Текст книги "Хороший остров I (СИ)"

Автор книги: Александр Лиманский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 23 страниц)

Глава 10

Я вытащил руки из-под плиты и обернулся, не вставая с колен.

За камнями, на песке, там, где кончался свет от факела и начиналась ночь, были два глаза, отсвечивавших рыжим на высоте кухонного стола. Я пересчитал: два, а у Гепы их шесть, и светились бы они двумя рядами. Не Гепа.

Под глазами угадывалось тело на четырёх ногах, ниже и длиннее, чем у Гепы. Стояло оно не двигаясь, и морда у него была вытянутая, как у собаки, а такие звери умеют ждать. Больше я про него ничего не знал, потому что видел только край света, а он стоял за краем.

Волком я его назначил потому, что по силуэту он подходил, а разглядывать было некогда.

Кричать нельзя. Это я помнил крепко: на мой крик из леса отвечали, и каждый раз ближе, а лес здесь был у меня за спиной, за камнями. Да и этому, с глазами, крик вряд ли бы помешал.

Всё моё оружие составляли огонь на палке и обломок, а в придачу к ним мальчик семи лет.

– Дима, – сказал я ровно и негромко. – Повернись к нему лицом. Факел держи перед собой, двумя руками, на вытянутых. Смотри на него. Не беги, что бы он ни делал. Он к огню не подойдёт.

Последнее я сказал наугад: подойдёт он или нет, я не знал. Но Диме нужно было дать дело для рук, и я дал.

Дима повернулся. Факел в его руках не качнулся. Встав с колен и взяв обломок, я сделал два шага от камней на песок, между глазами и Ольгой, так, чтобы она оказалась за мной.

Зверь отступил на шаг, и глаза опустились ниже. Он лёг на песок за краем света и ждал, глядя оттуда на огонь и на нас.

Хорошо. Лежащий зверь мне нравился больше стоящего.

К огню он не подошёл, и выводов я из этого пока не делал: одна ночь и один зверь. Может, он не любит огня, а может, ждёт, когда тот догорит. Проверять, какая версия верная, у меня времени не было, зато было то, что я и так уже понял: пока горит, он лежит.

– Молодец. Так и стой, – я подобрал нож. – Будет вставать, скажи.

– Он лежит, – сказал Дима.

– Вот и пусть лежит, – я взялся за гальку. – Говори мне каждую минуту, что он делает, даже если ничего.

Я вернулся к плите и лёг на гальку спиной к зверю, руками под плиту, в холодную воду. Название этому положению есть, но в книжке с детьми его не напечатают. Выбор был простой: либо я копаю, либо она остаётся в воде, а ночь в такой воде не переживают.

– Лежит, – доложил Дима за спиной.

– Хорошо, – отозвался я.

Галька шла горстями, волна накатывала и уходила. Ольга молчала, и это мне не нравилось.

– Ольга, – позвал я. – Скажите что-нибудь.

– Что? – выдавила она.

– Что хотите, – я не поднимал головы. – Какой у Димы класс.

– Первый закончил, – она говорила с паузами на каждую волну. – Во второй идёт. Пойдёт.

– Пойдёт, – согласился я. – Ещё горсть, и пойдёт.

– Лежит, – повторил Дима.

Нога под пальцами оседала. Я выбрал под голенью до твёрдого: дальше галька лежала так плотно, что рука её уже не брала, и нож тоже. Под плитой образовалась ямка в длину голени, и в этой ямке голень лежала свободно, своей тяжестью, на ширину кисти ниже, чем была.

Теперь тянуть на себя, вдоль плиты по ямке, и успеть в откат, пока волна не вернула гальку на место.

– Ольга, – предупредил я, – сейчас я вас потяну. Будет больно, кричите, если надо, только не вопите на весь берег. Один раз можно.

– Хорошо, – зубы у неё стучали так, что слово вышло в три приёма.

Я встал над ней на колени, подхватил её под мышки, сцепив руки у неё на груди, и стал ждать волну.

Волна накрыла нас обоих до плеч и пошла назад. Холодно, зараза! Я потянул.

Нога пошла по ямке вдоль плиты, тяжело и с хрустом гальки, и Ольга коротко закричала в небо.

Лес за камнями не ответил. Я отметил это краем уха и отложил на потом.

Стопа вышла из-под плиты и легла на гальку. Вся нога была на свободе.

– Всё, – выдохнул я. – Всё, вышла.

Я подхватил её под мышки и под колени и вытащил из воды на сухую гальку, выше волны, к свету факела. Дима стоял с факелом, повернувшись к зверю, и к нам не обернулся. Молодец.

Ногу я осмотрел при свете.

Голень была в ссадинах, и на коже остались вмятины от гальки, как от ковра на щеке, если уснуть на полу: раны вышли поверхностные, плита её только прижимала.

Колено распухло, и под пальцами в нём ходила вода, которой здоровому колену не нужно. Я провёл по голени от колена до стопы с нажимом, с обеих сторон: кость шла ровной линией, а Ольга морщилась. Перелома не было.

Стопа стала теплее воды, в которой пролежала, и пальцы на ней шевельнулись, когда я попросил.

Повезло. Так я и сказал вслух:

– Повезло вам. Нога целая, колено разбито, но это пройдёт. Неделю будете хромать, через две забудете.

– Ходить? – она попробовала согнуть ногу и зашипела.

– Сегодня нет, – я придержал колено. – Сегодня вы мой груз.

Я до конца ослабил петлю на бедре, но снимать не стал: пока нога отогревается, пусть верёвка полежит там, где может пригодиться. Того, чего я боялся, не было: стопа оставалась тёплой и шевелила пальцами, а дышала Ольга ровно, с поправкой на то, что её колотит от холода.

Дима сказал, не оборачиваясь:

– Лежит.

– Молодец, – я поправил ему локоть. – Опусти факел чуть ниже, рука устанет. Вот так.

Ольга медленно села, и Дима уже сидел рядом с ней, пока я открывал рот, чтобы сказать ему что-то про факел. Факел он не выпустил: обхватил маму одной рукой, а палку с огнём держал другой, вытянув в сторону зверя.

Бутылку с остатком кипячёной я отдал ей. Вода в ней давно остыла, но была чистая. Она выпила половину, не отрываясь, и остановилась сама.

– Ещё, – сказал я. – Это всё ваше. Для вас сохранил.

Раненому организму сырая вода была бы лишней.

Выпила до конца.

Второй тент я развернул и накинул ей на плечи, обернув вокруг и подоткнув края под руки. Мокрая футболка на ветру отбирает тепло быстрее, чем тело его вырабатывает, а тент хотя бы закрывает от ветра. На большее у меня в хозяйстве ничего не было.

Зверь лежал за светом. Глаза светились на том же месте. Всё это время, я периодически смотрел на него. Но он не двигался. Это было странно.

Факел в руках у Димы горел ровным рыжим огнём. Горящего конца на нём оставалось меньше ладони. Обратной дороги было минут сорок.

Нести её сорок минут на руках я не мог, и врать себе об этом не стал. Этот парень задыхался под семилетним ребёнком. Со взрослой женщиной на руках он выдохся бы на первой сотне шагов, а дальше мы бы сидели на песке втроём, а волк подходил бы ближе, дожидаясь пока я окончательно выдохнусь.

Теперь я понял чего он не нападает – понимает что силы не равны. Но как только он поймет что перевес не на его стороне, то случится может всякое.

Идти она тоже не могла. Значит, тащить.

Тащить было на чём, и это я приметил ещё по дороге к ней. Выше воды, среди обломков, выброшенных морем вместе с ними, лежала каютная дверь из светлого пластика под дерево. Дверь была лёгкая, такую я утащу один, и с круглой дырой на месте сорванной ручки: в неё как раз пройдёт верёвка.

Я сходил за ней, не выпуская из виду глаза за светом, благо было не далеко шагов десять в сторону. Зверь проводил меня взглядом и снова уставился на факел.

Дверь весила немного и по мокрому песку волоком шла легко. Положив её у камней, я продел верёвку в дыру от ручки. Одной дыры мало, дверь перекосит, поэтому я обвёл верёвку вокруг двери поперёк и завязал, а из свободного конца сделал лямку через грудь, как на санях с дядей, только короче: дверь была ниже настила, и тянуть её надо было ближе к себе.

Петлю с бедра Ольги я снял: верёвка понадобилась вся, а то, ради чего я её накладывал, не случилось.

Второй тент расстелил на двери. Перенеся Ольгу на дверь, я уложил её на правый бок, здоровой ногой вниз: больную надо было держать сверху, чтобы она не упиралась в пластик. Под колено подложил свою бейсболку, хоть какую-то прокладку между коленом и пластиком, а края тента завернул на Ольгу с двух сторон, чтобы не дуло.

– Дима, – сказал я, – садись маме в ноги. Факел держи так же, назад, на него. Он пойдёт за нами, и пусть идёт, лишь бы видел огонь.

– А если факел кончится? – он покосился на огонь, потом на меня.

– Тогда пойдём без факела, – отрезал я. – Садись.

Он сел. Надев лямку и упёршись ногами в песок, я потянул.

Дверь пошла.

По мокрому песку у самой воды она шла, как санки по мартовскому насту: с шорохом, рывками, но шла, и каждый рывок отдавался в плечо. Я взял ближе к воде, туда, где волна только что откатилась и песок блестел: там скользило лучше всего.

– Считай шаги, – сказал я Диме. – Мои. До ста. На ста я остановлюсь, и ты скажешь, что он делает.

– Один, – сказал Дима. – Два.

Он считал вслух, ровно, и я шёл под его счёт. Дышать на счёт было легче.

– Сто, – объявил Дима.

Остановившись и сняв лямку, я сел на песок и отдышался. Ольга под тентом лежала с открытыми глазами и смотрела в небо.

– Лежит, – сказал Дима. – Нет. Идёт.

Я обернулся. Два глаза были там же, где и всё время: на краю света. Пока мы стояли, он лежал, а когда мы встали, поднялся и пошёл за нами на том же расстоянии.

– Пусть идёт, – я вытер лоб. – Он в своём праве, это его берег.

– Он нас съест? – спросил Дима. Спросил без дрожи, деловито.

– Нет, – я надел лямку. – Мы невкусные. Мы солёные и жилистые, он уже понюхал и понял.

Ольга под тентом тихо фыркнула. Первый её звук за всю ночь по своей воле, и я его отметил.

Я надел лямку и отшагал свои сто под счёт Димы. Сел опять, и плечо уже ныло.

Факел на пятой сотне догорел до руки Димы. Он сказал мне об этом сам, вовремя, когда огонь подобрался к его пальцам на ширину спички:

– Жжётся, – сообщил он.

– Бросай, – велел я. – В воду не бросай, в песок.

Он воткнул остаток в песок, и рыжий огонёк пошипел и погас. Стало темно. Диму в двух шагах от меня я едва видел. Луна почти скрылась за тучами. Небо оставалось светлее воды, справа слабо белела полоса прибоя, а всё остальное было чёрное. Ночного зрения у этого парня сегодня не было.

Я снял лямку, достал головню и подул на неё. Конец налился красным, и при этом свете я вытащил из вязанки ветку, расщепил ей конец обломком и стянул верёвкой. Лучины занялись от головни с третьего раза. Я отдал факел Диме.

– Держи пониже, – сказал я. – Мне надо видеть, куда ступать.

Личинки так и остались в пакете. До крайнего случая в вязанке было ещё несколько веток.

Раз вода справа, а под ногами песок, то ручей впереди, и я его услышу.

– Дима, он где? – спросил я в темноту.

– Не вижу, – голос у него дрогнул впервые за всю ночь. – Темно.

– Ничего, – я остановился. – Слушай. Он идёт по песку, и его может быть слышно.

Мы послушали. Сзади, за шорохом двери и моим дыханием, шло ещё что-то: оно мягко ступало в чужом ритме, ближе, чем раньше. Он подошёл, как только огонь погас, и это был ответ на один из моих вопросов: огня он не любит. Выборка была маленькая, но ответ мне годился.

– Он ближе, – сказал Дима.

– Знаю, – я натянул лямку. – Он смотрит, что мы будем делать. Мы будем идти. Считай.

Лямка, и сто шагов в темноте под счёт. Ноги сами находили плотный песок у воды: сухой был выше, в нём ступни вязли по щиколотку, и это я чувствовал, не успевая подумать. Дорогу я искал ногами.

– Сто, – сказал Дима и, не переводя дыхания: – Он близко.

– Угу, – я не оборачивался.

Я не сел. Дыхания не хватало, но садиться с этим зверем сзади мне не хотелось. Пошли сразу.

Ольга под тентом сказала первую фразу за всю дорогу:

– Если что, вы бросьте, – она говорила тихо, в тент. – Меня. Диму берите.

– Если что, я вас обоих брошу и убегу, – ответил я. – Шучу. Никого я не брошу, лежите тихо и не мешайте Диме считать.

Дима считал.

Сотен через пять под ногами вместо песка захрустела галька, и я остановился сам, без счёта. Слева, от леса, ровно и негромко, шумела вода, и звук был другой, чем у моря: по камням, вниз. Ручей.

Пришли.

– Дима, он где? – я снял лямку.

Пауза. Шорох сзади прекратился, и я услышал это сам, до ответа Димы.

– Не слышно, – прошептал Дима. – Он остановился. Там, на песке.

Он встал там, где песок переходил в гальку. Знал ли он, что здесь ручей, или просто устал идти за невкусными, я не знал и выяснять сегодня не собирался. Остановился, и ладно.

От ручья до лагеря было сто шагов вверх по промоине, и эти сто шагов я прошёл в темноте по памяти, волоча дверь по камням, которые знал на ощупь после двух дней хождения за водой. Дверь по гальке шла хуже, чем по песку, и на двух больших камнях я её переносил, подняв за край и крякнув.

Лагерь я узнал по запаху, ещё не видя его: дым и тёплая зола. От ямы в середине площадки шло тепло, его чувствуешь голенью с двух шагов.

– Стоп, – я опустил дверь на гальку. – Сидим. Дима, маму держи, я к огню.

Яму я нашёл руками. Сырое полено сверху обуглилось снизу и держалось одной коркой, а два сухих под ним ушли в угли наполовину: жар внутри остался. Я снял полено обломком и сгрёб золу в сторону; живые угли под ней светились тёмно-красным.

Ветки из сырого кольца я нащупал там, где оставил. Они за эти часы у углей подсохли с одной стороны, и одну я расщепил обломком вдоль на щепу. Первую щепку положил на угли и дунул. Угли вспыхнули ярче и погасли: жар до нее не доходил. Вторую, третью, и снова дунул, теперь длинно и снизу, чтобы жар шёл под щепу. Дым пошёл, а огня не было.

С третьего раза взялось: щепка затрещала и занялась с подсохшего конца. Я подложил ещё две и остатки сухих, которые уже тлели, а когда они схватились, вернул сверху сырое полено. Огонь встал, и осветил площадку.

Скат провис на рейках, как я его оставил. Под ним лежал дядя, на боку, с полосой на затылке, и грудь у него поднималась ровно. Я приложил пальцы к шее: пульс был редкий, как и раньше. Живой. Чебу из-под ската сказал «чбу», сонно, и замолчал.

Моргуны над головой были ещё камнями. Когда огонь поднялся, они разом, с писком ожили, и уставились вниз на дверь с двумя новыми людьми. Моргали они чаще обычного.

– Было трое нас, – сообщил я им. – Теперь пятеро. Привыкайте.

Дверь с Ольгой я затащил под скат рядом с настилом дяди, ногами к огню. Верёвку я снял с двери и, перекинув через оба ствола, как она и шла вечером, подтянул верх ската, и крыша встала. Второй тент я снял с Ольги, когда жар от костра дошёл до неё, и поставил заслоном на прежние рейки: ночь ещё не кончилась, а ветер с моря никуда не делся.

Ведёрко с водой с настила переставил на угли. Пока закипало, осмотрел ногу ещё раз при огне: колено распухло сильнее, а стопа была тёплая, и пальцы шевелились по первой просьбе. Хорошо.

Когда вода вскипела и остыла до тёплой, я влил дяде двенадцать глотков, те, что пропустил за ночь, и ещё двенадцать сверху, когда он их взял: кадык ходил, вода не выливалась. Часа три я его недопаивал, и за одну ночь такой долг не вернуть.

Остаток слил в бутылку с кривой крышкой и дал Ольге. Она пила медленно, держа бутылку двумя руками, и после каждого глотка смотрела на Диму.

Дима, пока она пила, сел на свободную подушку у изголовья дяди рядом с Чебу и, прислонившись к стенке ската, сидя с открытым ртом уснул. Чебу под полотенцем шевельнулся и подвинулся ближе к нему.

Итог я подвёл тут же, у костра, пока подкладывал дрова.

Было у меня двое лежачих и один ходячий, то есть я. Стало трое лежачих и один сидячий при том же ходячем, и ходячий вторую ночь толком не спал. Еды в контейнере лежало на одного человека на день, дров до утра хватало впритык, а воды в ручье было сколько угодно, и больше ничего в таком количестве у меня не водилось.

Пять ртов на один контейнер личинок, а до утра ещё полночи: с утра дрова, а следом гнилуха и гусеницы.

Плечо ныло. Руки я рассмотрел при огне: неглубокие порезы на всех пальцах и стёртая галькой кожа на ладонях. Промыть кипячёной, и заживёт: промою, когда закипит следующее ведёрко.

Ольга под скатом перестала стучать зубами. Тепло от костра дошло до неё, и она лежала с бутылкой в руках и глядела на огонь и на спящего Диму, а потом на настил рядом с собой, где лежал дядя.

Глядела она долго. Я видел это боковым зрением и не вмешивался.

Потом она приподнялась на локте и вгляделась при свете костра в лицо дяди с полуседой бородой и в полосу у него на затылке. Не отводя от него глаз, она мне сказала:

– А я его знаю.

от автора:

Десятая глава, пора честно: вы лайкнули, или мне сходить проверить? Герой бы сходил. И в библиотеку, если ещё нет, а то потеряете книгу – и будет как с тем лайнером.

Каждые 500 лайков – бонусная глава. Это не шантаж, это обмен: вы жмёте кнопку, я пишу ночью. Герой вон вообще за личинки работает.

Глава 11

Я подложил ветку в огонь и только потом повернулся к ней. Второй тент я к тому времени снял с реек заслона и накинул на неё: её опять начало трясти, а от ветра можно загородиться и спиной. Торопить человека после многих часов в воде толку нет: что знает, то и скажет.

– Откуда? – спросил я.

– С лайнера, – Ольга не отводила глаз от дяди. – Он из команды. Как его зовут, я не знаю, у них на груди бейджики, а я не читала.

– В форме был? – уточнил я.

– В белой. С такими, на плечах, – она показала пальцем на своё плечо и тут же спрятала руку под тент. – Дима на палубе носился. Там мыли, пол мокрый, он разогнался и поехал. Я даже вскрикнуть не успела, а этот его уже за шиворот держит. Над самой лестницей.

Я посмотрел на спящего Диму. Разогнаться он мог, это я уже видел: он всё делал сразу и на полную.

– Поймал, значит, – повторил я за ней.

– Поймал. Одной рукой, на ходу, даже не остановился, – она посмотрела на дядю так, как будто проверяла, тот ли. – Поставил на ноги и, отряхнув, выдал мне, – она помолчала. – Что на мокрой палубе дети не бегают, что лестницы на судне не для того, а если я не слежу, то следить будут за мной. Не кричал, говорил по пунктам, как по бумажке. Я тогда обиделась и ушла, а теперь вот думаю, что он всё правильно говорил.

– Правильно, – согласился я. – Дети порой неугомонные. У меня таких за год набиралось больше, чем ваш Дима успел набегать.

– Вы с детьми работали? – она в первый раз за разговор перевела глаза на меня.

– С потерявшимися, – я подложил ветку. – Это немного другое.

Больше про себя я ей не сказал, и она не спросила. Зато спросила другое:

– А он вас знает? – Ольга снова смотрела на дядю. – Он что-нибудь говорил, когда вы его нашли?

– Говорил, – я пожал плечами. – Пару слов, и опять отключился. Я их не разобрал.

Врать я умею плохо, а это было почти не враньё: слова я разобрал, а вот что он имел в виду, не разобрал до сих пор.

Я снова взглянул на дядю. Форма была белая, с чем-то на плечах. На лайнерах в белом ходят офицеры, если я правильно помнил картинки, а помнил я их плохо. Зато мозоль на среднем пальце я помнил хорошо: палубу он не драил, он писал. Что пишут на лайнере офицеры, я не знал, но пишут, видимо, много. А нашёл я его в цветастой рубашке и шортах: значит, в тот вечер он был не на вахте, или у них на лайнере команда тоже ходит купаться.

Значит, человек из команды считал, что это тело всех угробило. И он же учил пассажиров, где нельзя бегать.

Что он имел в виду, я не знал, и спросить об этом сейчас было не у кого. Я и это отложил. Отложенного набралось уже на отдельный список.

– Он поправится? – спросила Ольга.

– Он пьёт, – я не стал обещать больше. – Ещё вчера и этого не было.

Это была правда, и другой у меня для неё пока не было.

На углях шумело ведерко, и этот шум сейчас мне был дороже всех разговоров. Я дождался, когда вода пошла пузырями, подцепил ведёрко за ручку обломком, снял с углей и отлил кипятку в крышку контейнера, как раз на две ладони.

Пока остывала крышка, я пересчитал личинок в контейнере. Их было меньше, чем помнилось.

Первыми в крышку пошли руки: я окунул обе, когда вода перестала обжигать, и подержал, пока порезы на пальцах не перестали дёргаться. В ссадины на ладонях за ночь набилась каменная крошка, и я её вымыл.

Личинок ссыпал в ведёрко и поставил обратно на угли. Варились они недолго, и я уже знал сколько: как всплывут и станут твёрдыми, так и готовы.

За спиной завозились. Дима сидел на подушке с открытыми глазами и смотрел на ведёрко.

– Ты вовремя, – я кивнул ему на ведёрко. – Ужин.

– Это что? – он подвинулся ближе, не вставая.

– Личинки, – объяснил я, снимая ведёрко с углей. – Белок, как в мясе, только живут в дереве. Я их ел два дня, и мне ничего. Значит, и вам можно.

Про восемь часов и про пробу на один зуб я ему рассказывать не стал. Он бы спросил, зачем, и спросил бы правильно, а ответ у меня был длинный.

Ольга приподнялась на локте и смотрела, как я выкладываю варёных на крышку. Выражение у неё было такое, с каким смотрят на счёт в ресторане, когда ещё не решились его открыть.

– Он первый, – произнесла она.

Дима взял одну и, посмотрев на неё с обеих сторон, положил целиком в рот. Он жевал с закрытыми глазами, сосредоточенно, и когда проглотил, вынес вердикт:

– Как макароны. Только тёплые.

– Он не ел два дня, – произнесла Ольга. – Я ему только воду давала, из выемки на плите, в ладонях. Еды там не было.

– Теперь есть, – я подвинул к ней крышку. – Ваша очередь. Он съел, значит, можно, вы же сами видели.

– Да я же не из брезгливости, – в укор сказала она. – Хочу, чтобы сын как следует поел.

– Не переживайте, – качнул головой я. – На сегодня вам обоим хватит. Вам нужно восстановить калории.

Она внимательно посмотрела на меня, потом открыла и взяла свою.

Шесть штук я отложил на край крышки, на утро и для Чебу, а остальные отдал им. Ела она медленно, и после каждой смотрела на Диму, как тогда у камней, когда пила воду: проверяла, что он живой. Я взял себе три штуки и больше не брал. До этого я ел их один, а теперь нас стало четверо на тот же контейнер, и сегодня моя очередь была последней.

Живот заурчал так, что Дима оглянулся. Я про себя сказал животу, что он подождёт до завтра, как ждал первые два дня, и что три штуки больше, чем ноль. Он буркнул ещё раз и замолчал.

Дима доел свои, облизал пальцы и спросил:

– А где они живут? – и облизал их ещё раз, на всякий случай.

– Через промоину, – я показал в сторону ручья, за костёр. – Там лежит старое гнилое дерево, всё в трухе и ходах. Я его так и зову, гнилухой. В ходах они и сидят: снимешь пласт коры, и собирай.

– Там ещё есть?

– Есть, – пообещал я, завязывая пустой пакет. – Завтра схожу, наберу ещё.

Он кивнул, и больше не спрашивал.

Бутылку с кривой крышкой я наполнил из ведёрка тем, что осталось после варки. Вода была мутная, но кипячёная, а другой у меня не было. Дима выпил половину, и выпил бы всю, если бы я не забрал.

– Маме, – я закрутил крышку.

Он без спора отдал.

Я осмотрел ещё раз ногу Ольги при огне. Колено за эти часы стало круглее, чем было у камней, и это мне не нравилось, но стопа была тёплая и слушалась. Я подсунул под голень свёрнутый край тента, чтобы колено лежало выше остальной Ольги: так отёк сходит быстрее.

– Так и лежите, – я подоткнул тент. – Ногу выше головы, если получится.

– Головы не получится, – ответила она. Это была первая её фраза за ночь, в которой нашлось место шутке.

Час ночью я считал по дровам: одна толстая ветка сгорала примерно за то время, что проходило между глотками дяди. Когда ветка прогорела, я налил в бутылку тёплой воды и напоил его через рукав, двенадцать глотков, считая по кадыку. Кадык ходил.

Пока поил, я думал, что вот оно и есть моё расписание на ночь. Пока рядом лежит дядя, которого надо поить каждый час, я не засну, даже если захочу.

Я хотел.

Ольга доела последнюю из своих, вытерла пальцы о тент и спросила, глядя на дядю:

– А вы сами? – Ольга вскинула на меня глаза. – Вы помните, как всё было?

Я мог бы сказать, что помню. Соврать девушке с разбитым коленом легко, и она бы поверила. Но у меня это выходит плохо, а Ольга, судя по тому, как она на меня смотрела, враньё замечала.

– Нет, – я не стал тянуть. – Очнулся в воде, а как туда попал, не помню: ни лайнера, ни посадки, ничего.

Я показал ей бутылку. Она действительно была пустая.

– Совсем? – Ольга смотрела на меня так, как, наверное, смотрела на Диму, когда он врал про уроки.

– Совсем, – подтвердил я и поставил бутылку. – Дом помню, работу помню. А между домом и водой пусто, как в этой бутылке.

Про пятно на руке и про то, что руки у меня не мои, я ей не рассказывал. Это были мои загадки, и делить их с Ольгой, вытащенной два часа назад из-под плиты, было рано. Может, и вовсе не надо.

– Расскажите, что вы видели, – попросил я. – Мне любая мелочь годится.

Она помолчала. Дима уже снова спал, сползя с подушки на бок, и голова его лежала на полотенце рядом с Чебу. Ольга смотрела на него, пока говорила.

– Мы в каюте были, – начала она. – Вечер, он уже почти спал. И вспышка в иллюминаторе, белая, как сварка. Я подумала, гроза.

– Долго? – спросил я.

– Нет. Раз, и всё. А потом ударило, – она замолчала и попробовала ещё раз. – Как будто дом сломали пополам. Я его схватила, и нас понесло.

– Куда понесло?

– Не знаю, – она покачала головой. – Всё ехало. Пол, стена, я не поняла, где что. Люди кричали в коридоре. Я тоже кричала, наверное, не помню. Потом вода. Холодная, сразу много.

Она надолго замолчала. Я подложил ветку в огонь и не торопил.

– Очнулась на этой штуке, – она повела подбородком к морю, где осталась плита. – Дима на мне, я его обеими руками держу, и даже не помню, как схватила. Светло уже было. И далеко от всех.

– От кого от всех? – я не понял.

– Там люди были. Много. Там, где лайнер, – она махнула рукой куда-то за спину. – Они плыли к нам. Я их видела, они нам махали и плыли. А доплыть не могли.

– Почему?

– Не знаю, – повторила она. – Их несло в одну сторону, нас в другую. Я кричала им, а они делались всё меньше, пока совсем не пропали.

Сказала она это ровно, без слёз.

– Сколько вас несло? – спросил я, когда она замолчала.

– День, – она говорила в огонь. – Весь день, а потом камни. Дима спал на мне, я его держала и считала, сколько ещё. До ста, потом перестала.

– А Дима в воде был? – я задал вопрос осторожно. – Или сразу на плите?

– На плите. Я не знаю, как. Я очнулась, и он уже на мне, – она сжала губы. – Если бы я его в воде искала, я бы не нашла.

Я это понял и больше про воду не спрашивал. На этом у неё кончалась память.

Зато у меня появилась своя загадка. Ударило вечером, а я пришёл в себя в воде утром, на свету. Значит, ночь я провёл в море, и как провёл, не помню, так же, как не помню лайнер. Тело это пережило, а как, я не знал.

Я молчал и считал. Люди в воде плыли и не могли доплыть, а плиту несло в сторону от них. Лайнер сломался пополам от удара, и камни тут ни при чём: на камни садятся и застревают.

Выходило, что всё это случилось в открытом море. Случись это у берега, люди доплыли бы хоть куда-нибудь. А там, далеко, течение само решает, кому куда плыть, и у каждого выходит по-своему.

– Ольга, – спросил я. – С лайнера землю видели? До того, как ударило.

– Видели, – ответила она сразу. – Остров. Мы его видели, Дима смотрел с палубы.

– Остров? – переспросил я.

– Остров, – она кивнула. – Большой, с горами. Нам сказали, что мы пройдём мимо.

Вот так. Я два дня гадал, остров под ногами или материк, и строил на этом планы, а ответ знала женщина с разбитым коленом, которая у этого острова чуть не утонула.

Остров: значит, вокруг вода и берег где-то замыкается, и если идти вдоль моря достаточно долго, вернёшься туда, откуда вышел.

Гор я отсюда не видел: лес у промоины закрывал всё, что выше деревьев. Но раз на острове есть горы, когда-нибудь я поднимусь и посмотрю на этот берег сверху, весь сразу, с лагерем и с тем, что лежит у ручья. Не сегодня.

Тот ли это остров, который они видели, я знать не мог: их несло неизвестно куда и сколько, Ольга не помнила, а я тем более. Но другого берега поблизости, похоже, не водилось, и я сказал себе, что считать буду так: остров, тот самый, с горами, пока не докажут обратное.

– Спасибо, – я сказал это всерьёз. – Вы мне сейчас очень помогли.

– Чем? – она не поняла.

Объяснять ей про берег, который замыкается, я не стал: ей это было ни к чему, а мне ещё предстояло проверить.

– Теперь я знаю, где мы, – объяснил я, подкладывая ветку. – Приблизительно.

– А вы кто были? – Ольга приподнялась на локте. – Там, дома. Вы говорили, что вытаскиваете.

– Вытаскиваю, – подтвердил я. – Потерявшихся людей. Из леса или из воды, а бывает, из-под того, что на них упало. Это работа. Спасатель я.

– Хорошая работа, – она сказала это серьёзно.

– Сегодня да, – согласился я.

Она усмехнулась, и тут же её тряхнуло.

Дрожь у неё ушла, пока она ела, и сейчас вернулась. Зубы снова застучали, и она сжала челюсти, чтобы я не слышал, но плечи под тентом ходили.

Я тронул её лоб. Жара не было: лоб холодный, а зубы стучат. Пока это озноб, а не болезнь, но ночью бывает хуже.

– Спать, – распорядился я. – Сейчас же. Разговоры закончились.

Спорить она не стала. Легла, как лежала, на правый бок и подтянула тент к подбородку, и я ещё не успел подложить ветку, как она закрыла глаза и ровно задышала. Два дня в воде и на камнях, а потом тёплый ужин: тут и здоровый уснёт стоя.

Дима спал рядом, носом в полотенце, и Чебу под полотенцем дышал ему в ухо.

Я остался с костром.

Спать мне было нельзя, и это я себе объяснил один раз, чтобы не возвращаться: на песке у ручья лежит зверь, который умеет ждать, а огонь без присмотра гаснет от первого ветра. Кто из них придёт первым, я проверять не хотел.

А хотелось лечь. Тело просилось на гальку прямо тут, у ямы, и обещало, что проснётся само через полчаса. Я ему не верил: оно уже две ночи обещало мне то же самое и оба раза врало.

Чтобы не сидеть, я пошёл за дровами.

Мёртвые деревья стояли у промоины, и от костра до них было столько, что огонь я видел всё время, а до ямы добежал бы, не успев об этом подумать. Нижние ветки с них я обломал вчера, а до верхних не доставал и днём.

Под ними на земле лежало то, что сломалось само, только щупал я его ещё днём: всё, что пролежало на этой земле хотя бы ночь, гнулось в пальцах и пахло мокрой корой. Сухого здесь не было и сейчас. Я ломал с живого дерева рядом те ветки, что поддавались руками, подбирал с земли упавшие и знал, что всё это сырое.

Носил я по охапке и укладывал принесённое кольцом у камней, корой к огню, как вчера. Ветки, подсохшие одним боком, я переворачивал, а подсохшие с обеих сторон клал в огонь. Сохло медленнее, чем горело, поэтому в ход шло и недосушенное, и так у меня вышло занятие на всю ночь.

Недосушенное шипело, когда я клал его на угли, и давало густой белый дым, который уходил над промоиной столбом. К утру этот столб будет видно издалека. Прятать его я по-прежнему не собирался: люди идут на дым.

За работой думалось хорошо.

Нас стало четверо, если считать людей, а дядю я считал. Четверым нужно другое хозяйство, и список я начал составлять заново, потому что старый был на одного.