Текст книги "Хороший остров I (СИ)"

Автор книги: Александр Лиманский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 23 страниц)

– Тяжёлый ты, дядя, – выдохнул я на третьей остановке. – Худой, а тяжёлый. Это у тебя кости такие или совесть?

Он не ответил.

На четвёртой остановке я взялся за раму снова и почувствовал запах. Рана на затылке пахла иначе, а этот запах я тоже знал.

Шорты у него были мокрые.

Я сел на гальку рядом с настилом и, честно говоря, засмеялся, коротко и вслух.

– Ну вот, – я хлопнул по раме настила. – Вот это уже дело. Это первая хорошая новость за день, дядя, и ты её мне обеспечил.

Обмочился. Значит, двенадцать глотков в час до чего-то дошли, и этот человек ещё работает, пусть и не весь.

Шорты я с него снял. Это было проще, чем кажется: лежачего раздевают, как ребёнка, по одной ноге. Полоскал их в ручье, не отжимая до конца, и повесил на рейку заслона у костра, с подветренной стороны, где жар. До утра высохнут, а раньше они ему ни к чему.

Укрыть его мне было нечем. Это я знал заранее и просто проверил ещё раз: полотенца и оба тента уже при деле. Он лежал под скатом в одной рубашке без рукава, и я подвинул настил ближе к костру, насколько позволяла крыша. Жар доходил.

Чебу вместе с подушкой положил к дяде в изголовье, под самый скат, где теплее всего. Он уже спал, закрыв глаз и спрятав морду под край полотенца, а лапу в шине выставил наружу. Дышал ровно. Полоса на лапе была сухая.

Канистру и контейнер задвинул под нижний край, к стенке. Мелочь из кучи, шлёпанец с жилетом и рукав, лежала у контейнера с утра, и там я её и оставил.

Солнце село за лес. Я напоил дядю, двенадцать, и проверил полосу на затылке: она была сухая, и узлы держали.

Яму под угли я выкопал обломком в середине площадки, в гальке, с ведёрко глубиной. Когда прогорит, сгребу в неё угли и засыплю золой, а сверху положу толстое. Толстое у меня было: три сухих и одно сырое, которое к ночи подсохнет с одного боку.

Сырое кольцо я перевернул ещё раз. Ветки с одной стороны были уже сухие на ощупь.

Воды на ночь набрал полное ведёрко и поставил у костра, с подветренной стороны от углей: ночью к ручью не находишься, а пить захотят все трое, считая меня. Обломок положил справа, а бейсболку сдвинул на затылок.

Сел к огню спиной к навесу и подложил первое полено на ночь.

Темнело здесь быстро, и хотя я это знал, каждый раз это заставало меня врасплох. Только что я видел стволы за промоиной, и вот уже видел только то, что освещал костёр: заслон с шалашиком и кольцо сырых веток у края ската.

Обломок лежал под правой рукой, где ему и положено.

Про пятно я вспомнил при свете костра: вчера вечером я обещал себе померить его сегодня. Повернул левую руку к огню. Чёрное на предплечье лежало, где лежало, а луч к запястью кончался на косточке, там же, где утром и вчера. Не вырос. Я отметил это и опустил руку: раз не растёт, пусть лежит.

Подвёл я итог про себя, не вслух: что сделано, что нет. Огонь есть, крыша стоит. Дядя пьёт и даже мочится, Чебу поел и спит. Дров на ночь хватит, на завтра нет, и завтра первым делом дрова, а там личинки и гусеницы. Гусениц я приметил ещё вчера на лопухах у старого берега, две штуки, жирные, и за сутки они, надеюсь, никуда не уползли.

Про звук из леса я вспомнил один раз, и вспомнил потому, что лес молчал. С тех пор, как я замолчал, он ни разу не подал голоса. Что он видит и слышит, я не знал, и ничего не мог с этим сделать, кроме как сидеть здесь с обломком и не орать.

Не орал.

Моргуны на ветке над костром устроились на ночь и притихли. Я их видел снизу, четыре тёмных комка на светлой от огня ветке.

Хлопнули все четверо разом, сухо, как вчера у кучи, и на ветке вместо четырёх комков остались четыре камня.

Я был на ногах раньше, чем понял, что встал. Обломок уже лежал в правой руке, и стоял я лицом к промоине, чтобы огонь остался за спиной.

Снизу, от ручья, по гальке кто-то шёл, медленно, и шаги были лёгкие, легче моих и Гепы: галька под ними шуршала, а хруста я не слышал.

Я ждал. Из темноты за краем света шаги подошли ближе и замерли, потом пошли снова.

На свет из промоины вышел мальчик.

Ему было лет семь, может, восемь, и стоял он босиком, в одних синих с белым плавках, как у всех пацанов на любом пляже. Плечи и нос у него обгорели до красного: шапки у него не было, а солнце здесь не шутит. Ноги он исцарапал до колен, и на левой голени засохла кровь.

Он шёл на огонь, и на меня при этом не смотрел. Остановился на самом краю света, там, где галька из тёмной становилась рыжей.

Я опустил обломок.

Он смотрел на костёр, потом поднял глаза на меня. Я видел его лицо.

Лицо у него было сухое, без слёз. Он осмотрел меня, потом лагерь за моей спиной, и смотрел так, как смотрят, когда ищут тех, с кем пришли, и не находят. Таких детей я не раз выводил из леса.

Он сглотнул и сказал:

– Помогите. Там мама. Она не встаёт.

Глава 9

Он смотрел на обломок у меня в руке.

Обломок я медленно положил на гальку, чтобы он видел, куда, и показал ему пустые ладони. Пусть думает про руки, раз смотрит на них.

– Иди сюда, к огню, – позвал я. – С этой стороны, где дым не ест.

Он подошёл ровным шагом, как будто к учителю, который вызвал к доске, и сел на гальку с подветренной стороны костра, куда я показал, подтянув колени к подбородку.

Бутылка с кривой крышкой стояла у настила, и в ней оставалась дядина кипячёная вода. Я отвинтил крышку и протянул ему.

– Два глотка, – предупредил я. – Больше пока не дам, потом объясню почему.

Взяв бутылку двумя руками, он сделал два глотка, честно, шевеля губами на счёт, и вернул её. Воды осталось меньше половины, а кипячёная у меня была только в ней.

Теперь вопросы. Задавал я их в том порядке, к какому привык, и менять его не стал: он работал.

– Как тебя зовут?

– Дима, – он сказал это в огонь, не мне.

– Дима. Я Андрей. Мама живая? Говорит?

– Говорит, – он кивнул, не поднимая глаз от огня, – она сказала, чтобы я шёл на дым. И чтобы не останавливался.

Это я отметил. Дым привёл первого человека, и этот он был мне по пояс.

– Далеко она? Как ты шёл? – я присел перед ним на корточки.

– По берегу. У самой воды, – он показал рукой куда-то за мою спину, вниз, к ручью. – Долго. Пока дым не кончился, а потом начался огонь.

Пока дым не кончился. Стемнело, стало быть, в дороге, и последний кусок он шёл босиком по берегу на отблеск костра. Семь лет человеку.

– Чем прижало? – спросил я тише.

Вот тут он замолчал и посмотрел на свои руки. Широко развёл их в стороны, насколько хватало, потом свёл ладони одну над другой плашмя.

– Большое. Плоское, – он подбирал слова по одному. – Оно на ноге лежит. И камень.

– Кровь есть? Ты видел кровь?

– Нет, – он помотал головой. – Там вода. Мама в воде вот посюда, – он ткнул себя в живот. – Волна приходит, и мама вся мокрая становится.

Я сидел и прикидывал.

Женщина лежит ночью в воде по пояс, и нога у неё под чем-то большим и плоским, а сверху камень. Раз говорит, то в сознании и пока держится. Крови ребёнок не видел, но в воде её и не увидишь. Сколько она так лежит, он не знает, зато волна приходит и уходит, и каждый раз она в холодной воде заново.

До утра ждать нельзя: в такой воде до утра она не пролежит.

У меня под скатом, за спиной лежали двое, и без меня им тоже было не очень. Дядя пил по двенадцать глотков в час и других дел не имел. Чебу спал. Огонь, доставшийся мне за последние четыре спички, за три часа без присмотра прогорит до золы, а развести его заново мне было нечем.

Угли под золой проживут до утра, если накрыть поленьями потолще, и этого мне хватало.

– Дима, – позвал я. – Сейчас я соберусь, и мы пойдём за мамой. Ты дорогу покажешь. Сможешь ещё раз сходить? Сил хватит?

Он поднял голову и посмотрел мне в лицо.

– Смогу, – ответил он без паузы.

– Тогда сиди здесь и грейся. Руки к огню держи, вот так. Я быстро.

Костёр я разобрал обломком. Угли сгрёб в яму, выкопанную вечером как раз под это, и, присыпав золой с краёв площадки, уложил сверху поленья: два сухих и одно сырое, то, что к ночи подсохло с одного боку. Сырое легло верхним: оно будет тлеть и дымить, а углям под ним будет чем дышать.

Ведёрко с водой подвинул от костра к настилу, под руку дяде, если бы он вдруг научился пользоваться руками. Сам себе усмехнулся: не научится. Но ведёрко пусть стоит там, где его не опрокинетморгун.

Я влил дяде внеочередные двенадцать. Он все взял, и кадык заходил ровно: глотать он ещё мог.

– Я отойду, – сказал я ему, закручивая крышку. – Часа на два, может, на три. Ты тут не вздумай никуда бежать. Лежи, как лежал. Вернусь до рассвета.

Полоса на затылке высохла, и узлы держали, так что перевязывать не придётся.

Теперь то, без чего не пойти.

Верёвка у меня была одна, шесть метров синтетики, и она держала верх ската: без неё крыша ложилась на двоих спящих под ней. Я посмотрел, на чём она ещё держится: верхний край тента лежал на двух рейках, воткнутых у костра, а низ прижат камнями.

Рейки выдержат, если убрать лишнее. Ветки с листьями, уложенные на скат от солнца, я скинул на гальку: без верёвки они продавят тент на лица. Развязал оба узла, на высоком стволе и на том, что у земли, и тент осел на рейках, как палатка без центрального кола. Провис, но стоял. Под ним осталось место, чтобы лежать, а сидеть там этой ночью было некому.

Чебу на подушке в изголовье не проснулся. Дышал он ровно, значит, обойдется без меня, а шину я отодвинул от края тента, чтобы не зацепило, когда осядет.

Второй тент, тот, что стоял заслоном у костра, я снял с реек и свернул. Заслон нужен огню, которого до утра не будет: останутся угли под золой, и ветер им не страшен. Женщине в мокром на ночном берегу тент нужнее.

Шорты дяди на рейке заслона я переложил на рейку ската. Пусть сохнут.

Нож для масла я сунул в карман, а обломок взял в одну руку и бутылку с остатком кипячёной зажал под другой мышкой.

Из кольца веток, сохнувших у костра, я выбрал те, что лежали к жару ближе прочих и за день просохли насквозь. Набралось с охапку. Две я сразу расщепил обломком с конца на лучины в палец толщиной, на длину ладони, и стянул верёвкой пониже расщепа. Остальные связал в вязанку и закинул за спину. Сколько идти до мамы, я не знал, а такого факела хватало минут на пятнадцать.

Ещё я взял из кольца ветку потолще, сырую, и сунул её концом в угли рядом с первым факелом, чтобы нести с собой головнёй. Сырая тлеет до утра, и от неё загорится любой следующий пучок, если первые два догорят в дороге.

На месте можно было развести огонь если что. Осматривать человека в темноте нельзя, а от того костра я рассчитывал запалить факел на обратную дорогу.

Факел вышел не бог весть какой, но на ночном берегу мне годился и такой, а зверю, если он там есть, его должно хватить, чтобы держаться подальше.

Напоследок отсыпал в пакет горсть сырых личинок из тех, что отложил на утреннюю проверку, и завязал его узлом. Рабочее правило «сырое даст взгляд» у меня пока держалось на одном случае: в первую ночь эффект пришёл неизвестно когда и продержался минут пять.

Есть их по дороге я не собирался. Но на экстренный случай воспользоваться можно. Если факелы прогорят и головня погаснет, проверка случится раньше срока и в поле, как у нас в отряде обычно и выходило.

Моргуны так и сидели камнями над костром. При мальчике они не ожили ни разу, и это я тоже запомнил, а объяснять пока не брался.

– За старшего, – сказал я ветке. – Кто чужой подойдёт, стучите.

Камни не ответили. На большее я и не рассчитывал.

Дима сидел у ямы, держа руки над углями, как я сказал. Я подошёл и присел перед ним, чтобы быть с ним одного роста.

– Пойдёшь за мной. Держись за шорты сзади и не отпускай, что бы ни случилось. Если я остановлюсь, ты стоишь. Если я сяду, ты тоже садишься. Договорились?

– Да, – выдохнул он.

– Хорошо. Дай руку.

Он взял меня за шорты сзади, крепко, в кулак. Я поднял факел повыше и шагнул из света в темноту, к ручью.

Галька зашуршала под моими ногами, а потом, тише, под его.

У ручья я остановился и дал ему напиться из горсти, пока сам смотрел, куда идти.

Старый лагерь был направо, вдоль берега, туда я ходил и знал там каждый след от настила. Дима показал налево, куда я ещё не ходил: там галька тянулась от ручья в темноту, а что за ней, я не видел даже днём, потому что днём у меня были дела поважнее.

Факел освещал круг в несколько шагов, и за кругом ничего не было. Море я слышал слева и чуть впереди, и это был мой единственный ориентир, кроме мальчика.

– Вдоль воды? – переспросил я.

– Вдоль воды, – подтвердил он. – Там песок потом.

Пошли. Я держал факел перед собой и вниз, так, чтобы свет падал под ноги: горизонт тут всё равно было не разглядеть, а камни были.

Галька скоро кончилась, через несколько сотен шагов, и под обмотками пошёл песок. Я взял ближе к воде, где он был мокрый и плотный, и ноги в него не проваливались.

Минут через десять из-за туч вышла луна, почти полная, и берег стал виден до самой кромки леса. Пена на мокром песке белела, и тени от нас с Димой легли чёткие, как днём.

Факел стал не нужен. Я сунул его горящим концом в мокрый песок у воды, подержал, пока он не перестал шипеть, и пристроил к вязанке на обратную дорогу. Головня тлела у меня в другой руке, и этого хватало на всякий случай. Шагать без факела стало веселее, и свободной рукой я теперь мог при случае подхватить мальчишку.

Дима шёл за мной молча и держался за шорты. Молчание я не люблю: по молчащему ребёнку не понять, идёт он или уже засыпает на ходу. Так что я спросил, не оборачиваясь:

– Как вы на камни попали? Расскажи.

– Нас вынесло, – он подумал. – Вчера. Днём ещё. На такой штуке большой. Мама за неё держалась, а я за маму.

– На той, которая сейчас у мамы на ноге? – уточнил я.

– Да.

Ясно. Их прибило к камням на той же доске, что потом её и придавила, и этому я даже не удивился.

– Кто ещё был с вами? – спросил я. – Дядя какой-нибудь, тётя?

– Никого, – он помолчал. – Мы одни были. В воде ещё люди плавали, далеко, а потом их не стало.

Это я пропустил мимо ушей, на время: сейчас у меня был один человек на камнях, и до него ещё идти.

– Молодец, что дошёл, – сказал я ему. – Я бы в твои годы заблудился на первом же повороте.

– Тут нет поворотов, – он сказал это серьёзно. – Тут вода, и всё.

Правда. Крыть было нечем.

Шагов через двести он начал отставать. Я чувствовал это по шортам: рука то тянула назад, то отпускала. Я остановился и присел.

– Залезай, – я хлопнул себя по плечу. – На спину.

– Я могу идти, – буркнул он.

– Можешь. Но я быстрее. Залезай, это приказ.

Он залез. Весил он, как рюкзак с водой на три дня похода, и первые шагов пятьдесят я этого не замечал. Потом заметил. Тело же не моё.

Дыхание у моего тела сбивалось от любой ноши, я это знал ещё по охапке дров, а тут ноша ещё и ёрзала. Плечо, в которое вчера дважды била доска, отозвалось, как только я первый раз поправил Диму на спине: стрельнуло до локтя и затихло. Я перехватил Диму ниже, под колени, и стрелять стало реже.

Шёл я с передышками. На каждой я, воткнув факел в песок и сняв Диму, садился рядом на корточки и дышал, считая до тридцати. Он сидел молча и смотрел на огонь.

Я отметил что на не небе много туч и решил сразу, чтобы потом не думать на ходу: обратно пойду с водой по правую руку и песком под ногами, а ручей в темноте слышно за сотню шагов. На костёр рассчитывать нельзя: Дима на него вышел, пока он горел, а угли под золой с берега не видны.

Пока план такой. На случай если луна все-таки захочет нас покинуть.

Я снова взвалил Диму на спину и зашагал.

Берег шёл без изгибов. Море я по привычке держал в голове справа, как на старом берегу, и поправился: слева, Кром. Вода шумела глухо, без прибоя, как шумит в тихую ночь, а песок под ногами не менялся. Я считал передышки: три, четыре. На пятой Дима со спины сказал мне в ухо:

– Вон там.

Впереди, на границе света от луны, песок кончался, и из него горбом выходили тёмные камни с мокрым низом. Берег поворачивал, обходя их.

Я снял его со спины и поставил на песок.

И тогда из темноты впереди, из-за камней, женский голос позвал:

– Дима?

– Здесь он, – ответил я за него в темноту. – Живой, дошёл. Сейчас мы к вам подойдём, вы только не дёргайтесь.

Дима уже рванул вперёд, и я поймал его за плечо.

– За мной, – я придержал его. – По камням в темноте не бегают, если ещё нужны ноги.

Камни были мокрые и в чём-то скользком, и шёл я по ним, как по льду у подъезда, пробуя каждый ногой и только потом перенося вес. Факел я снова зажёг и держал низко. За вторым валуном море подходило к самым камням, и там, между двумя глыбами в мой рост, лежала она.

Она лежала на гальке на правом боку, лицом к нам, и лицо было над водой: волна не мешала ей дышать. Карман между валунами был засыпан камешками доверху, и в этот карман заходила волна: накрывала её до плеч и, постояв, уходила, оставляя воду у пояса. Потом приходила снова.

Ей было лет двадцать пять, может, чуть больше. Тёмные волосы прилипли к лицу, а губы были синие, и по губам я понял, что в этой воде она давно. Из одежды купальник и мокрая футболка, а это ночью в море всё равно что ничего.

Левая нога от колена уходила под плоскую светлую плиту. Плита одним краем лежала на гальке у ноги, другим упиралась в валун, а сверху на ней сидел камень с хороший чемодан и давил на плиту, а та вдавливала ногу в гальку.

Дима прошёл мимо меня и сел на гальку у её головы. Она подняла руку из воды и, не глядя, крепко взяла его за щиколотку, да так и держала.

– Вы кто? – спросила она меня. Зубы у неё стучали, и слова выходили порциями.

– Андрей, – я опустился рядом на колени. – Там, дальше по берегу, мой костёр. Дима вышел на него. Как вас зовут?

– Ольга, – выговорила она в два приёма.

– Ольга, я сейчас вас осмотрю, а потом будем доставать. Говорите со мной, пока я смотрю, не молчите. Что болит?

– Нога, – она закрыла глаза и открыла. – Под этим. Я не чувствую, холодно. Дима замёрз?

– С Димой всё хорошо, он у огня грелся, – я уже щупал пульс у неё на шее. – Теперь ваша очередь.

Я воткнул факел в гальку рядом с ней, под углом, чтобы свет шёл на ногу и на плиту.

– Держи двумя руками, – сказал я Диме. – Свети туда, куда покажу.

Он взялся, и руки у него не дрожали.

Пульс на шее у неё шёл частый и мелкий. Кожа была ледяная и на шее, и на руках: мёрзла она давно и вся. Волна накрыла её до плеч, и она осталась неподвижной: привыкла.

Правая нога была только в ссадинах, ломать там нечего. Левая выше колена тоже была целая, я прощупал бедро через воду.

– Чувствую, – сказала она, не дожидаясь вопроса.

Ниже колена нога уходила под плиту, и дальше я полез рукой.

Вода там была такая же холодная, как и везде. Плита лежала в гальке: край её ушёл в камешки, и голень под ним тоже. Я провёл пальцами вдоль голени до стопы. Стопа была холодная, но под плитой оставалось пространство, и голень не была расплющена: плита вдавила ногу в гальку, и нога сидела в камешках, зажатая сверху, но целая.

– Пальцами пошевелите, на левой, – сказал я. – Чувствуете, я жму?

– Да, – не сразу. – Да, жмёте.

Чувствует и шевелит: я ощутил пальцами слабое движение. Значит, нерв цел и кровь в стопу идёт.

– Хорошо, – я вытащил руку из-под плиты. – Теперь я попробую поднять эту штуку. Вы ничего не делайте.

Я взял плиту за свободный край двумя руками и потянул вверх. Она не сдвинулась ни на палец, чего и следовало ждать от плиты под таким камнем, когда с другой стороны её держит валун. Попробовать я всё равно был обязан: вдруг.

Взяв обломок, я подсунул его острый край под плиту и, найдя под ним камешек покрупнее вместо опоры, навалился. Плита дрогнула на волос, а обломок затрещал по всей длине, и я его убрал. Если он сломается здесь, у меня не останется ничего режущего на всём берегу, а другого режущего взять негде.

Сел на корточки и подумал, пока волна накрывала её и уходила.

Поднять груз я не мог: без рычага и опоры сил в этом теле не хватало. Значит, груз остаётся лежать.

А вот нога под ним лежит в гальке, в мелких камешках, и камешки, в отличие от плиты, двигаются. Их можно вынуть по горсти из-под голени, с той стороны, куда уходит волна. Выбрать гальку из-под ноги, и нога провалится в пустоту под плитой, которую я сделаю сам, а плита останется на месте.

Подкапывать, как застрявшую машину: убрать из-под колеса то, на чём она сидит, и колесо опустится само.

– Ольга, – я повернулся к ней, – план такой. Я буду вынимать камешки из-под вашей ноги, и нога уйдёт вниз, под плиту. Будет неприятно. Вы терпите и говорите со мной.

– Ладно, – сказала она. И потом: – Вы врач?

– Нет, – я снял с плеча верёвку. – Я вытаскиваю.

Руками под плиту я полез не сразу: оставалось одно дело.

Верёвку пропустил под её левое бедро выше колена и завязал свободной петлёй, под которой пролезала кисть. Узел сделал такой, чтобы одним рывком затянуть, если понадобится.

Понадобиться могло вот почему. Нога долго пролежала под тяжестью, и, когда тяжесть снимают, из такой ноги в кровь идёт то, что там накопилось, и человеку от этого бывает плохо, вплоть до самого плохого. Против такого развития событий затягивают выше, туго, и тогда накопленное остаётся в ноге, пока не доберёшься до врача, а врача у меня в хозяйстве не было.

Но затягивать я не стал. Стопа чувствовала и шевелилась, а значит, кровь по ноге всё это время ходила, пусть и плохо. Плита давила в основном на гальку, и каждая волна чуть приподнимала её и снова опускала: сутки, да, зато с передышкой на каждую волну.

Затяну жгут на ноге, в которой ходит кровь, и сам её остановлю, так что петля пока просто полежит, а затяну я её, если стопа перестанет чувствовать или нога начнёт синеть выше петли.

– Это зачем? – спросила она про верёвку.

– На всякий случай. Затягивать не буду, пока нога чувствует. Если скажу «терпи», значит, затянул. Пока не говорю.

Она кивнула. Дима держал факел.

Я лёг на гальку рядом с ней, животом вниз, и запустил обе руки под плиту с той стороны, где уходила волна.

Мелкая галька под голенью, горохом и орехом вперемешку, сидела плотно, и брать её приходилось горстями, выгребая на себя. Волна приходила и смывала половину обратно под ногу. Я переждал две волны и понял ритм: между ними было секунд семь. За семь секунд я успевал вынуть три горсти, а потом волна, и половина возвращалась.

Значит, работаем в откат, а в накат держим руки под голенью, чтобы камешки не затекли обратно.

Нож для масла пошёл в ход там, где рука не пролезала: им я подрывал гальку сбоку и выгребал пальцами. Руки, стёртые за два дня до мяса, резались о края камешков, и вода вокруг них темнела, но что там разглядишь в тёмной воде при факеле.

– Говорите, – напомнил я ей. – Как вас вынесло?

– На этом, – она шевельнула подбородком в сторону плиты. – Дима на мне, я на нём. Долго. Потом камни, волна. Я его сняла первым.

– Правильно, – одобрил я, не отрываясь от гальки.

– Я ходила. Искала, вдруг ещё кто. Никого. Залезла на камни посмотреть дальше, и этот, – она сглотнула, – поехал. Сверху. Я даже не поняла.

– Дима мне так и рассказал: камень поехал. У него хорошая память.

– У него отличная память, – выговорила она сквозь стук зубов так, как говорят о пятёрке в дневнике. – Он стихи с одного раза запоминает.

Волна накрыла, и я держал руки под голенью; откатилась, и я вынул три горсти.

Семь секунд и три горсти, ещё семь и ещё три. Под пальцами галька под голенью пошла вниз, и нога осела следом, на толщину ногтя. У Ольги сбилось дыхание.

– Идёт, – сказал я. – Понемногу, но идёт. Ещё.

Я вытаскивал руки из-под плиты и совал обратно, почти не чувствуя их: пальцы не гнулись, а порезы я перестал замечать. Это ничего. Руки отогреются потом. Я копал дальше.

Дима за моей спиной молчал и ровно держал свет.

Потом он сказал шёпотом, в воздух, никому из нас:

– Там глаза.