова через минуту.

Дальше он молчал, а на середине пути сказал, не глядя на меня:

– Вы устали, – он смотрел под ноги. – Я видел. Я хотел помочь.

– Я устал, – согласился я. – Это правда. И помощь я беру, мне она нужна. Но только рядом. Помогать мне ты будешь там, где я тебя вижу. Когда я тебя не вижу, помощь кончается и начинаются поиски, как сегодня. Понял разницу?

– Понял, – он кивнул, не поднимая головы.

– Маме сам скажешь, что больше так не будешь.

– Скажу, – он подумал. – Она кричала?

Мы уже выходили из промоины, и был виден лагерь.

– Кричала, – я придержал его на камне. – Подойди к ней сам, пока опять не начала.

Ольга сидела на двери, держась за ствол, и когда мы вышли к лагерю, я увидел, как она выдохнула весь воздух сразу, со свистом, как будто держала его всё это время. Потом она притянула Диму к себе за шею, одной рукой, и ничего не сказала.

Он что-то сказал ей в плечо, тихо. Что именно, я не слушал.

Потом она отпустила его и посмотрела на меня поверх его головы.

– Где он был? – голос у неё ещё не выровнялся.

– У дерева с личинками. Собирал нам завтрак, – я показал пакет. – Набрал, между прочим, правильно.

– Я ему сказала сидеть, – она кивнула на Диму.

– Он услышал меня. Я ночью при нём сказал, что завтра пойду туда. Это моя ошибка, – я сел у ямы и положил пакет на контейнер. – И свисток тоже моя ошибка. Теперь считается всё, Ольга. Зверь, звук, ушёл ребёнок, упало дерево, вам показалось. Всё.

– Хорошо, – она кивнула и не выпустила свисток из кулака.

Дима стоял между нами и ждал, кому из нас достанется. Не достанется никому: это он понял по лицам и выдохнул так же, как мать минуту назад.

Досыпать было некогда: солнце стояло высоко, и до вечера мне надо было сделать всё, что я записал в список ночью.

Начал я с того, что отложил с вечера: с пробы.

Пакет с сырыми я развязал у костра и отсчитал шесть, столько же, сколько брал вчера утром. Съел по одной, с паузой, глядя на солнце. Вкус за сутки не изменился, и живот принял их так же, как в первый раз: без восторга, но без возражений. Солнце я запомнил. Через два часа, если всё пойдёт, как шло у ручья, по глазам я пойму, работают ли сырые, а до этого думать о зрении было нечего.

Дима смотрел, как я ем, и ничего не спросил. Он видел, что личинки те же и что я их не варил. Вопрос у него был на лице, и я ответил на него сам:

– Это проба, – я проглотил последнюю. – Я проверяю, что они делают с человеком, если их не варить. Тебе так нельзя, ты не проба.

– А кто я?

– Ты помощник, – объявил я и встал. – У помощника свои дела.

Дела я ему выдал тут же, пока он не нашёл их сам.

– Ветки с земли, – я показал рукой кольцо от ямы до мёртвых деревьев. – Сырые, других тут нет, это ничего. Только здесь, дальше ни ногой. Каждую охапку кладёшь к костру, к остальным сырым, сушиться. Что-то увидел, говоришь. Собрался дальше кольца, говоришь до того, как пошёл.

Он кивнул и пошёл. С земли у промоины он подобрал первую ветку и, убедившись, что я смотрю, понёс.

Я рассмотрел у него ступни, пока он нагибался: босые, сверху обгоревшие, снизу стёртые о гальку до красноты, но порезов я не нашёл. По мокрой гальке он ходил вторую ночь и, похоже, научился ставить ногу так, чтобы не порезаться. Обувь ему нужна была так же, как мне, а взять её было негде, и я добавил её в список рядом со своей.

Плечи и нос у него обгорели на солнце. Два дня на открытом берегу без тени, а ребёнок обгорает быстрее взрослого.

– Носить будешь с этой стороны, – я показал ему на тень от ската. – Где тень, там и ходишь. На солнце не стоишь. Это тоже дело.

– Почему? – он остановился с веткой в руках.

– Потому что ты уже красный, как варёный рак, – я показал на его нос. – Хватит.

Он посмотрел на свои плечи, как будто первый раз их увидел, и перешёл в тень.

Ольге я выдал костёр и воду. Сидя она могла и то и другое: сырые ветки сохли у неё под рукой, и переворачивать их можно было не вставая, бутылка и рукав лежали рядом, а солнце над промоиной ползло у неё перед глазами, и ей оставалось следить за ним.

– И не ходить, – повторил я ей на всякий случай: одного раза в таких делах мало. – И пить. Себе и Диме, из бутылки, каждый раз, когда поите дядю. Ему двенадцать, вам по пять. Воду доливаю я, из ведёрка, кипячёную.

– Хорошо, – она кивнула, и по тому, как кивнула, я понял, что про себя она не услышала.

Я видел, как она вчера пила, обхватив бутылку обеими руками, и видел, что сама себе она воды не нальёт, пока не нальёт Диме и дяде. Поэтому и велел.

Немного поразмыслив, решился сделать копьё.

Реек у меня было шесть, и две из них держали скат, а две заслон. Третья пара лежала у стенки ската без дела. Копьё из неё должно было получиться достаточной длины и крепким.

Я сел у ямы с рейкой на коленях и обломком в руке и стал точить.

Обломок резал плохо, кромкой, и снимал с рейки тонкую стружку, которая летела мне на шорты. Палубное дерево было сухое и плотное и поддавалось неохотно. Я точил на конус, со всех сторон, поворачивая рейку на четверть после каждого десятка движений. Так получается ровно. Если точить с одного бока, остриё уйдёт вбок, и копьё при ударе повернётся в руке.

Через полчаса конус был готов: длиной с ладонь, с тупым кончиком, острее обломок не брал.

Тогда я сунул остриё в угли.

Держал недолго, поворачивая, пока дерево не потемнело по всему конусу, и вытащил, когда кончик начал тлеть. Обугленное дерево твёрже сырого и в тело входит легче, это я знал ещё по колышкам для палатки. Тлеющий кончик я вдавил в сырую гальку, а потом подточил обломком ещё раз, уже по углю: уголь снимался легко, и остриё вышло тоньше, чем до огня. Я проверил его пальцем и палец убрал.

Пока я точил, Дима вернулся с третьей охапкой и остался у костра. Я слышал, что он возится за спиной, и не оборачивался, пока не услышал хлопок.

Хлопнуло сухо, как ладонью по столу. Я этот хлопок знал.

Обернулся. Дима стоял под веткой, где сидели Моргуны, и тянулся к ней прутиком. Один из четверых был уже камнем, трое сидели и моргали на него всеми четырьмя глазами. Дима тронул прутиком второго, и тот хлопнул и окаменел. По одному они у меня ещё не каменели, только все разом, от страха. Прутик, выходит, страхом не считался.

– Не трогай, – сказал я. – Укусят.

Я сказал это так, как говорю о незнакомой собаке: ровно и без паузы. Дима не убрал прутик.

– Они не кусаются, – ответил он, не оборачиваясь. – Я с ними утром играл, пока вы спали. Они каменеют, а потом пищат. Этот, – он показал на крайнего, – дольше всех камнем может быть. Я считал.

Прутик тронул третьего. Хлопок. Через несколько секунд первый ожил с писком и уставился на Диму, моргая вдвое чаще обычного.

Утром. Пока я спал.

Я сидел с копьём на коленях и думал про это ровно столько, сколько требовалось, чтобы сказать себе одну фразу: ты оставил ребёнка с четырьмя зверями, которых сам знаешь два дня, и не подумал об этом ни разу. Про Гепу и волка я помнил и велел Ольге будить, если зверь, а четверых на ветке над головой за зверей не считал.

Тело хотело спать так, что я выбирал место для головы раньше всего остального, и список в голове шёл с дырами. Я списал это на усталость и закрыл: дальше с этим делать было нечего, кроме как не спать на посту второй раз.

– Ладно, – решил я. – Играй. Но если кто из них пискнет не так, как обычно, отходишь. Договорились?

– Договорились, – он тронул четвёртого.

Ольга смотрела на ветку, задрав голову. Ночью ей было не до них, а утром она следила за Димой, и спросить про зверей на ветке ей было некого.

– Они не опасные? – спросила она.

– Это Моргуны, – представил я, кивнув на ветку. – Местные. Живут на этой ветке, нас терпят. Когда боятся, становятся камнями. Когда отпускает, оживают.

– А чего они боятся?

– Чужих, – ответил я, не отрываясь от рейки. – Когда они каменеют все разом, я беру обломок. Так что если увидите, что все четверо камни, а Дима их не трогает, свистите.

Она посмотрела на Моргунов ещё раз и больше про них не спрашивала.

Моргуны, судя по всему, ничего против игры не имели. Каменели они всё с тем же хлопком, оживали с тем же писком, и ни один не ушёл с ветки. Ко мне они за два дня так не привыкли.

– И синего пушистика я гладил, – добавил Дима. – Он тоже не кусается. Я ему личинку дал, он съел.

– Какую личинку? – насторожился я.

– Варёную, – он пожал плечами. – С крышки, которая осталась.

Я повернулся к скату. Чебу был на своей подушке под полотенцем, и из-под полотенца торчали два уха. Вид у него был сытый.

Чебу я проверял по два раза в день, и сегодняшний первый осмотр я проспал. Полотенце я снял, шину размотал. Гной я искал в первую очередь. Лапа над шиной была прохладная, отёк сошёл почти весь, и, когда я нажал по бокам, гноя не вышло ни капли. Я промыл её тёплой водой из бутылки и, прополоскав полосы, наложил шину заново из тех же планочек. Чебу вытерпел, сказав «чбу» один раз, в середине, и это было уже скорее замечание, чем жалоба.

На крышке оставалось пять варёных. Одну я дал ему сам, с пальцев, и он взял. Потом рядом присел Дима, протянул ему ещё одну на ладони, и Чебу взял с ладони, не задумываясь, с той же скоростью, с какой брал у меня.

– Он тёплый, – сообщил Дима, не убирая ладони. – И уши у него как у зайца, только синие. Можно я его тоже буду кормить?

– Можно, – разрешил я. – По одной за раз, не больше, и только варёную. Сырые лучше не есть.

Я это отметил и ничего не сказал. Два дня я приручал этого зверя кипячёной водой и варёными личинками, а Дима приручил его за одно утро, пока я спал. Ну и правильно.

Дима носил ветки и докладывал всё подряд.

– Нашёл толстую.

– Эта сырая.

– Под деревом ящерица с гребнем. Сидит и на меня смотрит.

– Ящерицу не трогай, – я добавил её в список после жабы.

Он кивнул и принёс ящерице ветку, чтобы ей было на что смотреть вместо него. Логика в этом была, и я не стал её оспаривать.

Копьё я дострогал к тому часу, когда солнце встало над провалом в лесу.

Пришла резкость. Остриё стало видно до каждой царапины, которую оставил обломок, а за ним галька, на которой каждый камешек был сам по себе. Резкость пришла через два часа после шести сырых, как у ручья в тот раз. Полчаса я смотрел на всё подряд: на узлы на затылке дяди, которые держали, и на пятно у себя на руке, где луч лежал на косточке и дальше не шёл. Потом резкость ушла.

– Вы чего на камни смотрите? – спросил Дима. – Там что-то есть?

– Проверяю, хорошо ли вижу.

– Я вижу хорошо, – сообщил он, и, судя по тому, как он нашёл ящерицу под деревом, не соврал. Ему для этого личинок не требовалось.

Сырые работают, и теперь я проверил это второй раз, а два раза в этом деле уже правило. С ночным зрением было то же самое: оно придёт ночью, если съесть их вечером.

Копьё я взвесил в руке. Рейка вышла длиной с меня, и остриё на одном конце было обожжено. Против Гепы это немного, а против волка, если тот подойдёт на длину рейки, уже разговор. Я ткнул ею в сырое полено у ямы, с замаха, и остриё вошло на палец и не сломалось. Вытащил, посмотрел: цело. Для первого копья на острове сойдёт. Рейке полагалось имя.

– Будешь Зубочистка, – сказал я ей, не особенно думая.

На большее она пока не тянула.

– Почему Зубочистка? – спросил Дима, который слышал всё, что я говорил вслух, даже когда я этого не замечал.

– Потому что для копья она тонкая, – объяснил я, взвесив её ещё раз. – Вот когда ею кого-нибудь проткнут, переименуем.

– В Копьё?

– В Копьё, – согласился я. – Или во что заслужит.

Он посмотрел на Зубочистку с уважением, как будто она уже что-то заслужила, и пошёл за очередной охапкой.

Еду я пересчитал под конец, когда Дима принёс последнюю охапку и сел.

Пакет из гнилухи был полный, а в самой гнилухе оставалось ещё на один такой. Три варёных на крышке. На четверых этого хватало на день, а при экономии на два. Дальше гнилуха пустая, и нужна другая еда: гусеницы на лопухах, которых я приметил на старом берегу, и ракушки у ручья. Рыбу, которую теперь было чем брать, если приноровиться, я оставил на потом.

Дрова на ночь были, и вода была, пока можно ходить к ручью.

– Ночью так, – объявил я. – Ольга сидит первую половину и подкладывает в огонь, я сплю. Вторую половину сижу я, Ольга спит. Дима спит всю ночь.

Что бы он об этом ни думал.

– Я могу сидеть, – заявил он. – Я ночью сидел, с факелом.

– Сидел. И сидел хорошо, – согласился я. – Поэтому сегодня спишь: у кого ночью была смена, тот днём спит, а ты вместо этого к гнилухе бегал.

Он подумал над этим и не нашёл, что возразить. Ольга спросила про другое, глядя на промоину:

– А если он придёт? Пока вы спите.

– Тогда свистите, и я встаю с этим, – пообещал я, показав копьё. – Он огня не любит, я это видел два раза. Огонь у вас будет. Подкладывайте и не давайте огню сесть ниже колена.

– А если огонь ему надоест? – не отступала она.

– Тогда я надоем ему, – пообещал я. – По очереди.

Она усмехнулась, коротко, и это был уже второй раз за сутки. Я считал.

Солнце опустилось к лесу. Перед тем как идти, я посмотрел на площадку так, как смотрят с порога. Дядя оставался на настиле, Ольга сидела на двери со свистком в кулаке, а Дима стоял у ямы с очередной охапкой.

Чебу торчал двумя ушами из-под полотенца, и четверо сидели на своей ветке, как сидели всегда. Сутки назад здесь был я, дядя и зверёк в шине. Теперь это было похоже на жильё.

Чем это обернётся, я узнаю завтра. Сегодня нужна была вода.

Я взял ведёрко, копьё и головню и пошёл к ручью, пока было светло.

Промоину до ручья я прошёл с ведёрком в одной руке и копьём в другой, а головню нёс под мышкой, и это было неудобно, зато всё при мне.

– Сиди у матери, – велел я Диме. – Считай до пятисот. Не вернусь к пятистам, считай ещё раз.

Что делать после второго раза, я не сказал, и он не спросил. Ольга держала свисток в кулаке так, что костяшки побелели.

Он лежал там же, где ночью остановился и дал нам уйти: там, где кончался песок и начиналась галька. Вечером, в последнем свете, его было видно целиком, впервые: серый, с подпалинами на боках, и ниже Гепы, зато длиннее. Морда у него была вытянутая, а уши стояли. Собака, если не знать, что собак здесь нет. Лежал он, положив морду на лапы, и смотрел на меня так, как собака смотрит на дверь, за которой кто-то ходит.

За день он не ушёл. Это я отметил первым, и это мне не понравилось больше всего остального. Зверь, который сутки лежит у чужой воды и никуда не уходит, или очень терпелив, или ему больше некуда идти. Третьего я не придумал.

До ручья мне оставалось немного, и всё это немногое шло мимо него.

Я поставил ведёрко и раздул головню. Невысокий огонь на ней поднялся с третьего выдоха. Копьё взял в правую руку, головню в левую, и пошёл на него, ровно, не торопясь.

Он встал легко, без рывка, и отошёл на три шага, которые я посчитал, и опять стоял, повернувшись ко мне боком и глядя теперь мимо меня. Я сделал ещё шаг, а он не двинулся.

Так. Три шага от огня его устраивают. Огонь он ближе не подпускает, но и дальше не отходит, и это был уже второй раз. На второй раз можно опереться.

– Что тебе надо? – спросил я его вслух. – Воды? Так пей, я не мешаю. Нас? Ты вчера сам понял, что мы невкусные.

Я набрал ведерко, не поворачиваясь к нему спиной: присел у ручья боком, положив копьё под руку и воткнув головню в гальку рядом, и черпал одной рукой, глядя на него поверх плеча. Вода шла в ведёрко медленно, и за это время он не сдвинулся. Полное ведёрко я отставил к промоине, себе за спину.

Он не ответил, разумеется, но и не ушёл. Он стоял и ждал чего-то, и это было видно. Чего он ждал, я не понимал. На меня он смотрел редко и коротко, а в основном в сторону леса, на опушку, туда, где из-за деревьев начиналась темнота.

Чего-то он хотел, и это было точно.

Нападать он не собирался, иначе напал бы ночью, когда факел погас, а я тащил дверь и отбился бы разве что от кошки. Уходить он тоже не думал. Он стоял на нашей дороге к воде и смотрел на лес.

И тут из леса выскочило то, чего он не ждал.

Кусты на опушке раздались с треском, и на берег вылетел человек. Это был молодой парень азиатской наружности, в шортах и майке, и рюкзак мотался у него за спиной, как на вешалке. Очки у него были разбиты, одно стекло треснуло. Бежал он, не глядя под ноги, прямо через гальку, и дышал так, что я услышал его раньше, чем разглядел.

Рюкзак берут, когда куда-то собрались и успели собраться. На дверях по морю с рюкзаками не плавают. Больше за те секунды я про него не понял ничего.

Он увидел огонь и меня с копьём и побежал прямо на нас. Волк отступил ещё немного и опустил голову.

Парень добежал до меня, хватая ртом воздух, и первое, что он сказал, он прокричал по-русски:

– Бежим!