Текст книги "Хороший остров I (СИ)"

Автор книги: Александр Лиманский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 23 страниц)

Синяя.

Жаба была ярко-синяя в чёрных пятнах и крупная, в кулак. Глаза у неё торчали из головы, как две пуговицы, и этими пуговицами она смотрела на меня, не моргая и не собираясь никуда уходить.

Смотрел я на неё долго. Красивее её я сегодня ничего не встречал, и, судя по виду, вкуснее тоже: мясистая, да ещё и сидит так, что протяни руку. Дома за такую на птичьем рынке отдали бы приличные деньги, хотя бы для аквариума.

Потом вспомнил, что полчаса назад сам себе объяснял про яркое.

– Нет, – я покачал головой. – Не сегодня. Синих не едим, ты сама слышала.

Жаба медленно моргнула, один раз.

Темнело здесь без предупреждения: серые сумерки продержались минуту, а потом я перестал различать даже навес. Я оставил жабу сидеть, где сидела, и пошёл к навесу, пока ещё видел, куда ставить ноги.

Под навесом я сел спиной к стволу, с бутылкой в руке, и первым делом сделал то, что обещал себе утром на берегу.

Набрал полную грудь и задержал, потом выпустил до конца и послушал. Повторил. Хрипа внутри не было, и кашель за весь день так и не вернулся. Морскую воду, которой я нахлебался в прибое, эти лёгкие выгнали сами. Графу закрыл.

Вторую графу я проверял при остатках света: пятно на левой руке. Луч, который шёл к запястью, лежал на косточке, где он был днём у ручья, и дальше не сдвинулся. Утром до косточки оставалось три пальца, а с берега и до сих пор ноль. Стоит. Померю завтра вечером, и послезавтра тоже, а пока пусть стоит.

Дядя дышал: подушка у него под боком чуть поднималась и опускалась. Под полотенцем в такт шевелилась ткань, значит, и Чебу лежал спокойно. Моргуны над головой больше не трещали, все четверо.

Над морем, в просвете промоины, поднималась луна.

Поднималась она большая и жёлтая, и я на неё посмотрел, как смотрят на знакомого в чужом городе: те же пятна: справа темнее, а понизу светлый выступ, всё, что я с детства разглядывал в бинокль, а после и без бинокля, из палатки, сотни раз. Пятна лежали криво, как если бы луну кто-то наклонил, но это была она.

Похоже на нашу. Луна, во всяком случае, знакомая.

Что из этого следует, я додумывать не стал. Додумаю при свете.

Я сидел и смотрел на лес за промоиной, и спустя сколько-то времени до меня дошло, что я его вижу.

Не ближний ствол и серую стену за ним, как бывает при луне, а каждый ствол отдельно, вглубь, докуда они не заслоняли друг друга. Моргунов на ветке я видел всех четверых, с лапами на груди, и складки на полотенце, под которым лежал Чебу.

Списал на привычку. Глаза в темноте привыкают за полчаса, в лесу я ночевал больше раз, чем могу посчитать, и зрение у меня всегда было отличное. У этого парня, выходит, не хуже. Удивляться я устал ещё днём, когда звери начали превращаться в камни, и лишняя пара зорких глаз в этот день вписывалась легко.

А потом стало светло.

Разом, как от рубильника. Я вскинул голову. Первое, что пришло на ум: прожектор с корабля. Нашли! Сейчас в мегафон скажут, чтобы не двигался.

Но над морем вместо прожектора висела луна.

И на ней я видел кратеры: кольца обводов, и внутри каждого кольца тень. Дома такое показывал бинокль, и то в ясную ночь, а здесь я смотрел голыми глазами и различал каждую ямку.

Перевёл взгляд на лес. Весь он стоял передо мной, до самого дальнего листа, и каждый лист я мог бы пересчитать. По стволам за промоиной ползала какая-то мелочь, которой днём я не замечал. У моргунов на ветке я сосчитал пальцы на лапах: по четыре, как на следах у ручья.

Длилось это минут пять, и всё это время я не шевелился и искал объяснение, а оно не находилось. Молния бьёт и гаснет, а это держалось ровно; на глаза не свалишь, своими я так не видел никогда, даже в двадцать.

Потом всё погасло, так же разом, как и зажглось. Осталась обычная луна с пятнами и серые стволы, и видел я их ровно так, как видят ночью все люди. После тех пяти минут мне показалось, что я ослеп.

Я сидел с бутылкой в руке и не шевелился.

Только что я пять минут видел в темноте как днём.

от автора:

И снова автор на связи)

Лайкнули и в библиотеку добавили? Я посмотрел статистику: читают все, лайкают избранные. Избранные, спасибо. Остальные – я вас вижу, и Моргуны тоже.

А если серьёзно: лайки на АТ – это продвижение. Чем их больше, тем выше книга в списках и тем больше людей её видит. Больше читателей – автор пишет быстрее и злее. Проверено на себе. Так что кнопка под главой работает в обе стороны.

И не забывайте добавлять книгку в библиотеку. Так мы с вами не расстанемся. Ни-ког-да!

Глава 6

Я на всякий случай потёр глаза.

Лес за промоиной остался серым, а луна обычной, и под тентом было темно, как и положено ночью. Пять минут кончились, и добавки, похоже, не предвиделось.

Бутылку я поставил между коленями и стал вспоминать, что у меня сегодня побывало во рту.

Воду из ручья я пил с полудня, литра два, и до вечера глаза у этого парня работали как у всех. Утром я нахлебался морской воды в прибое, но и после неё полдня видел как обычно. А на закате съел крошку личинки. Больше ничего, и выбирать было не из чего: если это от еды, то от личинки.

Инструктор на курсах говорил про грибы так: если съел и поплохело, не спеши винить гриб, может, ты просто перегрелся на солнце. Виноватым гриб становится со второго раза. Одно совпадение ничего не доказывает, так что в правила я его пока не записывал.

Проверка напрашивалась сама. Утром, если живот промолчит, я съем порцию, как и собирался. А потом буду весь день смотреть, что станет с глазами. Повторится, и я буду знать. Если нет, спишу на луну и больше про это не думаю.

На этом я закончил с глазами. Думать про них дальше было не о чем: фактов у меня было два, и оба я уже разложил.

Я лёг между настилом и подушкой с Чебу, а обломок положил под правую руку, чтобы нашарить его не глядя. Ладони устроил на груди кверху: после рейки они горели, и кожа у большого пальца, там, где сошла, липла ко всему, чего касалась. Полежат на воздухе, к утру подсохнут.

Спать на чужбине я никогда не умел. В отряде я засыпал где угодно, хоть в кабине «Урала» на ходу, но там за дверью были свои. Здесь за тентом стоял лес, и днём из него уже два раза откликнулось на мой крик. Так что спать без дозорного было еще и опасно.

Но это тело упорно хотело спать. Приходилось его обманывать. Я не засыпал толком. Проваливался, как в яму, и тут же выныривал от любого звука.

Моргуны на ветке устраивались, как дети в плацкарте. Затихнут, и через минуту кто-нибудь из четверых переползает на другое место, ветка качается, и остальные трое начинают переползать следом. Я поднимал голову на каждый шорох и всякий раз видел в темноте одно и то же: ветку.

Дядя дышал ровно. Я ловил его дыхание между своими вдохами и один раз потерял. Я потянулся к его шее, положил пальцы на тёплое, и под ними толкалось. Лежи, Кром. Дышит.

Чебу под полотенцем не шевелился. Один раз я тронул ткань пальцем, и она поднялась и опустилась.

Из леса за всю ночь ничего не донеслось. Я, честно говоря, ждал: тот звук днём отвечал на крик, и кто сказал, что ночью ему не захочется поговорить самому? Не захотелось. Лежать и слушать тишину оказалось ничуть не проще, но я лежал.

Под утро мне стало холодно. Тент от ветра не закрывал: с моря тянуло вдоль промоины прямо под навес, и я подобрал колени. Дяде было хуже: он лежал неподвижно, а кто не шевелится, тот остывает быстрее. Я лёг к нему вплотную, спиной к спине, и грел его собой. На двоих выходило терпимо, а песок под навесом за ночь остыл, от неё тянуло холодом и спина у этого парня это заметила первой.

Серело здесь так же быстро, как темнело. Только что я различал один ствол, и вот уже видел все стволы за промоиной, а в таком свете они были серые и плоские.

При таком свете я проверил то, что проверяю всегда. Пульс под челюстью толкался редко и ровно, и лоб был прохладный. Чебу я проверил по ткани на переноске: она ходила, и под ней что-то переступило и затихло.

Оба как вечером. Остальное подождёт солнца: в сумерках осматривают только то, что умеют трогать вслепую, а я и так два дня трогаю.

Когда стволы за промоиной отделились от темноты, я открыл контейнер и достал пакет.

Живот за ночь не сказал ни слова. Я к нему, если честно, прислушивался каждый раз, когда просыпался, и он спал. Значит, крошка прошла, и личинка из гнилухи получала допуск на следующий круг.

Я развязал пакет на коленях. Личинки внутри шевелились, и за ночь их стало не меньше, а пахло из пакета, как из ящика с опилками. Неплохо.

По методичке вторая проба – это уже нормальная порция, потому что крошкой второй раз не отделаешься, и после неё опять восемь часов на одной воде. Нормальной порцией инструктор называл горсть. Горсть у этого парня была больше моей, и я отсчитал шесть штук, по одной, на крышку контейнера.

Первую я съел с закрытыми глазами, вторую с открытыми: вкус был вчерашний, орех с молоком, и глаза тут ничего не меняли. Остальные четыре пошли подряд, и живот принял их с благодарностью, которой я от него за два дня ни разу не слышал.

– Не привыкай, – предупредил я его. – Ещё восемь часов, потом поговорим.

Я ждал от них эффекта зрения, как и вчера. Но его не было. Сразу он не наступил. Но и вчера он не сразу появился. Подождём.

Чебу лежал на подушке, и край полотенца у него на голове за ночь сполз. Из-под края на меня смотрел один тёмный глаз.

Личинку я взял двумя пальцами и поднёс к этому глазу, не трогая ткань. Чебу смотрел на личинку столько, сколько положено смотреть на еду, а потом отвернул голову под полотенце, и глаз пропал.

– Зря, – хмыкнул я. – У меня, между прочим, это главное блюдо.

Он не ответил. Настаивать я не стал: пьёт, и ладно, а есть больному необязательно, это я знал по людям. Личинку вернул в пакет, а пакет завязал и убрал под крышку.

Дядю напоил, как вчера, рукавом: намочил его из бутылки и отжал в угол рта, а сам смотрел на кадык. Кадык ходил, и воду дядя брал по капле. Пульс под челюстью остался редким и ровным, а лоб прохладным, так что всё было как вчера.

Я сел на гальку и стал планировать день.

Огонь стоял первым пунктом, и за ночь он никуда не сдвинулся. Вторым шло то, что осталось плавать у старого берега: вчера, укладываясь, я сам себе обещал перебрать это ещё раз. Там плавало ещё много моего, и забирать это надо было, пока прибой не растащил, а рубашку и посуду я искал бы в первую очередь.

Выходить надо было сейчас, по холодку. Туда и обратно по полчаса по засечкам, и ещё время в воде. Час с небольшим, если без груза, а с грузом я уже ходил и помню, как это было.

Оставалось решить про дядю и Чебу.

Уйти на час и оставить лежачего с хромым на чужом берегу – в отряде за такое снимают с выезда. Гепа знал наш запах. Старый лагерь он нашёл по куче и по следам, а от того берега до ручья след от настила тянется по песку, как по линейке.

С другой стороны, вчера до дяди он не дошёл: Моргуны хлопнули, а я отвлёк его на себя, и он полез за мной на дерево. Пойдёт по следу до навеса, и дальше что? Четверо Моргунов над головой, и хлопают они быстрее, чем я поворачиваюсь. Сигнализация у меня была.

Днём я дяде ничем помочь не мог. А вечером смогу, если будет горячая вода, и воду эту ещё надо было добыть.

Пошёл.

Канистру поставил дяде у головы, чтобы потом не искать. Чебу вместе с подушкой подвинул под навес, вплотную к настилу: лежачий и хромой под одной крышей, в тени, и моргуны видят обоих.

– Сидеть здесь, – скомандовал я, задрав голову к ветке. – Кто пойдёт из леса, хлопайте.

Четверо моргнули, по очереди. Понимали они меня или нет, я не знал, а приказ отдать было приятно.

Обломок сунул за пояс, бейсболку надвинул на голову. Ладони я опустил в ручей и подержал: холодная вода на содранной коже жжёт, а через минуту отпускает, и с мокрыми ладонями идти было легче.

От навеса я спустился по промоине к ручью и дальше пошёл по засечкам вдоль опушки. Эффекта от личинок так и не было. Может зрение не от них появилось?

Засечки стояли на месте, и я шёл от одной к другой, не глядя под ноги. Полотенце на ступнях за ночь подсохло и теперь тёрло, и на второй сотне шагов я перестал это замечать: ноги у этого парня, похоже, тоже привыкали.

Старый берег открылся за поворотом таким же, каким я его оставил. Шезлонг стоял у ствола, под которым мы вчера лежали, и медная табличка на нём блестела, как будто её кто-то протёр. Песок у стволов был ровный. Следов Гепы я не нашёл возле шезлонга и там, где была куча, и это ничего не значило: за ночь ветер здесь перекладывает песок, как хозяйка простыни.

К воде я спустился по вчерашней борозде от настила. Борозду прибой за ночь сгладил, но она читалась.

Хлам качался за прибоем, где и вчера, чуть дальше от берега. Доски, в основном доски. Между ними белело и пестрело, и до этого надо было дойти.

Зашёл по грудь, туда, где хлама было больше всего. Солёная вода сразу защипала содранные ладони, и я подержал руки над водой, пока не отпустило. Потом опустил и начал перебирать.

Рубашки не было. Я искал её первой, потому что обещал себе вчера, и за полчаса в воде не нашёл ничего тряпичного крупнее носового платка. Зато нашёл другое.

Между двумя досками блеснуло, и я потянул за блестящее. Из воды вышло ведёрко с крышкой на петле, и один бок у него был помят. У нас в таких подают шампанское на свадьбах, во льду, и крышки на них не бывает. На этом была: значит, лайнер держал марку.

Металл. Первый металл за два дня, если не считать ключа и ножа для масла.

В ведре можно скипятить воду. Про это я подумал первым делом, до всяких свадеб, и стоял по грудь в воде и держал ведёрко над головой, как кубок. Горячая вода для дяди, а там и варёные ракушки.

Внутри что-то лежало и елозило по дну, когда я наклонял. Крышку я открыл, не вынимая ведёрка из воды, и сразу закрыл: на дне плавал кусок размокшего картона, и трогать его мокрыми руками было нельзя.

Крышки от бутылок нашлись сами. Они сидели в щелях между досками, как семечки по карманам. Я выбрал их с десяток, не разбирая, от чего они. Крышка с резьбой подойдёт к любой бутылке, и за это я лайнеру был отдельно благодарен.

Тент нашёлся третьим. Этот кусок был меньше вчерашнего, зато с люверсом на одной стороне, а за люверс тент можно привязать. Я вытащил его на себя и скатал под мышкой.

Больше в воде я ничего не трогал. Доски подождут, они никуда не денутся, зато ведёрко с картоном внутри надо было ставить на сухое.

На песке я сел, поставил ведёрко между коленями и открыл крышку.

На дне лежала картонная книжечка барных спичек, какую кладут на блюдце вместе со счётом. Она размокла и разбухла вдвое. На обложке серая надпись, и от надписи осталось две буквы: «Au». Остальное стёрлось о дно ведёрка за время болтанки.

Au. На тенте из первой кучи было три: «Aur». Лайнер, выходит, оставлял свои буквы на всём, что плавало.

Я раскрыл книжечку. Картон расслаивался в пальцах, и спички внутри были, большей частью, уже не спички: головки размокли и сползли, палочки расслоились. Целых я насчитал четыре. Головки на них держались, но были мягкие, как пластилин на солнце.

Тёрка на обложке потемнела и пошла пузырями. Я провёл по ней пальцем, и палец остался чистым: ничего с неё не сходило.

С мокрыми спичками всё просто: они сохнут и иногда зажигаются, но чаще нет, а подводит в большинстве случаев тёрка.

Я закрыл книжечку и опустил крышку ведёрка. Забираем в лагерь.

Обратно я шёл быстрее, чем сюда, и дыхание сбилось ещё до первого поворота берега. Остановился подышать и пошёл дальше. Ведёрко я нёс в правой руке, тент держал под левой, и крышки в ведёрке гремели на каждом шагу.

Четыре спички, то есть четыре попытки на один огонь, и потом его надо держать, чтобы не погас. Погасший костёр разводят заново, здесь так не выйдет: повторить будет нечем.

Солнце успело подняться, и, когда я вышел к ручью, галька под ногами уже грелась.

Первым делом спички.

Я выбрал на краю промоины плоский камень с наклоном к солнцу, и он уже нагрелся, а спичкам сейчас нужно было именно тепло. Четыре спички выложил на камень рядком, а обложку с тёркой развернул рядом и прижал всё мелкими камешками, чтобы не унесло ветром. Головками вверх, подальше от тени навеса.

Моргуны на ветке смотрели на камень так же, как вчера на Чебу.

– Это не еда, – я прижал последний камешек. – Кто тронет, тот у меня первый кандидат на суп.

Они моргнули. Угроза, судя по всему, произвела впечатление ниже среднего.

Крышки я надел на бутылки, все три, и каждую покрутил. Резьба сошлась на двух бутылках, а на третьей крышка села криво, но села. Бутылка с крышкой – это уже посуда. Два дня я носил воду в таре.

Вторым тентом накрыл контейнер и мелочь рядом с ним. Люверс пригодится, когда будет чем его привязать.

Теперь дядя, при полном свете.

Пульс был такой же, как ночью, и грудь ходила ровно. Я взял его за подбородок, чтобы повернуть голову и напоить, и под щекой на свёрнутом полотенце увидел пятно.

Пятно было бурое, подсохло по краям, а в середине ещё блестело. Размером с ладонь.

Я поднял его голову обеими руками и повернул затылком к себе.

Волосы у него на затылке были короткие и седые, и соль склеила их в один пласт. Я раздвинул пласт пальцами. Под ним, выше шеи, кожа была разорвана: рана в длину со спичку, с разбухшими белёсыми краями, и, пока я держал его голову на весу, из неё пошла тёмная кровь, медленно, как из плохо закрытого крана.

Запах дошёл до меня первым, а разглядел я уже потом.

Сутки я мерил ему пульс и смотрел на пятно на своей руке, а у него под головой всё это время текло в песок и в полотенце.

Глава 7

Вчера на берегу я осмотрел его до конца, как положено: от ступней до лба, спину тоже. Голову я трогал снаружи, лоб и веко, а в волосы не лез. Под мокрыми волосами и солью такую рану не видно, пока не раздвинешь пальцами, а кровь из неё уходила вниз, в доски и в полотенце, и на лицо не попадала.

Ё-моё, Кром. Лучший спасатель страны.

Серёга такое называл осмотром с удобной стороны и новичков за него гонял по лагерю. Меня он гонял лет двадцать назад, и, выходит, без толку.

Ругать себя дольше одной фразы в отряде не принято: пока ты ругаешься, человек лежит и ждёт. Я положил его голову на полотенце чистой стороной и стал думать, что с этим делать.

По методичке рану на голове промывают, после чего стягивают края под повязкой. Промыть рану мне было чем, а стянуть нечем. Иголка с ниткой: нужно, а взять негде, и с пластырем то же самое. Корка на ней за сутки не схватилась, и понятно почему: соль и мокрые волосы не дают ей схватиться, а голова у него лежала в мокром.

Оставалось то, что делают, когда стянуть нечем. Раскалённый металл на рану, и кровь встаёт. Нас этому учили на курсах, на куске свиной кожи, и инструктор добавлял, что делается это один раз и под крик, потому что второй раз никто не даст.

Металл у меня был: нож для масла из контейнера. Нож был тупой, но для прижигания это неважно: нужен плоский горячий металл.

Горячим его делает огонь.

Пока огня не было, годилось только давить. Я приподнял дяде голову и вытащил из-под неё полотенце. Кромку надрезал обломком и оторвал полосу вдоль, как учился вчера. Сложенную вчетверо полосу прижал к ране через волосы и уложил его так, чтобы голова своим весом держала повязку.

Остаток полотенца свернул и подсунул под щёку. Оно стало тоньше, зато под щекой теперь лежала чистая сторона.

Огонь стоял в списке первым, а всё остальное придётся делать после него.

Я встал и потрогал спички на камне. Картон под пальцем был ещё влажный и холодный. Солнце ещё не набрало силы, и до полудня им было лежать и лежать.

Напоить дядю второй раз я так и не успел, а Чебу с утра пил мало. Я повернулся к подушке, чтобы налить ему воды с ладони, и увидел, что полосы шины на лапе, которая торчала из переноски, потемнели у кольца и промокли.

Переноску я разворачивал через ткань, как и вчера: голова под полотенцем, лапа наружу.

Чебу под полотенцем весил меньше, чем вчера, или мне так казалось: взвесить его было не на чем.

Лапа была вдвое толще, чем я её оставлял. Планочки шины на ней торчали, как рейки на раздувшемся пакете, и полоса между ними врезалась в шерсть. Я тронул выше шины, и под пальцем было горячо.

Узлы развязывал долго. Вчера я вязал их сразу после Гепы, с обломком под рукой, и затянул так, как затягивают лямку на рюкзаке, когда опаздывают. На лапе так не вяжут, это я знал и тогда, а затянул всё равно.

Под шиной, там, где шерсть вчера была стёрта кольцом, кожа мокла. Из раны сочилось жёлтое, и пахло от лапы так, как пахнет из-под повязки, которую не меняли неделю.

Гной за сутки, и это быстро: у нас так не бывает, но у нас и звери не каменеют.

По методичке такое промывают, и промывают кипячёной водой. Сырой из ручья нельзя: в этом ручье пьёт ящерица, и живёт там всё, чего я не вижу, и в открытую рану оно полезет первым. Вчера я промыл бы и сырой, потому что другой не было, а теперь у меня есть ведёрко, и в нём кипятят.

Огня в ведёрке не было.

Чебу на всё это не отозвался. Вчера, когда я трогал лапу, он пищал, и тот писк мне нравился куда больше, чем сегодняшнее молчание. Сейчас он лежал под полотенцем, и глаз, который я видел в щель, был открыт и смотрел мимо.

Воды я налил в ладонь и подсунул под край полотенца. Он лакал, но без охоты. Три раза лизнул и перестал, а вчера вылакал бы всё и попросил ещё.

Шину я наложил заново, теми же планочками. Полосы обмотал слабее и завязал так, чтобы под них проходил палец. Планочки держали лапу прямо, и на этом моя медицина кончалась: новой ткани я не искал, остаток второго полотенца лежал у дяди под щекой, и отрывать от него ещё было уже некуда.

– Вот смотри, – объяснил я ему, затягивая последний узел. – До огня ты больной, мы вчера договорились, и точка. Появится огонь, тогда и поговорим про остальное. Лежи и лапой не дёргай.

Ответа не было. Я и не ждал.

Что разговор про остальное я откладываю уже второй день, он знал лучше меня, и мы оба делали вид, что так положено по методичке.

Спички на камне я потрогал ещё раз. Картон под пальцем был влажный, но холодным уже не был. Головки держались. Солнце встало выше навеса, и камень под спичками начал греться по-настоящему.

Ждать. Сушку руками не ускоришь, так что сидим.

Я взял ведёрко и пошёл к ручью: воду для кипячения ставят у костра загодя, пока костра ещё нет. Иначе потом бегаешь к воде, пока на костре прогорают угли, а это я тоже видел.

У водопоя я присел на корточки и опустил ведёрко в ручей боком, чтобы набиралось само. Пока оно булькало, я смотрел в воду и увидел дно.

Вчера дно здесь было просто дном, галька с песком. Сегодня каждый камешек лежал отдельно от соседнего, и у каждого я видел свой цвет. По песку между ними ползала мелочь, которой вчера не было вовсе, и была она не крупнее крупинки, а я различал у неё лапки. Под корнем, где темнее, стояла тень, и тень эта шевелила хвостом.

Тень оказалась плоской рыбой длиной в две мои ладони, и я прикинул, что на уху бы хватило.

Я поднял голову. Солнце стояло, где и положено к этому часу, и светило так же, как минуту назад. Светлее от этого не сделалось, зато вблизи всё стало резче.

Ночью я пять минут видел каждый лист за промоиной и кратеры на луне, а сегодня прибавилось только вблизи. Разные порции дают разный размах? Или днём разница вдали просто не видна? Отложил: проверять буду тем же способом, по одной. Я посмотрел на лес за ручьём, на стволы и на верхушки. Дальше я лучше не видел: верхушки стояли зелёной массой, как и всегда. Зато трещину в камне у моей ноги я видел до самого дна.

Два часа после порции, прикинул я. Вчера от крошки до луны, по моим прикидкам, прошло не меньше.

Ведёрко набралось, и я вытащил его на гальку. Потом сел рядом и стал ждать, сколько это продержится, по тени от ведёрка: ночью я прикинул пять минут на глаз, а днём можно было засечь по солнцу.

Тень сдвинулась примерно на ширину ведёрка, когда резкость снова пропала. Разом, как ночью: только что я видел лапки у крупинки, и вот крупинка стала точкой, а точка пропала. Рыба под корнем превратилась обратно в тень.

Полчаса или около того.

На что это годится, я прикинул тут же: искать мелкое. Следы на гальке или занозу в пальце. На дальний лес и на горизонт эта штука не работала, а горизонт мне был нужнее.

Теперь считаем. Крошка вечером дала мне пять минут зрения ночью, а порция утром дала полчаса резкости вблизи. Два раза из двух, и оба после одной и той же еды. Гриб, как говорил инструктор, становится виноватым со второго раза, и этот гриб свою вину признал.

От этой еды глаза работают иначе. Так я это и записал, без красивых слов, потому что других фактов у меня не было. Что ещё она делает с этим телом и что делают другие еды, я не знал. Проверять их я собирался так же: по одной и с перерывами.

Больше из этого я выводить не стал. Сначала огонь, остальное после.

Рыбу я занёс в список еды в самый конец: водяное пробуют последним, а эта к тому же водилась в ручье, из которого я пил. Чем её брать, я не знал: сети у меня не было и остроги тоже. Руками рыбу ловят только в кино, так что пока никак. Пусть живёт, пока я не придумаю.

Обратно я шёл вдоль промоины и у гнилухи свернул.

Кора на ней отваливалась пластами, как и вчера. Личинок под корой я трогать не стал, им ещё расти, а вот труху под ними стал выгребать горстями. Пакет для неё взял из кучи под вторым тентом, второй и последний: первый был занят личинками, и выбирать мне было не из чего.

Труха была сырая. Сжимаешь в кулаке, и она держит форму, как мокрый песок. Для трута это никуда не годится, зато сохнет она быстро: труха мелкая и лёгкая, так что солнце возьмёт её за час.

Пакет я набил до половины и завязал. Личинок под корой осталось на три таких пакета, и я это отметил: в гнилухе хватало и еды, и топлива, вот только поджечь всё это было нечем.

Под навесом поставил ведёрко с водой у камня со спичками. Теперь у меня стояли рядом вода и спички, и толку от них пока было поровну.

Костёр под одну спичку готовят так, чтобы спичке осталось только упасть.

Это правило нам вбивали на курсах отдельно от всего: сначала всё, потом огонь. Трут должен быть сухой, а стружка с ветками лежать под рукой, и сидеть надо за заслоном. Если чего-то из этого нет, спичку не трогают. У инструктора на этот счёт была история про парня, который зажёг последнюю, а потом бегал за ветками, и чем кончилось, он не договаривал.

Место я выбрал на галечной площадке у промоины, в стороне от навеса. Тент над головой и костёр под ним – вещи несовместимые, это я проходил ещё в палатке. С одной стороны площадку закрывал ствол, с другой открывалось море, и ветер тянул именно оттуда, вверх по промоине, мне в лицо.

Заслон собрал из второго тента: снял его с контейнера, заслон был важнее. Две рейки вынул из углов навеса, тот угол тента закинул на ветку, днём под навесом никто не спит. Рейки воткнул в гальку с наветренной стороны, люверс насадил на конец одной, другой угол тента зажал в расщеп второй, а низ придавил камнями. Ветер в лицо прекратился, и я сел проверить: ветра не чувствовалось, и галька под тентом не шевелилась.

Труху из пакета рассыпал на горячий камень рядом со спичками тонким слоем. Через полчаса перевернул ладонью, ещё через полчаса ещё раз. Она темнела и светлела полосами, и там, где светлела, уже сыпалась.

Теперь дрова.

Вчера я решил, что сухого здесь не найти, и полчаса крутил рейку в сырой ветке, пока не содрал кожу с ладоней. Вывод был верный, искал я только в одном месте. Сухого на земле здесь не бывает: земля мокрая, и всё, что на неё легло, за ночь отсырело. Сухое надо искать на самом дереве.

У промоины стояли два мёртвых дерева без листьев, и ветки на них торчали вверх, как у живых. Я отломил одну на высоте груди: отломилась с хрустом, и хруст был правильный. Расщепил обломком вдоль, приложил середину к щеке. Кора снаружи холодила, а середина оказалась теплее и сырости на щеке не оставила.

Вот он, мой дровяной склад. Два дерева, и оба стояли у меня над головой, пока я вчера тёр рейку о мокрое.

Наломал с десяток тонких веток, в палец толщиной, и несколько потолще, в руку. Ломал на высоте груди и выше: этот парень доставал туда, куда я дома вставал бы на цыпочки. Каждую расщепил и сложил сердцевиной вверх, тонкие отдельно от толстых. С ладоней при этом сошло ещё немного кожи, и обломок стал скользким. Я вытер его о шорты и продолжил.

Стружку строгал ножом для масла. Нож для этого годится так же, как ложка для рубки дров, но стружка с расщеплённой середины всё равно шла, и пусть она вышла толстой, зато была сухая. Набрал её горсть и сложил на лист коры у заслона.

Шалашик я сложил вокруг пустого места. Тонкие ветки поставил конусом с дырой посередине для трута, а толстые сложил снаружи. Трута в ней пока не было, он ещё лежал на камне и сох.

Костёр выходил небольшой, с кастрюлю, и большего под ведёрко и нож не требовалось. Да и жечь было почти нечего: два мёртвых дерева на всю промоину, и других я пока не видел.

Ведёрко с водой поставил на три камня у края площадки, так, чтобы потом переставить на угли одним движением. Нож для масла положил рядом с ведёрком. Прижигание я собирался делать первым, а промывку потом, потому что кровь ждать не будет, а гной подождёт.

Между делом сходил к навесу.

Полоса под головой у дяди промокла насквозь. Кровь не унялась, и я переложил полосу другой стороной, а сам сел на корточки и подышал. Этот парень от вида крови не бледнел, спасибо ему. Мне самому не нравилось другое: что она не унимается.

Чебу лежал на подушке с открытым глазом. Лапа над шиной была горячее, чем утром: я проверял её тыльной стороной ладони, как проверяют лоб у ребёнка. Воду с ладони он не взял. Я держал ладонь у его морды, пока вода не ушла между пальцами, а он на неё даже не повернулся.

Хуже. С утра я это слово себе не разрешал, а теперь пришлось.

Солнце поднялось к середине неба, и тень от навеса ушла под навес. Я вернулся к камню.

Труха сыпалась между пальцами, как сухой чай. Картон обложки на ощупь стал тёплым и жёстким, а головки на спичках затвердели. Я надавил на одну ногтем, и она не поддалась. Тёрку я потрогал самым краешком пальца. Она была шершавая. Местами с неё сошло, а где сошло, там был голый картон, но целые места на ней оставались.

По методичке сушить ещё час. Час на солнце, пока картон не станет звенеть, и только потом пробовать.

Я посмотрел на навес. Под навесом лежал зверёк, который с утра перестал пить, а рядом с ним человек, у которого из затылка текло в полотенце. Час у них, может, и был. Проверять это на них я не хотел.

Первый раз за два дня я сокращал срок. Делал я это ради Чебу, и себе так и записал, чтобы потом не врать, что спички просто высохли.