Текст книги "Хороший остров I (СИ)"

Автор книги: Александр Лиманский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 23 страниц)

Инна кивнула.

– Итого, – она посчитала на пальцах, – яма на день, дым на три, а соль уже потом.

– Так и запишем, – сказал я.

Женя засмеялся, первый раз за день, и пошёл к постелям. Инна осталась: её смена была второй, после моей.

Ночь прошла. Я отсидел свою смену, глядя на лес, и передал свисток Инне. Лёг на гальку и заснул, не успев подумать о Леониде. Проснулся я от того, что Ольга тронула меня за плечо и протянула свисток обратно: её четвёртая смена кончилась с рассветом.

Утро началось с Жени.

Он сидел у ямы в очках и ел ящера. Жив, значит.

– Восемь часов вышли в полночь, – сказал он. – Я их честно досидел, а там уже и моя смена подошла.

Живот с головой у него не болели, и язык был на месте: он мне его показал. Я осмотрел его сам и ничего не нашёл.

– Ящер съедобен, – сказал я всем.

Следующим ел я, как договаривались: по очереди. Мясо было жёсткое и без соли, и я съел три куска подряд, не замечая вкуса. Потом ели все. Оторвав вторую ногу, Леонид сел с ней на корточки у ямы и, судя по всему, был доволен. Чебу досталась голова, и он утащил её под скат.

– Я на берег схожу, – сказал Леонид, дожевав. – За досками.

Я посмотрел на него. Он смотрел на поднос.

Отпускать его одного на берег мне не хотелось, как и брать с собой. Держать в лагере я его не мог: он не Дима. Доски нам были нужны, а он принесёт за одну ходку столько, сколько мы с Женей за три.

– Идите, – сказал я. – Доски и щиты, а второй шезлонг, если осилите.

– Осилю.

Он встал и пошёл, босиком и без воды. Я поставил ему про себя плюс и минус сразу и решил, что итог подведу вечером.

Женя с Инной взяли дверцу вместо лопаты и ушли к большому дереву над лагерем, в тень. Дима взял острогу и посмотрел на меня.

– К корню, – сказал я. – Я пойду с тобой и буду рядом. Чтобы я тебя видел каждую минуту.

– Хорошо.

– И если что-нибудь синее, ты…

– Не ем. Я помню.

Рыба была у корня. Я видел со своего места, как Дима стоит над водой, замерев, и уже в десятый раз бьёт острогой. За утро он взял пять штук. Меньше семи, больше трёх, значит, место живое, но выгребать его каждый день нельзя, а надо давать отдохнуть. Запруду ниже корня я решил разобрать до конца, пусть рыба ходит.

Когда Леонид скрылся за поворотом, я откопал свёрток под голышом и разложил дубину с топором на площадке, под рукой. Потом расщепил третью доску вдоль, по волокну, и получил брусок на копьё.

Копьё выходило нормальным и тяжёлым. Остриё я обожгу в углях и доточу о камень, как топор. Зубочистка рядом с ним и будет выглядеть зубочисткой.

Я как раз строгал остриё обломком, когда из промоины вышел Женя.

Шёл он странно: шаги ровные, а куда деть руки, не знал. Остановился, не дойдя до меня, посмотрел на копьё, потом на меня.

– Андрей.

– Что такое?

– Даже не знаю, как это назвать, – он снял очки и протёр их краем майки, хотя они были чистые. – Пойдём. Мы там кое-что нашли.

Я воткнул копьё остриём в гальку и пошёл за ним.

– Дима, брось острогу, иди за мной, – крикнул я.

Он пошёл.

Дерево над лагерем стояло там же, и тень под ним была такая же густая. Инна ждала на краю ямы, с чистыми, как ни странно, руками, и не копала. Яма была всего по колено, зато широкая: метра полтора в поперечнике. Дверца лежала рядом на земле.

– Мы копали, – выговорил Женя, – и дверца ударилась обо что-то. Я думал, корень. Это не корень.

Я подошёл и посмотрел в яму.

На дне, в сыром тёмном песке, лежали пять круглых камней с кулак. Они были похожи на голыши из ручья, только светлее. Лежали они вразброс, как будто их кто-то рассыпал и присыпал.

И они светились.

Днём, в тени ямы, это было видно: ровный белёсый свет, без мерцания, как от лампочки под матовым стеклом. Светили они неярко, как раз настолько, чтобы на дне стало светлее, чем положено.

Я присел на край ямы, напротив Инны. Женя встал у меня за спиной, а Дима рядом с ним.

Тепла от них не шло, и запаха тоже. Я проверил, не трогая: наклонился ближе, и ничего. Лежат и светятся.

Плесень, которая светится? Такое бывает в пещерах. Краска, смытая с чего-то в воде и впитавшаяся в камень? Или что-то местное, вроде личинок с их зрением, только в камне.

– Трогать будете? – спросила Инна ровным голосом.

– Посмотрю.

Я протянул руку к ближнему камню.

Удар в грудь был такой, как будто меня толкнули ладонью, только ладонь была в полстены. Вскрикнуть я не успел.

Ноги оторвались от земли. Я полетел и врезался спиной в ствол дерева.

Глава 17

Ствол оказался твёрдым. Моя спина соврать не даст.

Сознания я не терял. Я сидел под деревом, упираясь затылком в кору, и дышал. Дышать получалось, но каждый вдох отдавал в грудину.

– Дядя Андрей! – Дима подбежал первым. – Вы полетели!

– Я заметил.

Женя подошёл следом и протянул руку. Я на неё опёрся и встал. Ноги держали, и в голове не плыло. Спина ныла там, где я приложился о дерево, но я сразу проверил позвоночник, пальцы на ногах шевелились, и в поясницу не стреляло. Жить можно.

Я посмотрел на грудь. Красноты не было, и ожога тоже. Кожа как кожа, а под ней болело так, как будто меня толкнул кто-то очень большой и очень вежливый.

Толкнул камень. Или не камень, а что-то, что в нём сидело. Я глянул на яму. Пять голышей лежали в сыром песке там же, где лежали, и светились так же ровно.

– Вы живой? – спросила Инна с того края ямы.

– Живой. Внутри, похоже, всё на месте.

Она смотрела на меня дольше, чем нужно, чтобы убедиться, что я стою. Потом сказала ровным голосом, каким называла пульс:

– У вас на руке пятно. Оно стало темнее.

Я опустил глаза на левое предплечье.

Пятно было там же, с внутренней стороны, и не выросло. От него тонкими ниточками шли лучи, как и раньше. Луч к запястью стоял на косточке и дальше не пошёл: это я проверил в первую очередь. Но само пятно стало чернее. Два дня назад оно было просто чёрным, а теперь чернота загустела, как будто её подновили.

Ё-моё.

За ящером и всем, что было до этого, со всеми этими спасениями, я про него забыл и два дня не смотрел. А оно никуда не делось и сидело на руке, пока я не протянул её не туда.

И Инна его видела раньше. Иначе откуда «стало темнее».

– Что это? – спросила она.

– Не знаю, – я просто опустил руку. – Увидел уже здесь, на острове.

– Оно у вас с первого дня?

– С первого утра.

Это была правда, и Инне она ничего не объясняла. Как, впрочем и мне тоже.

Женя стоял рядом и, поправляя очки, смотрел то на мою руку, то на яму. Я видел, как он подбирает слова.

– Я, возможно, скажу глупость, – выговорил он. – Но волк. Он ходит за нами. Ты говорил, он ходит за людьми, но никого не тронул. А если он ходит не за людьми, а за этим? За нами он не ходил.

Он кивнул на мою руку.

Я открыл рот, чтобы ответить, и закрыл. Об этом я не подумал. Волк две ночи лежал у гальки и смотрел на лес, а от огня отходил ровно на три шага. От огня. Или от меня?

– Может быть, – сказал я. – Версия не хуже других.

Версию я положил в голове туда же, куда клал всё, на что сейчас не было времени: рядом с кольцом на лапе Чебу и с дядиным ключом. Там уже набралось много. Волк подождёт. Камни лежали в двух шагах, и один из них только что меня ударил.

– Странно, – сказала Инна.

– Что?

– Что вас так отшвырнуло. Мы их дверцей ворочали. Женя дверцей по ним ударил, потом мы их откопали, Женя положил рядом дверцу. И ничего.

Я посмотрел на дверцу из лёгкого пластика. Она лежала у края ямы, и никуда её не отбросило.

– Дверцей, – повторил я. – А руками?

– Руками мы не трогали, – Женя снова поправил очки. – Мы вас ждали.

Вот это правильно. Этому их научил я, и хоть это сработало.

Значит, так. Камень бьёт меня, когда я тяну к нему руку. Дверцу он, может, и не бьёт, но дверца не жаловалась. Про других неизвестно, потому что другие не трогали.

Это надо было проверить. Проверять на себе второй раз мне не хотелось: кирпич в груди был ещё тут. На других хотелось ещё меньше. Но по-другому было никак.

– Женя, – сказал я. – Ты сейчас возьмёшь камень. Один, ближний. Я буду стоять сзади и держать тебя за пояс. Если тебя потянет, я дёрну назад. Если ударит, я тебя поймаю. Понял?

– Понял, – он сглотнул. – А если сильно ударит?

– Тогда ты отлетишь в меня, а я в дерево. Дерево я уже проверил. Оно выдержит.

Он не засмеялся, но плечи у него опустились. Это было лучше, чем ничего.

Встав у него за спиной, я взялся за ремень шорт и упёрся ногами в песок. Дима отошёл к дереву сам, без команды. Инна осталась на своём краю ямы и смотрела.

– Давай, – сказал я.

Женя присел и, протянув руку, взял камень.

Ничего.

Он держал голыш на ладони, и тот светился так же ровно, как на дне. Женя повернул его и посмотрел с другой стороны.

– Холодный, – сказал он. – Обычный камень, как из ручья, только вроде легче.

– Легче?

– Мне так кажется. Я не уверен.

– Клади обратно.

Он аккуратно положил камень на место, обеими руками. Я отпустил ремень. Ладони у меня были мокрые.

– Теперь я, – сказала Инна.

– Инна, подождите.

– Вы хотели проверить на двоих. Проверяйте.

Она уже обходила яму. Я встал за ней, а Женя рядом со мной, и мы оба взялись за неё. Она присела и взяла соседний камень.

Опять ничего.

– Холодный, – подтвердила она. – Пульса нет.

Я не понял, шутит она или нет. По лицу было не разобрать. Она положила камень и встала, вытирая руку о бедро.

Двое взяли и положили, а меня впечатало в дерево.

– Они реагируют только на меня, – сказал я вслух, потому что молчать об этом было бы глупо: все и так видели.

Женя кивнул. Инна посмотрела на мою левую руку и ничего не сказала. Этого тоже было достаточно.

Камень меня толкнул, и пятно потемнело. Раньше я думал о каждом по отдельности, а теперь они сошлись, и что у них общего, я не знал. На этом теле пятно было с первого утра. Камни лежали в земле. Из всех на острове они не подпускают одного меня. Из-за пятна? Или из-за тела, которое мне досталось? А может, дело во мне самом?

Версий было три, и ни одна мне не нравилась.

Ладно, Кром. Что с этим делать прямо сейчас?

Ничего. Я не знал, что это, и лезть к ним второй раз было бы такой же глупостью, как лезть к ящеру без палки. Камни не греют и не бегают, так что пусть лежат.

– Камни не трогаем и не выносим, – сказал я. – Яму оставляем как есть и смотрим, что с ними будет через день или два. Погреб копаем в другом месте.

– Где? – спросил Женя.

– Здесь же, в тени. Шагов десять отсюда, вон туда, – я показал на место, где тень дерева ещё держалась, а корни уже не должны были мешать. – По пояс, как договаривались.

Дима подошёл от дерева.

– Дядя Андрей, а можно мне потрогать? Один раз.

– Нет.

– Я осторожно, – пообещал он.

– Нет. Ты видел, что было со мной. Тебя отбросит дальше.

Он посмотрел на яму так, как смотрят на витрину, где лежит то, что нельзя трогать, и отошёл.

Пока я говорил, Чебу подошёл к яме. Он не торопясь обошёл край, и сунул нос к самому песку. Все четыре глаза у него смотрели вниз. В яму он не полез. Постоял и фыркнул своё «чбу», а потом пошёл в сторону промоины, к кусту.

Ягоды. У него нашлись дела поважнее камней.

Я проводил его взглядом.

– Копайте, – сказал я Жене и Инне. – Я в лагерь. Надо предупредить остальных, пока кто-нибудь не пошёл сюда посмотреть, что это мы тут нашли.

Я пошёл вниз по склону. Грудь болела на каждом шаге, спина на каждом втором. На пятно я больше не смотрел. Светлее от этого оно бы не стало.

Леонид был в лагере.

Он сидел босой на гальке у ската, зажав канистру руками, и пил из неё, запрокинув голову. Рядом лежали три доски и сложенный второй шезлонг. Принёс он их босиком и без воды, туда и обратно, так что я бы на его месте тоже первым делом присосался к канистре.

Ольга с двери смотрела на меня так, как будто уже знала, что я скажу. Дядя лежал на настиле. Чебу у его головы не было: он ушёл к ягодам.

– Все слушаем, – сказал я и не стал садиться. – В яме под деревом камни. Пять штук, они светятся. Я потянул к ним руку, и меня отбросило в дерево. Женя с Инной берут их спокойно. К яме не подходить. Дима, тебе к камням не прикасаться вообще, ни пальцем.

– Я понял, – доложил Дима. – Я же там был.

– Вот и напоминаю.

Леонид опустил канистру.

– Светятся, – повторил он.

– Светятся.

– Покажи.

Я мог бы сказать «нет». Но камни лежали под деревом над лагерем, и запретить взрослому мужику на них посмотреть я не мог. С запретами для него я решил подождать до вечера.

– Пойдёмте, – сказал я. – Дима, ты тоже. Руки за спину и держи так, пока мы не уйдём.

– Я могу просто не трогать.

– Можешь. А руки все равно за спину.

Он сразу убрал руки за спину, ещё у ската, и так и шёл всю дорогу, как конвоируемый. Леонид шёл впереди, не оглядываясь.

Женя с Инной уже копали по очереди, в десяти шагах от старой ямы. Новая яма была пока по щиколотку. Женя разогнулся, увидел Леонида и не выпустил из рук дверцу.

Леонид подошёл к старой яме и долго смотрел вниз. Потом присел и не спросив взял камень. Он подержал его на ладони, покатал и, поднеся к лицу, посмотрел.

Ничего. Третий человек, и ничего.

– Холодный, – сказал он и положил камень обратно. – Ты уверен, что это камень тебя толкнул?

– Я уверен, что меня толкнуло, когда я потянулся к нему. Больше там никого не было.

Он выпрямился и посмотрел на меня сверху вниз. На мою левую руку он не смотрел, но пятно я всё равно прикрыл правой ладонью. Сам не понял зачем.

– Отойдём, – сказал он.

Мы отошли к стволу, туда, где я сидел утром. Женя за спиной снова заскрёб дверцей. Дима стоял на краю ямы с руками за спиной и смотрел на камни, как на новогоднюю ёлку.

Леонид говорил негромко, глядя в лес, мимо меня.

– Ты же понимаешь, что остров не наш?

– Магический, да.

– Магический. Слово-то какое выбрал. Мы в параллельной вселенной, парень. В другом мире. Понимаешь?

– Или на Земле есть остров, про который никто ничего не знает, – сказал я. – С магией и с другими зверями. Такое тоже может быть.

– С чего ты взял?

– Луна.

Он повернул голову.

– Луна на небе та же, что дома, – сказал я. – Я на неё смотрел четыре ночи. Если бы нас занесло в другой мир, луна была бы другая. Или её совсем бы не было. А она та. Значит, исключать ничего нельзя.

Больше у меня ничего и не было, одна эта луна. Я сжал зубы так, что заныло под ухом, и разжал. Леонид этого не видел: он опять смотрел в лес.

– Я пойду смотреть остров, – сказал он.

– Один?

– А кто со мной пойдёт?

– Никто, – сказал я. – Поэтому и не надо. Один, без оружия и без воды в дорогу: это глупая затея. Если идти, то хотя бы вдвоём и когда здесь будет на что опереться. Сначала лагерь, потом походы.

– Ты мне указываешь?

– Я говорю, как есть.

Он повернулся ко мне всем телом, и я снова увидел, насколько он больше. Плечо, в которое вчера вцепился ящер, двигалось как здоровое: ушиб такой силы за ночь не проходит, а у него прошёл. Ещё одна странность в тот же список.

– Я видел твоё оружие, – сказал он. – Четыре штуки лежит у ската. Так что оно есть.

– Есть. И никто никуда с ним не пойдёт, пока мы не будем уверены в своих силах. В лагере двое лежачих и ребёнок. Хотите идти один, воля ваша: уходите, держать вас никто не станет.

Я сказал это ровно и руки держал опущенными. Сердце стучало в горле, но это было моё дело, не его.

Он молчал. Потом сплюнул в сторону.

– Я принимаю твои правила, парень. Потому что одному тут не выжить, я это понял. Принимаю. Но не все.

Он пошёл вниз мимо ската к ручью, как вчера.

Я спокойно смотрел ему в спину. Таких я уже видел: через день или через три он сдастся, потому что в темноте у ручья долго не просидишь голодным. Только от того, что он сдастся, своим он не станет, и чего ему для этого не хватает, я не знал.

– Дядя Андрей, можно руки? – спросил Дима.

– Можно. Пошли в лагерь.

Ольга ждала.

– Андрей, – начала она, пока я ещё садился на гальку возле двери, – что это за камни? Дима говорил, что-то под деревом. И ещё, – она посмотрела на мою левую руку, – что у вас с рукой?

Выходит, все видели и молчали, а я ходил и думал, что пятно моё личное дело.

– Камни светятся. Я к ним протянул руку, и они меня оттолкнули. Остальные берут спокойно. Что это, не знаю. А это, – я повернул предплечье к ней, – у меня с первого утра здесь. Что это, тоже не знаю.

– Больно?

– Нет.

– А вы врачу показывали, – она сбилась и замолчала. – Я глупость спрашиваю.

– Спрашиваете правильно. Врача нет. Поэтому ногу вашу я сейчас посмотрю сам, как умею. Давайте колено.

Колено выглядело лучше: отёк наполовину сошёл, и кожа вокруг разбитого места подсохла. Я согнул ей ногу. Она зашипела, но дала согнуть, а разогнула уже сама.

– Встать сможете? – спросил я.

– Если за что-то держаться.

– Держитесь за меня.

Она встала, опираясь на моё плечо, и простояла десять секунд, я считал. На одиннадцатой нога у неё подогнулась, и я посадил её обратно.

– Ходить рано. Стоять уже можно. Завтра постоите дольше.

– Дима слушался? – спросила она.

– Слушался. Всё, как договорились.

Я достал свисток из кармана и отдал ей. Она вернула его мне на рассвете, а днём он нужен был ей больше, чем мне: я ходил, а она сидела.

Потом я пересел к дяде.

Он лежал: дышал ровно и глотал, когда Ольга поила. Я положил ладонь ему на лоб. Лоб был тёплый, как у любого, кто днём лежит под скатом. Повязка на затылке была сухая, и узлы из волос держали, так что перевязывать я не полез. Я поправил ему голову на полотенце и сел на пятки.

Пятый день он лежит и пьёт по счёту. Так долго просто так не лежат. Что-то происходило у него внутри, а что, я не видел.

– Андрей, – Ольга снова, тише. – Если мы здесь надолго. Я не знаю, насколько, но надо же как-то обживаться. Скат, он же от дождя, а если дождь будет сильный? Дима же тут, – она не договорила.

– Я думал об этом.

Я и правда думал. Всё, что можно построить на берегу из досок и тента, будет шалашом, пусть крыша у него выйдет и без дыр. Зверю, который убивает ящера, шалаш не преграда. Для настоящего дома нужен камень или кирпич, а лучше готовая скала с дыркой: пещера с одним входом, который можно заложить.

– Нужно что-то каменное, – сказал я. – Пещера подошла бы. Но чтобы её найти, надо идти по острову, а идти пока не с чем: воды в дорогу мало, а обуви нет совсем. Еда и вода в первую очередь, а поиски после.

– Это долго?

– Столько, сколько надо.

Она кивнула. Ответ ей не понравился, но спорить было не о чем.

Вечер прошёл в делах, и я его почти не заметил.

К закату Женя с Инной добили яму по пояс и на дно положили веток с листьями, подсохших у костра. Инна сварила всю рыбу, пять штук, в два приёма: две мы съели, а три остались на завтра, и остатки ящера с подноса пошли туда же.

– Леонид, – сказал я, когда он пришёл от ручья, – сложите, пожалуйста, еду в яму. Рыбу и ящера. Сверху дверцу и камень.

Он посмотрел на меня и, помолчав, пошёл. Сложил он всё сам и аккуратно: рыбу положил на лист, ящера рядом, а потом закрыл дверцей и придавил камнем, не сказав ни слова.

Это была первая просьба, которую он выполнил без спора. Заметил это, похоже, один я.

Посуды для второго кипятка так и не было: Леонид принес с берега одни доски. С солью приходилось ждать.

Как и вчера, я расписал караул на ночь. Леонид не дежурил. Дима спал.

Я лёг последним и перед сном сходил к яме. Дверца лежала на месте, и камень на ней тоже. Из-под неё ничем не пахло.

Хорошо. Завтра утром не надо будет варить еду заново.

Утро началось с Димы. Позавчера он кричал про еду, а сегодня пришёл тихо.

Я сидел у костра и подкладывал ветки, а Женя делал вид, что ему не хочется есть, и у него плохо получалось. Инна грела воду. Завтрак был в яме, в двадцати шагах.

– Дима, сходи за едой, – сказал я. – Я отсюда смотрю.

Яма видна от ската, и я смотрел ему в спину всю дорогу.

Он вернулся с пустыми руками.

– Холодос пустой, – доложил он.

– Какой холодос?

– Яма. Дядя Женя её так назвал. Там ничего нет.

Леонид поднял голову от канистры.

– Ты чего врёшь? – сказал он Диме.

– Я не вру.

– Я вчера сам туда всё сложил, своими руками.

– А сейчас там ничего, – Дима не отступил. – Дверца сдвинута, камень на земле.

– Мой сын никогда не врёт, – сказала Ольга со своей двери, не повышая голоса.

– Такого не может быть, – выговорил Женя и встал. – Еда не может сама, – он не нашёл слова.

Леонид тоже встал. Он сделал два шага к Диме и уже тянул руку к плечу: Дима был в плавках.

– Ты чего врёшь, сукин сын! – рявкнул он.

Я встал между ними, и его рука остановилась у моего плеча.

Я его не толкал и не хватал, а просто встал, и Дима оказался у меня за спиной, а Леонид передо мной, так близко, что я видел щетину у него на горле. Он был выше меня на голову и шире в полтора раза и нависал надо мной, а я стоял и ждал.

Руки я держал опущенными. Обломок был за поясом, и я о нём помнил, но на своего я бы его не вытащил.

– Пацан врёт! – сказал он мне в лицо.

– Вот сейчас и проверим, – ответил я. – Все идём к яме. Все.

Он смотрел на меня сверху. Я не моргнул, потому что моргать было нельзя, и ещё потому, что я злился. Орать на него было нельзя, уступать тоже. Оставалось стоять.

Он отступил на полшага первым, и этого хватило.

– Пошли, – буркнул он.

К яме пошли все, кроме Ольги и дяди. Дима шёл рядом со мной, не отставая ни на шаг.

Яма была пустая.

Дверца была сдвинута наполовину, а камень валялся рядом на земле, как Дима и сказал. Ветки на дне лежали ровно, и на них ничего не было.

– Не может быть, – Леонид присел на край. – Я же сюда клал, вот сюда: рыбу на лист, а ящера рядом.

– Я видел, как вы клали, – сказал я. – А сейчас пусто. Значит, кто-то взял.

– Либо съел, – сказал Женя. – Какой-нибудь зверь.

Я медленно обошел кругом яму, глядя под ноги.

Зверь царапает край когтями, когда лезет вниз и выбирается наверх. Земля из ямы была бы разбросана, а кости от рыбы лежали бы здесь же, потому что зверь ест там, где нашёл. Края были чистые. Сухой рыхлый песок под деревом следа не держит: это я видел ещё вчера, когда мы тут топтались впятером и ни одного отпечатка не осталось.

И дверца лежала не так, как после зверя: зверь бы её перевернул или подрыл сбоку, а эта была сдвинута в сторону ровно, как сдвигают рукой.

– Следов зверя нет, – сказал я. – Были бы отметины на краях и земля раскидана. А тут чисто.

– Змея? – спросила Инна. – Змея следов не оставляет.

– Может, и змея, – ответил я. – Но столько рыбы она бы не унесла. Она бы её заглотила и лежала здесь же до завтра, переваривала. А змеи тут нет.

Я посмотрел на Моргунов. Трое сидели на гальке ниже, у самого ската, и моргали. Эти таскали всё, что плохо лежит. Но они таскали мелочь: крышку, прутик. Рыбу целиком им не поднять, а дверцу с камнем и подавно.

– Кто-то украл, – сказал я. – Кто, не понимаю.

Леонид молчал. Он смотрел на пустые ветки на дне, и я не мог ничего прочитать у него на лице.

– Эту ночь я просижу здесь, – сказал я. – Посмотрю, кто ходит. Вечером снова положим еду. Караул у костра как обычно, со свистком. Я у ямы.

– Один? – спросила Инна.

– Пока один.

Мне это не нравилось. Ночью, когда у костра сидел человек со свистком и не спал, кто-то дошёл до ямы в двадцати шагах от него и унёс еду из-под дверцы, и никто ничего не услышал.

Дозор ночью будет усиленный. Это я решил ещё до того, как мы вернулись к скату.

День прошёл быстро: у всех были дела.

Женя и Инна ставили себе шалаш рядом со скатом: воткнули две доски в землю наклонно, одну на другую, а сверху накидали веток с листьями, какие нашлись. Получилось низко и криво, но Инна туда залезла и вылезла.

– Нормально, – сказала она.

Леонид, глядя на них, молча взял две оставшиеся доски и поставил такой же себе, чуть поодаль. Никто его не просил.

Мы с Димой сходили к корню и взяли две мелкие рыбы.

– Хватит, – сказал ему я. – Корень надо беречь.

Я достругал брусок на копье до острия и обжёг его над углями, поворачивая, пока он не стал тёмным и твёрдым. Копьё вышло тяжелее зубочистки и длиннее, как раз на ящера. Я поставил его к скату, пятым.

К яме с камнями я ходил один раз, в полдень. Камни лежали и светились. На меня не бросались. Я к ним не тянулся.

Дядя застонал, когда солнце уже клонилось к лесу.

Услышали все, Ольга первой, я вторым: негромкий стон, потом второй, и тот тянулся дольше. Я бросил копьё и пошёл, и остальные за мной.

Он метался и мотал головой по полотенцу, и губы у него были сухие. Глаза он не открывал, но говорил.

– Воды, воды, дайте мне воды!

Голос был слабый и хриплый, но все слова я разобрал. Ольга уже протягивала бутылку. Я приподнял ему голову и дал глотнуть. Он захлебнулся, потом глотнул ещё, и дальше я давал понемногу, с паузами, чтобы он не закашлялся.

Он затих, и я опустил ему голову на полотенце. Дыхание у него выровнялось.

Инна присела рядом и долго держала ладонь у него на лбу. Потом убрала руку и сказала:

– Жар.

– Сильный? – спросил я.

– Градусника нет. Утром был тёплый. Сейчас горячий.

Я тоже положил руку. Горячий. Вчера я списал это на духоту под скатом. Сегодня списывать было не на что.

Я проверил повязку на затылке: она была сухая, и из-под узлов ничего не текло. Значит, не рана. Или рана, но внутри, куда я не загляну.

– Мокрую тряпку на лоб, – сказал я Ольге. – Менять, как нагреется. Поить чаще, по глотку, без счёта. Если снова будет просить, давать.

– Что с ним? – спросила она.

– Не знаю.

К вечеру снова в яму положили еду: две варёные рыбы на лист, а сверху дверцу с камнем. Инна повторила всё, как было вчера, чтобы вор, если он придёт, нашёл еду на тех же местах.

– В засаде сижу я, – объявил я у костра. – И Леонид.

Леонид поднял на меня глаза. Я ждал спора.

– Ладно, – сказал он.

Кивнув, я достал из-за пояса пакет и развязал двойной узел. Личинок я высыпал на ладонь и начал считать.

Пятнадцать.

Я пересчитал дважды, потому что от этого числа зависело, сколько мы будем видеть ночью. Пятнадцать белых личинок были мельче первых: со дна гнилухи, которую мы выбрали до трухи, а других гнилух я не нашёл. На двоих, по шесть на каждого, уходило двенадцать. Оставалось три.

Три личинки, это пятнадцать минут зрения на весь остров, если считать по пять на штуку, и больше взять негде.

Я сидел с ними на ладони и думал, стоит ли оно того: одна ночь ради одного вора. Можно было сидеть у ямы без всякого зрения и броситься на шорох, но в темноте я бы поймал воздух.

– Чего ты их гладишь? – спросил Леонид. Он подошёл и сел напротив на гальку.

– Считаю. Это последние.

– Там, где я брал ящера, стоит такая же гнилуха, дальше по берегу, за поворотом, в лесу. Большая, я её видел.

Я поднял на него глаза.

– Такая же? – спросил я.

– Такая же, трухлявая, с корой. Я в неё не лез, мне не до того было.

Если он не врал, а врать ему тут было незачем, то теперь мы знаем где личинок больше, чем в моём пакете. Это меняло дело. Я ссыпал их обратно и завязал пакет.

Тратим.

Мы ушли к яме, когда совсем стемнело. Женя остался у костра первым, со свистком, а Инна должна была сменить его за полночь. Ольга сидела при дяде с мокрой тряпкой. Дима спал, и Чебу спал у него под боком. Я взял зубочистку, а Леонид, не спросив, взял дубину, и я ему ничего не сказал.

Жене я объяснил на пальцах.

– Свисток только если к скату кто-то идёт. Если шум у ямы, сиди и не дёргайся: у ямы мы.

Он кивнул два раза.

– А если шум будет и там, и там? – спросил он.

– Тогда свисти.

Он успокоился: у него был порядок действий.

Залегли за кустом шагах в десяти от ямы, выше по склону, чтобы яма была под нами. Куст закрывал нас от костра, и это было хорошо: огонь слепит, когда приходит зрение. Я это знал по той ночи с Женей. Леонид ничего не знал, и я рассказывал ему шёпотом, пока мы устраивались.

– Шесть штук, по одной, – шепнул я. – Между ними пять минут, я считаю до трёхсот. Через два часа начнёт работать. Каждая даёт пять минут, одна за другой, выходит полчаса. Сначала у меня, потом у вас. Пока я вижу, вы отдыхаете. Пока вы видите, отдыхаю я.

– Ты их ел?

– Ел, – сказал я. – Поэтому знаю.

– А я не ел.

– Вот и проверим.

Он хмыкнул, но взял личинку. Я съел свою первую и начал считать.

Триста ударов сердца в тишине, рядом с мужиком, которому я не верил, это долго. Я считал и глотал, потом считал снова. Он ел после меня, по моему слову, и ни разу не поморщился. Личинки были мягкие и сладковатые, и я к ним привык за эти дни, а он ел их так, как будто ел всю жизнь.

Потом мы лежали и два часа ждали. Яма чернела внизу, и дверца на ней была просто тёмным пятном.

– Слушай, – сказал он негромко в темноту. – Ты откуда столько всего знаешь? Молодой же. Узлы, еда эта, вода по счёту, личинки.

Вопрос был честный. Ответа у меня на него не было. То есть был, но он не годился: тело, в котором я лежал, выглядело лет на двадцать пять, и спасателем со стажем оно быть не могло.

– Отец, – сказал я. – Отец спасателем был, в отряде. Учил меня с детства, в походы брал, в лес. Я потом сам в спасатели пошёл, по его стопам.

Врать я не любил и врал плохо. Но в этот раз, похоже, вышло. Он помолчал и сказал:

– Повезло тебе.

– С чем?

– С отцом. У меня отца не было. Мать одна тянула. Я вот думаю, если бы был, – он замолчал, – если бы был, я бы, может, по наклонной не пошёл.

Он не договорил, и я не спросил. По наклонной: что стоит за этим словом, я знал. К этому добавились ящер, забитый о валун за восемь ударов, и «вытащил обоих» без объяснения, как. Картинка складывалась, и мне она не нравилась. Но я лежал с ним в одном кусте: у него была дубина, а у меня копьё, и смотрели мы на одну яму.

Пока мы лежали, я думал о воре.

Зверя я исключил утром и не передумал. Оставался человек. Нас семеро: пятеро этой ночью были у костра или под скатом, а двое лежали здесь. Значит, восьмой. Он не вышел на наш дым за шесть дней, хотя дым было видно с любого края этого мыса, зато знает, где у нас еда, и приходит за ней, когда темно.

Кольцо на лапе у Чебу было ровной отметиной, как от петли, только без шнура. Я тогда отложил его, потому что лапу надо было лечить, а не разглядывать. Петлю на зверя ставят люди, и ставили её до нас: Чебу носил её уже на берегу. И этот человек никуда не делся с острова.

Потом заработало зрение.

Пришло оно, как всегда, разом: я увидел яму с дверцей и камнем на ней, куст слева от ямы и ствол над ней, а чуть дальше, под стволом, слабый белёсый свет из первой ямы. Камни светились в темноте так же ровно, как днём.

Ничего не двигалось.

Я лежал и минут пять смотрел. Потом свет погас и тут же вернулся: вторая личинка. Я ждал. Третья прошла так же, и четвёртая тоже. Было совсем тихо. Леонид рядом дышал ровно, но не спал.

– Ещё десять минут, – шепнул я. – Потом ваша очередь.

– Угу.

На пятой ничего не изменилось. Пошла шестая.

На шестой я услышал негромкий шорох с той стороны ямы, где кусты уходили вниз по склону. Ветер шуршит сверху, листьями, а тут шуршало понизу. Кто-то там шёл, стараясь не шуметь, и у него плохо получалось.

– Тихо, – выдохнул я.