Текст книги "Хороший остров I (СИ)"

Автор книги: Александр Лиманский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 23 страниц)

Этот подходил под правило целиком. Глаза у него шли по скуле в ряд, по три с каждой стороны. Передняя пара смотрела строго вперёд, две другие смотрели туда же, только каждая чуть шире соседней. Выходило, что передней парой он меряет прыжок, и две другие пары в это время держат то, что сбоку: камень под лапой, куст на пути, добычу, которая метнулась в сторону. Собака на петляющем зайце теряет его на полсекунды, и заяц на этом выигрывает. От этого зверя так не уйдёшь.

Значит, хищник, причём бегун, который гонит добычу, пока не догонит.

Выходило, что и у Моргунов вторая пара глаз появилась по делу: от такого бегуна уходит тот, кто заметил его первым, и лишние глаза дают лишние полсекунды. Недаром днём они замечали всё раньше меня. Что же тут такое водится, если эволюция снабдила всех подряд такими усовершенствованиями? У нас в лесу волку и зайцу хватает двух глаз на брата.

Ответа у меня пока не было.

Ладно. На гепарда он тянул только наполовину. Но зваться с этой минуты будет Гепой, потому что на длинное имя у меня не было времени. Назвал, и сразу стало проще: идёт Гепа по песку или лежит, понятно, что с ним делать.

В зубах у Гепы висело что-то синее.

Оно было мохнатое, размером с суслика, а лапы у него болтались. Синее было яркое, какого в лесу не бывает, во всяком случае, в моём лесу. Разглядеть больше я с дерева не мог: Гепа держал его за загривок, и синее висело мордой вниз.

Шёл он по берегу как по своему двору, ровным шагом, держа голову невысоко и опустив хвост. Лапы ставил широко, на песке за ним оставались четырёхпалые следы шириной с мою ладонь.

Гепа прошёл по песку и ни разу не повернул головы. Я ждал, что остановится хотя бы повернет голову к куче: там пахло человеком, то есть мной и дядей. Он не остановился.

Дело было в ветре. Он дул к берегу. Гепа шёл поперёк ветра и чуял только лес справа и море слева.

Остановившись недалеко от ствола, на открытом песке, он повернулся мордой к воде и лёг спиной к лагерю. Синее положил перед собой, между передними лапами, и устроил голову на лапах рядом с ним.

Я смотрел на синее.

Оно дышало. Бок поднимался, мелко и часто, и задняя лапа подрагивала. Гепа принёс его сюда живым и теперь лежал рядом с ним, как кот с мышью, которую ещё не решил съесть.

Я покачал головой. Попался, бедолага.

Что я ему мог сделать с дерева, да ещё с обломком пластика за поясом и проколотым пальцем? Ничего. Гепа весил, навскидку, чуть меньше меня, и бегал так, что догнать его мне не светило, тем более в этом теле. Слезать к нему было бы самым глупым поступком за день, а глупостей за этот день хватало и без того.

Значит, зверь пришёл пообедать с видом на океан. Вот это эстет.

Синее лежало между его лапами и кое-как дышало. Отсюда было видно лучше: шерсть у него была густая, и большие уши стояли торчком. Один тёмный круглый глаз был открыт. Оно смотрело перед собой, в песок, и не шевелилось, совсем обмякло.

Я таких видел. Щенок, которого вытащили из ямы, лежит на руках точно так же: живой, а шевелиться боится.

Только Гепа обедать не спешил. Лежал и смотрел на море.

Палец напомнил о себе.

Кровь шла несильно, но капала на кору. Я сунул палец в рот, как в детстве, и тут же вынул. Слюна кровь не останавливает и заносит в рану грязь, это нам в отряде вбивали на первом же занятии. Останавливают её, прижав рану. Я зажал порез большим пальцем и держал, сжав кулак. На дереве, одной рукой, больше ничего и не сделаешь.

Перевязать бы. Полотенце осталось внизу, у настила, и разорвать его сейчас было бы громко. Потом.

И тут сзади пискнуло, коротко и одной нотой, и следом ещё три раза.

Я повернул голову, ещё ничего не поняв.

У кучи, на том месте, где лежали четыре камня, стояли четыре моргуна. Стояли столбиками, лапы на груди, и верещали все четверо разом, в голос, на той ноте, на которой орёт стая обезьян в зоопарке, когда служитель опаздывает с обедом.

Чёрт, только не это. Они похоже не могут долго в камнях находиться, либо что-то ещё. Непонятно.

Я повернул голову обратно, к Гепе.

Гепа уже не смотрел на море. Он поднял голову с лап и повернул её назад, через плечо, туда, откуда шёл крик. Все шесть глаз смотрели на кучу и на ствол рядом с ней, за которым под листьями лежал дядя.

Глава 4

Моргуны заткнулись на полуслове. Я не видел, как они каменели, только услышал тот же сухой хлопок, что и днём, и на месте четырёх столбиков у кучи опять лежали четыре серых камня.

Гепа встал. Синее осталось лежать на песке между отпечатками его лап, и он на него даже не оглянулся. Пошёл он к куче тем же ровным шагом, каким пришёл, только голову теперь нёс ниже и водил ею из стороны в сторону.

У кучи он остановился и опустил морду к песку. Я видел сверху, как он обнюхал контейнер, потом камни, которые только что были Моргунами, и камни его не заинтересовали.

Зато борозда от настила и две полосы от пяток его заинтересовали сразу. Он прошёл по ней носом до самого ствола, за которым я спрятал дядю, и там поднял голову.

Дядя лежал под тремя листьями и двумя подушками, и воздуха ему хватало, а убежать он бы не смог. Если Гепа сунет морду под лист, дядя не проснётся даже от этого.

Так. Вот теперь надо что-то делать, и делать с дерева.

Свисток лежал внизу, на жилете, и до него было четыре метра вниз и ещё по песку. Оставался только обычный голос.

– Э! – окликнул я сверху, негромко. Так говорят собаке, которая полезла в чужую миску. – Там не для тебя положили.

И стукнул обломком по стволу, плашмя, два раза.

Гепа замер с поднятой головой. Потом он повернул голову ко мне, и все шесть глаз уставились вверх, на развилку. Смотрел он секунды три, и за эти секунды я успел пожалеть, что не взял свисток, пока он лежал к лагерю спиной.

Он отошёл от ствола с дядей. Прошёл по песку к моему дереву, не торопясь, и на ходу принюхивался к земле: там я ходил к куче и обратно раз десять, и пахло там, видимо, мной одним. У ствола он задрал морду к развилке и обнюхал кору.

Он поставил передние лапы на ствол.

Ладно, парень. Теперь ты.

Обломок я перехватил кромкой вниз, как держат нож, когда бьют сверху. Ноги подобрал на развилку и упёрся спиной в ветку. Кора у дерева была гладкая, с мелкими валиками, и ладонь за них цеплялась хорошо, а вот когтям зацепиться было не за что: валик годился под ноготь, а коготь на нём не держался. Значит, лезть ему будет тяжело, и это была первая хорошая новость за последние десять минут.

Он полез.

Получалось у него плохо. Когти скребли по коре, и за каждый рывок он поднимался меньше чем на свою длину, а потом сползал. Задние лапы искали опору и не находили, а хвост без всякой пользы мотался внизу. Так лезет на забор толстая кошка, которую сняли с диеты.

На нижнюю развилку он всё-таки вышел. За четыре или пять рывков, я не считал. Он встал на развилке и прилип к стволу всем брюхом, а морда у него оказалась под моими ногами, достань рукой.

Он глядел вверх, а я смотрел ему в плечо, чтобы не встретиться с ним взглядом: прыгнул бы.

Он подобрал задние лапы и пошёл на следующий рывок.

Я ждал, пока морда поднимется. Она поднялась.

– Занято, – я ударил пяткой.

Удар пришёлся в нос, снизу вверх, всем весом, какой у этого парня был. Нос у него оказался мягкий, а весу в парне, спасибо животу, хватало. Гепа взвизгнул, и когти сорвались, так что он завис на развилке на одних передних лапах. Подтянуться у него не вышло, и он съехал по стволу до самого песка, оставив на коре четыре белые полосы.

Внизу он устоял и мотнул головой, и из носа у него закапало.

Ого. А парень-то бьёт.

Я удивился. Пятка гудела, зато удар вышел такой, какой у меня в прежнем теле получался только после разбега, и я этого от парня не ждал. Лазает парень, оказывается, не хуже меня в двадцать лет, но дышит после этого так, что хоть вызывай скорую. Чем он занимался до меня, я бы с удовольствием спросил у дяди, если бы дядя мог отвечать. Запомним.

Радовался я недолго. Гепа постоял, глядя вверх, и пошёл на ствол снова, быстрее первого раза. Во второй раз он уже знал, куда ставить лапы, и к нижней развилке вышел за три рывка.

Считаем. Удар он получил и запомнил, так что в третий раз морду под пятку не подставит, а пойдёт сбоку или рывком через развилку. Обломок против такой пасти годится один раз, и то если повезёт. Ничего другого у меня не было. Оставался крик, тот самый, на который утром ответил лес.

Дядя как назло заворочался и, издав протяжный стон, что-то пробормотал сквозь сон. Гепа тут же переключил всё внимание на него.

После того рёва я больше не кричал и не собирался, чтобы не приманить к себе того, кто бродил в глубине леса. Но сейчас, ситуация изменилась. Дядю Гепе нельзя было отдавать.

Я набрал воздуха, сколько в этого парня влезало, и крикнул ему в морду по-отрядному, во всю силу:

– О-о-эй!

Гепа дёрнулся и прижал уши.

И лес ответил сразу.

Звук был тот же, что и утром: шёл низко и тянулся секунды три, под конец поднимаясь. Только утром он шёл издалека, а сейчас я бы не поручился, что до него полкилометра. Он шёл с той стороны, откуда Гепа пришёл днём.

Гепа на стволе замер. Уши у него легли совсем, и он, поджав хвост, прыгнул с развилки на песок, на все четыре. Приземлился и, развернувшись на месте, быстрым ходом ушёл в лес, прочь от звука, не оглядываясь. Синего зверька на песке он даже не взял.

Я сидел и дышал, адреналин начал спадать. Обломок в руке стал скользким от пота, и я всё ещё не верил, что зверь ушёл. Пятка гудела. Но получилось. На то и был расчет. Такой звук точно гоняет всё зверье в округе. Явно хозяин леса его издает.

А вот сложить два и два было нетрудно. Утром три крика, и ответ пришёл на третий. Сейчас один, и ответ пришёл тут же. Два раза подряд случайностью уже не назовёшь. Оно отзывается на мой отрядный клич, и во второй раз голос у него был заметно ближе.

Идёт ли оно на голос или просто бродит, мне пока проверять не хотелось, но рано или поздно придётся выяснить.

Решил так. Клича на этом берегу больше не будет, ни при каком раскладе, чтобы зря не привлекать внимания. И отсюда сегодня уходим: место я выдал дважды, причём во второй раз с точным адресом.

Посмотрел на кучу. Камней там не было. Четыре серых камня, которые лежали у контейнера, пока я дрался, исчезли, и когда они успели ожить и уйти, я не видел. Смотались.

Умные. Я бы тоже был прытким, будь у меня четыре глаза.

Синий зверёк лежал на песке, где его бросили. Бок ходил, значит, живой.

Я убрал обломок за пояс и полез вниз.

Вниз я сошёл вдвое быстрее, чем лез наверх, и с нижней развилки прыгнул на песок, не дожидаясь, пока найду, куда ставить ногу. Приземлился на обе, пятка отозвалась. Обломок вытащил из-за пояса сразу и на лес оглянулся два раза: там было пусто и тихо.

К зверьку я подошёл не вплотную. Встал там, где встал бы перед чужой собакой на цепи, и смотрел только на две вещи: на пасть и на бок. Пасть он держал закрытой. Бок ходил теперь часто, а лапы лежали неподвижно.

Брать его в руки я не стал. Зверь, который подпускает человека, в лесу настораживает первым. У нас в районе лиса раз вышла к избе и дала себя гладить, а потом всей деревне кололи уколы.

Этот и при Гепе не рванул, и сейчас лежал носом в песок. Что у него в слюне, никто мне не скажет, а если он тяпнет, то до ближайшей больницы отсюда плыть неизвестно сколько. Незнакомого зверя голой рукой не трогают.

Зато его можно было съесть.

Первая мысль была про мясо: оно само пришло на берег, и бегать за ним не надо. Зверёк был мелкий, с суслика, так что мяса в нём на один раз, но всё-таки мясо. Я прикинул, сколько там вкусного, и живот у этого парня отозвался раньше, чем я закончил прикидывать.

Тут же прикинул дальше. Убью сейчас, а дальше что. Готовить не на чем, потому что огня нет, хранить негде: в такую жару к утру он протухнет. Сырое мясо незнакомого зверя есть только в крайнем случае. Самом крайнем. Выходило, что убитый он мне не нужен. Нужен живой, сидящий где-нибудь в сторонке и ждущий, пока я найду огонь.

Живой запас надо держать живым. А этот запас лежал с висящей лапой и дышал так, что до утра я бы за него не поручился. Значит, помогаем, и, если разобраться, то себе же.

Способ нашёлся, когда я перестал думать про зубы и подумал про полотенце. Накрыть голову и работать через ткань: так у нас снимали с деревьев чужих котов, а на выездах брали кусачих собак, и зверь под тканью ничего не видит и никого не достаёт. Укуса при этом не будет, а лапы я лечить умею.

Полотенце лежало у настила, где я его бросил, когда лез на дерево. Я сходил за ним, по дороге заглянул под листья: дядя дышал: верхний лист ходил вверх-вниз. Хорошо.

Подошёл сбоку, не торопясь. Накинул полотенце на голову и на грудь одним движением и прижал края к песку. Зверёк не рванулся. Под тканью он затих, как попугай, которому накрыли клетку.

Дальше по порядку, от хвоста. Задняя часть оказалась целой: лапы под пальцами лежали ровно и не хрустели, а короткий пушистый хвост, который он поджал, был цел.

Спину я трогал осторожно, и на нажим зверёк не дёрнулся. Крови я нигде не нашёл. Шерсть у него оказалась мягкая и гуще, чем у любой кошки, а синяя она была целиком, до самой кожи, даже подшёрсток.

Передняя левая лапа висела. Я взял её через ткань у плеча и повёл пальцами вниз. Выше того места, где у собаки запястье, лапа гнулась там, где гнуться не должна, и зверёк под полотенцем пискнул, коротко. Вывих это или перелом, через шерсть не скажешь. А ниже этого места шерсть была стёрта до кожи кольцом вокруг всей лапы и кожа под ней была рассечена.

Кольцо было ровное.

Я посмотрел на него ещё раз, с другой стороны. Шерсть снята полосой одной ширины, по кругу. Так снимает только верёвка или ремешок, если его затянуть и долго тянуть. Зубы такого не оставляют. Гепа мог порвать лапу или сломать, а выстричь по кругу он не мог при всём желании.

Висел он на чём-то или его держали за лапу? Может, был петля, которая потом слетела.

Ответа у меня не было, а у зверька спросить я не мог. Отложил все в тот же список «разобраться потом». К вечеру он стал длинным.

Лапу надо было ставить в шину. Шина делается из того, что есть: рейки лежали у кучи, я отломил от одной конец по длине лапы, оперев её о корень и наступив, получил две планочки. Полотенце надрезал обломком по кромке и оторвал три полосы, оставив остальное на потом.

Лапу я выпрямил через ткань, пока зверёк не успел понять, что происходит, и зажал между планочками. Первую полосу намотал туго у плеча, а вторую ниже, и узлы везде вязал двойные, чтобы не разошлись. Лапа стояла ровно. Зверёк всё это время молчал, и мне это нравилось меньше, чем если бы он орал.

– Лежи, – попросил я тихо, в полотенце. – Лапу не дёргай.

Под полотенцем что-то шевельнулось, и зверёк пискнул. Писк вышел короткий, в два слога, с придыханием на первом: «чбу». Потом ещё раз, тише.

Я замер с третьей полосой в руке.

Называть его надо было как-то. В протоколе его записали бы синим мохнатым сусликом с огромными ушами. А имя у него, похоже, уже было: он мне его только что сам пропищал.

– Чебу, – повторил я. – Хорошо. Будешь Чебу.

Он, разумеется, не возражал. Третью полосу я пустил поверх первых двух, для верности.

Спину и таз я больше не трогал. Если там что-то повреждено, руками я это только испорчу, зато в шине он хотя бы доедет. Из остатка полотенца свернул переноску: Чебу уложил внутрь, накрыв ему голову, а концы полотенца завязал узлом у себя на груди и за шеей, и шина осталась снаружи. Руки при этом остались свободными, а он лежал у меня под подбородком и был тёплый.

Пищать он перестал. Дышал часто, но ровно.

Я затянул узел переноски и повернулся к куче.

Теперь надо отсюда уходить.

Две ходки я отбросил сразу. За добычей Гепа вернется обязательно, как только поймет, что рёв был ложной тревогой. А то, что отвечает из леса, за полдня подошло ближе, и оставлять на этом берегу дядю на целый час, пока я ношу барахло к ручью и обратно, значило высокий шанс остаться без него. А дядя мне был нужен.

Значит, одна ходка, и всё, что едет, едет сразу. Пускай это будет дольше, зато всё мое не останется без присмотра.

Дядя сам не поедет. Нести его на себе полчаса с одышкой этого парня я не смогу, волочь по песку нельзя: кожи на спине не останется. Зато он лежит на настиле, а настил на досках, и по мокрому песку доски идут, как сани по снегу. Я это утром проверил, когда волок настил к стволам, и борозда от него до сих пор была видна на песке.

Сани, значит, сани. Собираемся.

Листья с дяди я снял и бросил тут же, подушки с него тоже. Дядя лежал на боку, как я его уложил, и за всё время не сдвинулся. Полотенце из-под щеки никуда не делось. Я его не трогал: лежачего перед дорогой лишний раз не ворочают.

Тент с кучи расстелил на песке и свалил в середину всё мелкое: пакеты и шлёпанец, следом рукав рубашки и жилет со свистком. Контейнер стоял у изголовья под камнем; камень я отбросил и, открыв крышку, поставил внутрь две бутылки стоймя, между приборами. Третья, из которой я пил и поил дядю, была наполовину пуста. В дорогу с открытым горлом её не возьмёшь, и я её допил сам, тут же, стоя. В этого парня влезло. Еще бы! Такой живот…

Углы тента связал в узел и положил его на настил в ногах у дяди, прикрыв подушками. Рейки уложил вдоль борта и прижал к ним контейнер подушкой, а канистру поставил в изголовье, чтобы не каталась. Настил просел, но держал: доски на раме держали и в прибое двоих, а сейчас на нём лежал один человек и барахло.

Шезлонг остался у ствола. Я на него посмотрел и оставил: тащить его некуда и не на чем. За ним схожу, если выпадет время.

Верёвку я снял с настила и привязал двумя узлами к раме у изголовья, за две доски. Остаток пустил петлёй себе через грудь и левое плечо. Правое плечо после двух ударов настилом болело, и я его не нагружал.

Обломок я заткнул за пояс и надел бейсболку, а Чебу висел у меня на груди под подбородком.

Я натянул лямку и, наклонившись, пошёл.

Первые пятнадцать шагов до полосы мусора были самыми тяжёлыми. По сухому песку настил не ехал, и я тащил сани, как мешок по гравию, упираясь ногами и налегая всем телом. На полосе мусора остановился и подышал. Дальше, у воды, песок стал мокрый и плотный, настил пошёл по нему легко, и я выдохнул.

Дорога была та же, что и днём. Мой путь лежал к ручью. Засечки на стволах стояли, где я их ставил, и каждую десятую я видел издалека. Шёл я вдоль опушки по мокрому песку, по одну руку море, по другую лес, и на лес смотрел чаще.

Передышки пошли одна за другой. Лямка резала грудь, и я переложил её на ладонь, потом обратно на плечо. Воздуха этому парню не хватало даже на полсотни метров, и на каждой передышке я проверял, что везу: дядя лежал на боку, щекой на досках, и грудь у него ходила. Чебу под подбородком дышал часто. Всё ехало.

Полчаса пути, как днём, растянулись неизвестно насколько. Солнце шло к закату, и я считал передышки, чтобы не считать шаги: на втором десятке сбился.

Остановился. Идти дальше это тело отказывалось.

Глава 5

Пришлось прямо в лямке сесть на песок и сидел, пока дыхание не выровнялось. Руки у меня дрожали. Дядя лежал, как лежал. Ему-то хорошо. А этому телу не очень.

На выездах мы тащили носилки вчетвером и менялись каждые двести метров, и то к концу ругались. Я тащил один, так что ругаться было не с кем.

Ну, Кром, ты хотел молодое тело. Получи и распишись. Какое дали, как говорится, тем и довольствуйся.

Пока сидел, подумал про одежду, потому что лямка натёрла голую кожу, и грудь горела. На мне были шорты и бейсболка. Рубашка нужна, хоть дядина пляжная, и завтра, если до этого дойдёт, хлам у старого берега надо перебрать ещё раз. В список нужд, после огня: одежда. Нужно, а взять негде.

Моргунов я не видел ни разу: у старого лагеря их не было, когда я уходил, и на опушке по дороге тоже. Куда они делись, я не знал и, честно говоря, не искал: своих забот хватало.

Поднялся и пошёл дальше. Лямка легла на то же место, и настил пошёл по мокрому песку, от засечки к засечке. Лес всю дорогу молчал, и это было единственное, что мне в этой дороге нравилось.

К тому времени, когда под ногами вместо песка пошла галька, солнце заметно опустилось, а до вечера, по моим прикидкам, оставалось ещё час-полтора света. Из леса потянуло сыростью, и я услышал воду.

Ручей был на месте, где был днём, и журчал так же. Я дотащил сани до гальки у воды и остановился, не снимая лямки, потому что знал, что останавливаться здесь нельзя.

Днём у воды я видел следы двух видов, и ящерицу видел своими глазами. К воде ходят все, кто пьёт, и ночью, когда я засну, они ходить не перестанут. Спать посреди их дороги я не собирался.

Значит, вверх вдоль ручья и подальше от воды, но так, чтобы её было слышно.

Промоина уходила от ручья в лес, и по ней я сани и потащил. Сто шагов вверх я прошёл по счёту, с двумя передышками, и там нашлось то, что надо: два толстых ствола в трёх метрах друг от друга, и между ними было ровная земля без корней, а ручей слышно так, что можно разобрать, где он бьёт о камни. До воды минута ходу, и из-за стволов её не видно. Меня, стало быть, от воды тоже.

Сани поставил между стволами. Снял лямку, и грудь под ней заболела так, что я секунду стоял и ждал, пока отпустит.

Так. Нужен навес.

Верёвку я отвязал от рамы и натянул между стволами на высоте груди. Тент перекинул через неё, а углы растянул на рейки, воткнутые в землю, придавив два из них камнями с промоины. Получилась крыша домиком, под которой можно сидеть, если не выпрямляться. Дождя не было, так что на дождь я её не проверял. Зато дяди с опушки под ней было не видно.

Настил с дядей затащил под навес, вместе с санями, разбирать их было некогда. Подушку подсунул ему под бок. Вторую бросил рядом и, сняв с себя переноску, уложил на неё Чебу, не разворачивая, полотенцем вверх.

Теперь вода. У меня с собой было две бутылки в контейнере и канистра, и первая вода пошла, как положено, пострадавшему. Рукав рубашки я достал из узла и, намочив из бутылки, выдавил дяде в угол рта несколько капель, следя за горлом. Горло дёрнулось: проглотил. Я выдавил ещё и ещё, с паузами.

Чебу поить рукавом было бы глупо: он не человек, он сам умеет. Я налил воды в ладонь, поднёс под край полотенца и подождал. Под тканью шевельнулось, и в ладонь ткнулся холодный мокрый нос, как у собаки. Потом язык. Лакал он быстро, и две ладони воды ушли одна за другой.

На третьей я приподнял край полотенца, чтобы посмотреть, кого пою. Из-под ткани на меня глянул тёмный круглый глаз, а над ним торчало огромное ухо, выше самой головы. На просвет ухо было розовое, и дёргать за такое я бы не стал. Второе ухо лежало, прижатое полотенцем. Морда у него была короткая и тупая, как у плюшевой игрушки с полки в детском магазине, и на еду он сейчас походил меньше всего.

Я опустил край обратно. Про еду мы с ним поговорим, когда будет огонь, а до огня он больной, и точка.

Отпил из той же бутылки, немного, и остановился: напьюсь у ручья, когда пойду наполнять.

Над головой затрещало.

Я задрал голову. На нижних ветках левого ствола сидели столбиками четверо Моргунов, сложив лапы на груди, и смотрели вниз. Пришли. По дороге я не видел ни одного, а здесь сидели все четверо. Либо другие.

Ходят следом, по веткам, где я их не вижу. Днём я решил, что следы у ручья принадлежат им, и вот они тут: дорогу они знали и без меня.

Смотрели они не на меня. Все шестнадцать глаз смотрели на подушку, где под полотенцем лежал Чебу, и моргали они при этом медленнее обычного.

– Это не вам, – предупредил я. – Этот больной. Итак чуть не съели.

Они моргнули, по очереди.

Гнать я их не стал. Сигнализация сегодня сработала один раз, и мне это помогло: не заверещи они днём, Гепа настиг бы меня прямо в дагере, и как бы оно повернулось в темноте, я думать не хотел. Пусть сидят и смотрят. Если ночью из леса кто-то пойдёт, эти услышат первыми и хлопнут, как днём, а этот хлопок я уже знаю или опять начнут кричать.

Дядю проверил ещё раз, по всей форме. Пульс на шее под челюстью был редкий и ровный: за десять ударов я не насчитал ни одного сбоя. Дышал он сам, и лоб был прохладный. Когда я приподнял веко, зрачок на свет сжался. Всё осталось как было. В себя не приходил, и за дорогу, где его трясло на каждом камне, ни разу не застонал.

Это мне по-прежнему не нравилось, но сделать с этим я ничего не мог.

Взял канистру и пустую бутылку и пошёл к воде. Напился сам, долго и с перерывами, а потом наполнил всё, что было, и притащил обратно. С полной канистрой в руке я шёл от воды к укрытию дольше, чем от него к воде.

Теперь огонь.

Солнце садилось, и до темноты оставалось меньше часа, а ночь без огня на чужом берегу бывает очень длинной, это я знал по выездам. Спички искать было негде. Лука у меня не было: верёвка целиком ушла на навес, и снимать её с тента ради лука я не стал. Оставались ладони.

Сухую ветку я нашёл у промоины и, отломив кусок, положил на землю. Конец рейки обстругал обломком, насколько получилось, и вышло что-то вроде толстого карандаша. Карандаш я вставил в ветку и, взяв его ладонями с боков, стал крутить, прижимая вниз, пока не задымит.

Крутил я полчаса. Ладони покраснели за первые пять минут, а к концу я перестал чувствовать, что держу. Ветка была сырая, как здесь, похоже, всё, и под рейкой темнело, но не дымило. На третий заход я остановился и посмотрел на ладони: кожа на них блестела, и на правой у большого пальца совсем сошла.

Не сегодня. Сухого дерева тут нет, а сырое я могу крутить до утра, и будет то же самое.

Огонь и дым я поставил в список первым пунктом, выше воды, потому что вода уже была. Дым теперь был единственным способом позвать: крик я себе запретил сегодня днём, на дереве, и запретил насовсем. Выжившие, если они есть, дым увидят, а из леса на дым, насколько я знаю, никто не отвечает.

Солнце опустилось на верхушки деревьев, и живот этого парня подал голос.

Говорил он с утра, но сейчас перешёл на крик. Днём, на старом берегу, я ему твёрдо обещал еду завтра, и он с этим вроде бы согласился. Сейчас он передумал, и я, если честно, тоже.

Я пересчитал. Проба по методичке до первой крошки занимает час с небольшим, и час у меня до темноты был. А после крошки положено ждать до утра и ничего не есть, и это ожидание я мог провести во сне, не теряя ни минуты. Если начать утром, ждать придётся весь день, а сегодня ночь проходит бесплатно.

Недалеко от навеса, через промоину, лежал старый ствол толщиной мне по пояс, и кора на нём отставала пластами, как древняя краска в подъезде. Такой ствол трухлявый насквозь и под ногой развалится в труху. А вот заглянуть под кору стоило: в мёртвом дереве обычно кто-нибудь живёт.

Взял пакет и обломок, пошёл к нему.

Я его пнул, и звук вышел глухой: внутри одна труха. Кромкой обломка отвалил пласт коры, и под ним, в ходах, сидели личинки. Личинки были белые и толстые, каждая короче моего мизинца, и у каждой бурая головка. Ходы были выедены в самой древесине, и крошево в них было той же трухой, что и дерево.

Вот это уже разговор.

Ствол я назвал гнилухой, не особенно задумываясь: он гнил, и этого было достаточно. А насчёт личинок я задумался, и крепко.

Такие нам показывали на курсах. Не такие же, те жили в сосновых пнях, но очень похожие, и инструктор говорил, что по белку это говядина, только живая. Группа тогда поморщилась, но съела.

Проверять еду положено по методичке, которую я знал наизусть. Первое: что это ест. Личинка сидит в мёртвом дереве и ест мёртвое дерево, значит, в кишках у неё ничего, кроме этого дерева, и быть не может. Это хорошо. Хуже, когда зверь копается в падали или в стоячей воде: оттуда глисты, а лечить их мне было нечем.

Второе: запах. Я поднёс одну к носу, и пахла она древесиной, слабо.

– Так, смотри, – сказал я ей тихо, потому что вслух правила держатся лучше. – Горчишь, отдаёшь миндалём или аммиаком, и ты летишь обратно в ствол, а я иду мыть руки. Не горчишь, живёшь дальше. Ненадолго.

Она на запах не горчила. Пахла деревом и больше ничем.

Третье я проговорил уже про себя, потому что это было не про неё, а про меня. Всё яркое в лесу не трогаем. Если в лесу что-то синее или полосатое, оно само говорит, что ядовитое, и спорить с этим не надо. Синий на подушке под навесом тоже под это правило подпадал, только шёл он по другой статье, по больничной, и есть его я пока не собирался. А эта была белая. Белому предупреждать нечем, значит, проверяем руками.

Вспорол её кромкой обломка вдоль, на ладони. Внутри лежала та же труха. Хорошо.

Дальше по шагам, и они длинные.

Кусочек я приложил к сгибу запястья, где кожа тонкая, и четверть часа просидел на стволе, глядя на ручей. Руку проверял чаще, чем нужно, и каждый раз видел одно и то же: ни красноты, ни зуда.

Живот всё это время высказывался. Я ему напомнил, как в прошлом году один умник из соседнего отряда сократил проверку до «понюхал и съел», и вертолёт за ним прилетал, экстренно. Живот сказал, что он не умник и ему можно. Я ответил, что в этом теле у нас не демократия, и голос в ней один, зато мой.

Потом к губе, на три минуты: личинка была холодная и влажная, и я ждал, что губу защиплет, а губа осталась обычной губой.

Следом на язык, не жуя, ещё на четверть часа. Тут выяснилось, что вкус у неё есть, и неплохой: отдавала она сырым орехом с молочной сладостью. Язык не немел, и горечи я не почувствовал. Зато слюна побежала так, что я еле удерживался, чтобы не проглотить пробу вместе с ней.

Разжевал и подержал во рту ещё столько же. Она была мягкая, и на зубах ничего не скрипело. Если честно, я ел и хуже.

Проглотил совсем маленький кусок, на один зуб, и сел на гнилуху ждать.

Дальше ночь: пью одну воду и слушаю живот. Если к утру тихо, съем нормальную порцию и прожду ещё восемь часов, и только тогда личинки из ствола войдут в меню на законных основаниях.

Живот считал, что над ним издеваются. Я его понимал, но правила писал не он.

Жарить было не на чем, и вот это обидно. На курсах таких бросали в угли, и из углей они выходили почти закуской.

Обещаю, Кром. Как только появится огонь, всё, что здесь ползает, отправится на угли, без исключений.

Пообещал, и полегчало.

Ещё с десяток белых я выковырял из ходов и ссыпал в пакет, завязав его узлом. Если утром я проснусь здоровым, это завтрак. Пакет убрал в контейнер, под крышку: Моргуны сидели на ветках и внимательно смотрели на меня, а что они думают про пакет с личинками, я выяснять не хотел.

Солнце ушло за деревья. Я сидел на гнилухе и слушал себя. Живот принял крошку без возражений и притих.

И тут я заметил, что за мной наблюдают.

На той же гнилухе, в развилке трухлявого сука, в двух метрах от меня сидела жаба. То есть это я её так окрестил, потому что другого слова под рукой не нашлось, и на жабу она вполне тянула.