Текст книги "Хороший остров I (СИ)"

Автор книги: Александр Лиманский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 23 страниц)

Глава 2

Рука с моего плеча поползла выше, к шее. Сил в ней было не больше чем в котёнке, но ползла она с явным умыслом. Это чем же я ему так насолил?

Я снял руку с себя за запястье и положил ему на грудь.

– Спокойно, дядя. Я тебе зла не желаю.

Он смотрел на меня снизу и моргал. Потом глаза у него полезли из орбит, и он протянул на одном выдохе, с нажимом:

– Ты-ы-ы!

И попробовал встать. Голова с плечами оторвалась от песка, и он подался ко мне, насколько смог. Смог он немного: затылок стукнулся обратно о песок, и он остался лежать с закатившимися глазами и открытым ртом.

Я взял его за подбородок и повернул голову щекой вниз, на случай если снова пойдёт вода. Потом сел на пятки.

– Вот и познакомились, – хмыкнул я.

С опушки затрещала расчёска. Четверо моргунов стояли столбиками на своём месте и ржали, а двое из них ещё и подпрыгивали, как дети на диване. Зрителей у меня теперь хватало. Помощников по-прежнему не было.

Смеялись они, надо сказать, по делу. Со стороны это и выглядело смешно: один мокрый мужик в шортах сидит над другим мокрым мужиком в шортах, и второй, едва очнувшись, лезет первому в горло. Мужики из отдела мне за такое знакомство проставили бы пиво.

Ладно. Смотрим, что у нас есть.

Есть человек без сознания на открытом песке, и через час он на нём сварится. А ночью на берегу будет холодно.

Из этого следовало простое: его надо срочно в тень, под деревья, и чем раньше, тем лучше. До первых стволов от полосы мусора было шагов пятнадцать. Для лежачего это целая экспедиция.

Тащить его волоком по песку второй раз мне не хотелось: песок у него уже был везде, где только можно, и в рот тоже набьётся. Зато на мели лежал его настил, доски на раме, и на досках валялась моя верёвка.

Первой в голову пришла верёвка: обвязать его и тянуть. Передумал: по песку верёвка его протащит, и кожа со спины останется здесь. Раз настил приплыл сам и на нём он сюда приехал, пусть на нём и доедет.

Настил я приволок к деревьям за раму, по мокрому песку, оставив за собой борозду и дважды остановившись отдышаться. Положил под первыми стволами, где тень лежала плотнее всего, на ровное место, и проверил ногой: не качается. Потом вернулся за человеком.

Взял его под мышки, как в прошлый раз, и поволок, пятясь, теми же рывками по два шага. Ноги ещё дрожали от прибоя, и после каждого рывка я стоял и дышал ртом. Тяжёлый, зараза, хоть и худой: лежачий всегда весит за двоих. Пятки его чертили по песку две полосы.

Вот я по этим полосам потом найду дорогу обратно, если вдруг забуду. Шутка, конечно: пятнадцать шагов я пройду и с закрытыми глазами, а вот сколько раз встану по дороге отдышаться, сказать не берусь.

Фух. Когда устаешь и юморишь странно.

По дороге он не очнулся и не застонал. Это мне не нравилось. Если найденный стонет, он жив и будет жить. С молчащим может повернуться как угодно, и смотреть за ним надо чаще.

На настил я уложил его на бок, спиной к стволу, подогнув ему верхнюю ногу, чтобы его не завалило на спину. Голову я повернул щекой на доски: они были сухие и тёплые, лучше песка.

Пока таскал, я всё время думал про его «ты нас всех угробил».

Нас всех. Значит, он с лайнера, что логично, и этого парня, в котором я сижу, он знал. Знал, и притом считал, что лайнер утопил этот парень.

Я примерил это на себя и чуть не рассмеялся. Утопить многопалубный лайнер с двумя тысячами человек. Такие не тонут. Одному. В шортах и с животом.

Бред. Человек наглотался воды и неизвестно сколько болтался на досках, а первое, что увидел, открыв глаза, было знакомое лицо. На знакомое лицо и повесил всё разом. Так бывает: найденный, которого выводишь из леса, через час начинает рассказывать, что это ты его туда и завёл.

Только вот моргуны.

Четверо похожих на опоссумов тварей размером с кошку у меня на глазах стали камнями, а потом один из них надулся и повис в воздухе. Это я видел сам, трезвый и в своём уме. Если здешние звери умеют такое, то почему бы здешнему человеку не уметь что-нибудь посерьёзнее. И если парень такое умел, то кем он был?

Я не знал. И проверить мне это было не на чем: земное я знаю, как оно работает и за что хвататься, а волшебное, нет.

Отложил. Сначала вода, загадки потом: они, в отличие от воды, никуда не денутся.

Хотя одну мысль я всё-таки додумал, пока укладывал ему ногу. Если дядя прав хотя бы наполовину, то рядом со мной лежит тот, для кого я убийца двух тысяч человек. Проснётся он с этим же. И первым делом, если хватит сил, снова потянется к горлу.

С таким найденным положено разговаривать, когда он в сознании, и держать его подальше от острого. Острого у нас на двоих пока не было, и это, пожалуй, было к лучшему.

Теперь о нём самом: найденного, которого вытащил, положено осмотреть до конца, а я его только дотащил.

Я положил ему ладонь на лоб: не горячий. Пульс нашёл на шее под челюстью, там же, где в прошлый раз: толкается редко, но ровно, и за десять ударов ни разу не сбился. Дышит сам: это видно по груди. Я приподнял ему веко большим пальцем, и зрачок на свету сжался в точку. Голова работает, хоть и выключена.

Переломов я не нашёл: прощупал с нажимом ноги, а следом руки с рёбрами, и он ни разу не дёрнулся. Синяков хватало, но синяки терпят.

Руки я ему осмотрел отдельно, от локтя до запястья, с обеих сторон. У меня на левой сидела чёрная метка, и первое, что тут положено проверить, есть ли такая же у второго.

У дяди предплечья были чистые, в седых волосках и мелких веснушках от солнца. Значит, метка только у парня? Или у дяди она есть, но там, куда я не заглядывал? Я расстегнул ему рубашку и посмотрел: на груди и на спине тоже ничего.

Ну хоть тут без сюрпризов.

Рубашка на нём была, пляжная, в цветах, только расстёгнутая на две пуговицы. Значит, крушение застало его на палубе, где-нибудь у бассейна.

Правый карман шорт был пуст, а в левом лежало что-то плоское и твёрдое.

Ключ дверной, самый простой, на дешёвом колечке. Такие точат в любой мастерской у рынка, пока ты стоишь в очереди. Бирки на колечке не было, и это обидно: у одного нашего потеряшки на связке висела бирка с номером, и по ней мы вышли на гаражный кооператив, где он и отсиживался.

Документов при нём не было, телефона тоже. Был ключ.

Я покрутил ключ, разглядывая бороздки. Ничего особенного.

Еще одно подтверждение того, что это был круиз. Каюты на таких лайнерах открывают карточкой: это я видел в кино про отпуск у богатых. Обычному дверному ключу на борту делать нечего.

Может, это ключ от квартиры, который дядя таскал через полсвета, боясь потерять? Или на лайнере есть двери без карточек, какая-нибудь кладовка или служебный ход? Ключ мог оказаться и чужим, если дядя взялся его кому-то передать.

Ответов у меня не было, и замка, к которому его примерить, тоже. Я убрал его к себе в левый карман. Не моё, знаю. Но хозяин лежит без сознания. Полежит у меня, вернётся, когда дядя сможет его взять.

Кучу с тарой и тентом, с жилетом сверху, я перетащил туда же, к соседнему стволу. Тент пока лежал свёрнутым: сначала вода, навес потом, а у меня не было ни капли.

Дальше вода. Ему она нужнее, чем мне: он неизвестно сколько лежал на солнце и пил только морскую. Того, кто без сознания, поят по капле, если глотает. Проверить, глотает ли, можно и без пресной воды.

Я сходил к воде, смочил палец и провёл ему по губам. Губы шевельнулись, кадык прошёл вверх и вниз. Глотает. Значит, появится вода, напою.

Моргуны всё это время не сидели на месте.

Пока я возился с человеком, они подобрались к куче почти вплотную, семеня, как и утром. Я поворачивал голову, и они замирали; отворачивался, и расстояние становилось меньше. Воровать они собирались что-то конкретное, и по глазам было видно, что канистру. Что им в ней, я не понимал: пить из неё они не умеют, таскать её вчетвером тяжело. Может, им нравилось, как она гремит. Вот ведь докопались до неё.

– Э, – я поднял голову, не вставая. – Канистру не трогать.

Они замерли и моргнули, по очереди, всеми шестнадцатью глазами. Потом задний отступил на шаг, и передние следом.

Вреда от них не было. Это я уже понял: тащат то, что лежит без присмотра, а когда на них идёшь, каменеют. Зато замечали они всё раньше меня. Любой шорох в лесу, и четыре острые морды поворачивались туда, когда я ещё ничего не слышал.

Из них выйдет бесплатная сигнализация, и батареек ей не надо. В отряде за такую штуку отдали бы половину склада.

Одна беда: сигнализация, которая ворует. Но у нас на базе был сторож, который пил, и ничего, держали. Главное, чтобы предупреждал вовремя, а остальное решается замком. Замка у меня не было, зато были камни, которые Моргуну не поднять.

Я встал, и плечо заныло: настил дважды по нему ударил, и к вечеру оно, похоже, распухнет. Терпит. Руки работают, а плечо для переноски тяжестей мне сегодня нужно одно, левое.

Я застегнул карман с ключом ещё раз, для верности, и посмотрел на воду. Хлам за прибоем качался, как и утром, и в нём было ещё много добра.

Утром я видел, сколько там всего болтается, и дошёл только до тары с тентом. Остальное отложил на потом, и вот «потом» наступило. Надо подумать, что искать.

В лес без двух вещей не ходят: без того, чем резать, и без того, что надеть на ноги. Ножа и обуви у меня не было, зато в воде плавало что-то белое из буфета, с углами и кромками, и что-то тряпичное в полоску: я помнил эти пятна между досками. Значит, в воду, но теперь только за двумя вещами.

Зашёл по грудь, там, где хлам сбивался гуще. Доски отталкивал, подушки обходил. Белое из буфета оказалось куском пластиковой столешницы, расколотой вдоль, и у одного обломка кромка была острой, как у разбитой тарелки, и в руку он ложился удобно. Ножа у меня не было, так что ножом с этой минуты стал он, хотя бы до вечера.

Полосатое оказалось пляжными полотенцами, в количестве трех штук, и каждое весило, как мокрая собака. Я вытащил все три и повернул к берегу, где тщательно их отжал.

Подушки и контейнер, который качался рядом с ними, я проводил взглядом. Две ходки подряд тело бы выдержало, а вот день не резиновый, и до темноты мне нужна вода. Подушки подождут.

На песке я сел, взял полотенце и обломок. Полотенце рвётся плохо, если рвать поперёк, и легко, если надрезать кромку и потянуть вдоль. Надрезал её и оторвал три полосы. Каждую ступню замотал в несколько слоёв, а сверху прихватил ещё по полосе от того же полотенца, завязав её на щиколотке.

Я встал и посмотрел на ноги.

На ногах у меня теперь было что-то из больничной палаты: то ли бахилы, то ли повязки. Ходить в них можно, а на показ мод в таком не пустят даже в конец очереди; бегать я сегодня и не планировал, да и живот у парня к бегу не располагал.

Прошёлся до воды и обратно, проверить. Полотенце на мокром песке набирало воду и тяжелело, зато на сухом держалось, и ни одна полоса не сползла.

Для первого дня сойдёт, а что сползёт на ходу, перевяжу по дороге: обломок у меня за поясом, и полотенца на подвязки ещё хватит. Обувь из списка никуда не делась и только сдвинулась с первого места на второе.

Второе полотенце я свернул и подсунул дяде под голову, чтобы щекой лежал на мягком. Третье взял с собой, вытираться и накрывать, а при случае и завязывать: работы у полотенца в лесу хватает.

Канистру и бутылки я тоже забрал: за водой без тары не ходят, и оставлять их моргунам я не собирался. У ствола остались тент и жилет. Их я придавил камнем с полосы прибоя, самым тяжёлым, какой смог донести. Тент этим зверям не по зубам, но с камнем мне было спокойнее.

Моргуны сидели у кучи, все четверо, и смотрели, как я обуваюсь. Любопытство у них было детское, и я обратился к ним, как к детям:

– Я за водой, а вы за старших: человека не трогать, остальное на ваше усмотрение.

Шестнадцать глаз моргнули вразнобой. Договорились, значит.

Оставлять дядю одного мне не нравилось. В отряде лежачего одного не бросают: с ним всегда кто-нибудь сидит, пока остальные ходят за носилками. Здесь сидеть с ним было некому, а без воды до утра не дотянем ни он, ни я. Так что выбора особо не было.

Моргуны за полдня вреда никому не сделали. Тащат они только то, что могут унести, и дядя в этот список не входил: его вчетвером с места не сдвинешь. Если из леса выйдет кто-то крупнее, с обломком я его всё равно не остановлю, сиди я тут хоть до вечера. А пить надо!

Перед уходом я проверил, что дядя лежит на боку и подогнутая нога держит: очнётся он или нет, на спину не перекатится и, если пойдёт вода, не захлебнётся. Сколько идти до ручья, я не знал, и решил возвращаться сразу, как наберу воду.

Я пошёл вдоль опушки, в ту сторону, где берег, насколько я его видел, понижался. Вода течёт вниз, и это единственное, в чём я был здесь уверен на сто процентов.

Каждый десятый ствол я метил обломком, на высоте глаз и со стороны обратной дороги. Кора снималась легко, и светлое дерево под ней было видно издалека. Дома мы вешаем на ветки сигнальную ленту, но ленты у меня не было, а кору здесь, насколько я понимал, ещё никто не резал.

Потом обернулся проверить: метки шли ровной цепочкой, и первую я ещё различал. Заблудиться в первый же день было бы стыдно перед самим собой, а перед Серёгой тем более.

Лес у кромки стоял плотно, и под ногами, стоило шагнуть с песка, начиналась подстилка из таких же, только сухих листьев шириной в дверь. Обмотки на ней держали, а вот то, что под ней ползает, я не видел и каждый шаг ставил с пятки, чтобы успеть убрать ногу.

Время от времени я заходил в лес, на пять стволов вглубь, не дальше, и слушал. Воду слышно раньше, чем видно. Потом возвращался на кромку, где виден берег, и шёл дальше.

По дороге думал о том, о чём думать было рано, но ноги шли сами, а голову надо было чем-то занять.

Остров или материк?

Материк – это хорошо: по берегу можно идти, пока не наткнёшься на дорогу или на деревню, где у кого-нибудь найдётся лодка. С острова же уйти некуда, там сидят и ждут, пока найдут, а кто будет меня искать, я не знал.

Берег быстро загибался в обе стороны: оба поворота я видел ещё утром с песка, и оба были близко. Берег материка тянется, а этот заворачивал, как бывает у острова. Чутьё подсказывало то же самое, а чутью я в лесу верю.

С другой стороны, при таких моргунах мне и большой материк не нужен. Если на материке водится то же, что здесь, то мне там делать нечего. Звери, которые становятся камнями, в мою картину мира не помещались, и чем больше земли с такими зверями, тем хуже для картины.

Решил так: считаю, что остров. На выездах нас учили исходить из худшего, и я ни разу об этом не пожалел. Пока кто-нибудь не докажет обратное, я на острове, и расслабляться мне нечего.

Шёл я, судя по солнцу, около получаса. Кромка леса повернула, под ногами вместо песка захрустела галька, и обмотки сразу показались мне тоньше, чем хотелось бы. Я почувствовал, как из леса тянет сыростью. Пот с меня к этому времени тёк ручьём, и третьим полотенцем я вытирался чаще, чем рассчитывал.

Я зашёл на свои пять стволов и услышал воду. Она журчала и частила по камням, совсем не так, как гудит прибой.

Пошёл на звук. Ручей оказался близко, стволах в тридцати от опушки, и это был хороший ручей. Он был шириной метра три и бежал из чащи вниз, к морю, по руслу, выбитому в камне.

Дно я видел до последней гальки, только заразу так не разглядишь, сколько ни смотри. Глубина была приличная, а по обкатанным камням на дне было видно, что ручей течёт здесь давно и летом вряд ли пересыхает.

К воде я не пошёл. Первым делом надо понять, кто ещё здесь пьёт: у хорошего ручья хозяева находятся всегда. Я сел за куст с толстыми мясистыми листьями и поставил канистру рядом.

Ждать пришлось недолго.

На том берегу из-под корней выбралась ящерица с гребнем по хребту, длиной с хорошую скалку. Опасной она не выглядела, но зубы у такой есть, и полотенце на моей ноге её бы не остановило. К воде она шла не пригибаясь и ни разу не обернулась. Значит, врагов у неё здесь не было. Пила она быстро, по-собачьи, шлёпая языком.

Глаза у неё сидели вдоль гребня, и сколько их, я с этого расстояния не разобрал. Больше двух, это точно, и моргала она ими не всеми сразу. Похоже, у здешнего зверья так принято, я уже начинал переставать этому удивляться.

Напившись, она повернула голову к моему кусту и, подержав её так, не спеша ушла под корни.

За кустом я просидел ещё минут пять. Больше никто не вышел, и следов на мокрой гальке у воды я насчитал два вида: ящеричьи, с длинным хвостом, и ещё какие-то мелкие, с четырьмя пальцами на каждом. Я вспомнил лапки на груди у Моргунов и решил, что это они и есть: ходят сюда пить, значит, и к моему лагерю не зря прибились, вода у них недалеко.

Это уже кое-что. Ящерица ходит сюда не первый день и до сих пор жива. Выживальщики на этот счёт рассуждали просто: если местные звери пьют из ручья и уходят на своих ногах, человеку он тоже сгодится.

Доказательство, конечно, так себе. Если в воде сидит какая-нибудь зараза, она проявится только к утру, и за пять минут ожидания я её не замечу. Только выбора у меня не было: ещё сутки без воды, и мне стало бы всё равно, из чего пить.

Подошёл и набрал в ладонь: гнилью не пахнет. На язык холодная, отдаёт железом. Сделал глоток и минут пять просидел на камне, прислушиваясь к животу.

Живот молчал.

Тогда я пил долго, с перерывами, пока влезало, и влезло в этого парня много: он, видимо, с утра не пил ничего, кроме моря. Потом сел наполнять тару.

Пять литров и три бутылки по полтора, итого девять с половиной. На двоих в такую жару это день, если не мыться и не варить, а варить мне было не на чем. Значит, сюда я буду ходить каждый день, пока не перенесу лагерь ближе. Полчаса туда, полчаса обратно: не самая страшная дорога за водой, у меня бывали хуже. Заодно, похудею.

Канистру пришлось наполнять долго, через узкое горлышко. Бутылки без крышек я наполнил следом и поставил на камень, стоймя. Нести их придётся в обнимку, вертикально, и значит, обратно я пойду медленнее, чем шёл сюда.

Я наклонился над заводью у берега, куда канистра не доставала, зачерпнуть ещё раз, и остановился.

В воде было моё новое лицо.

Глава 3

Парень был молодой, лет двадцати пяти, может, меньше, и смуглый от загара, какой бывает после месяца на солнце. Короткие мокрые чёрные волосы прилипли ко лбу. На щеках темнела ровная щетина дня в три: у меня такая росла бы неделю и клочьями.

Я смотрел на него внимательно: примет вроде шрама или сломанного носа, по которым я бы что-то понял, на лице не было. Лицо как лицо, обычный парень с пляжа. На выезде я бы такому рюкзак не доверил: щёки у парня были круглые и мягкие, такие в походах не нагуливают, и с животом это сходилось.

Ничего не ёкнуло. Я его не знал, и этот парень на меня из воды тоже смотрел как на чужого.

Я потрогал щетину. Под пальцами она была жёсткая и ровная, и я провёл ладонью дальше, по скуле, к уху, чтобы запомнить. Скула у парня была острая, ухо прижатое, и за ним, как и везде, шрама не нашлось. Парень прожил свои двадцать пять лет, ни разу не ударившись головой, а примета у него нашлась одна, и та на руке.

– Ладно, парень, – буркнул я воде. – Будем знакомы. Андрей. Не отвечай, ты тоже Андрей. Я в курсе.

Он в ответ шевельнул губами. Разговорчивый.

Раз уж я сидел у воды, проверил и эту примету. Опустил левую руку в ручей по локоть и потёр пятно мокрой ладонью, потом пригоршней гальки с песком, как будто оттирал мазут. Кожа вокруг покраснела. Пятно каким было, таким и осталось, и галька после него была чистая. Значит, это не грязь и не краска.

Луч, который шёл к запястью, я померил ещё раз. Он лежал на косточке, там же, где я застал его на берегу, и дальше не ушёл ни на волос.

Утром три пальца, на берегу ноль, сейчас тоже ноль. Либо утром я мерил плохо, либо пятно выросло и встало. Оба варианта были так себе.

Пусть стоит дальше, а я буду мерить его каждый вечер.

Поднял канистру, прижал бутылки локтем к груди.

Обратно шёл по засечкам, и каждая была на месте. Пока я сидел у ручья, солнце заметно сползло, и длинные тени от стволов легли поперёк песка до самой воды. По теням я и прикинул: ещё часа четыре света, не больше.

Я шёл с бутылками в обнимку и канистрой в левой руке, а обломок торчал у меня за поясом шорт. Скоро руки стали затекать, и я переложил канистру в правую, а бутылки прижал левым локтем. Так и чередовал до самой опушки, а на полпути сел на песок перевести дух. С полной выкладкой я на выездах ходил дольше и не садился.

Дядя лежал на настиле на боку, как я его оставил. Грудь поднималась. Полотенце под щекой осталось на месте, и это, если подумать, было хорошим знаком: кто дёргается, тот сползает.

Моргуны сидели у кучи, все четверо, столбиками. Канистры на месте не было, потому что канистра была у меня, а всё остальное лежало, как лежало. Свёрнутый тент никто не тронул, и жилет лежал поверх него, как я и оставил.

– Надо же, – протянул я. – Послушались.

Они моргнули. Верить им я по-прежнему не собирался: вещи уцелели, потому что тент им не по зубам, а жилет, видимо, не приглянулся.

– Молодцы, – сказал я им всё-таки вслух. Так я в отряде и новичков хвалил.

Канистру поставил в тень под ствол и сам отпил ещё, из бутылки, глотков десять. Потом занялся дядей.

Поить лежачего из бутылки нельзя: захлебнётся. Поят по капле, и для этого нужна тряпка. Из тряпок у меня было два полотенца, и оба мне ещё пригодятся целыми, а вот рубашка на нём была с рукавами, и правый рукав лежачему ни к чему.

Я оторвал рукав по шву и, намочив его из бутылки, отжал дяде в угол рта, по капле, глядя на кадык. Кадык прошёл вверх и вниз: глотает. Я отжал ещё раз, потом ещё, с паузами, чтобы не закашлялся.

Пока поил, смотрел на него вблизи. Наполовину седая борода у него была подстрижена коротко и недавно: значит, на лайнере был парикмахер, или дядя стригся сам перед отплытием.

Руки у него были сухие, с длинными пальцами, а на среднем пальце правой сидела мозоль, как от ручки или от карандаша. Такая бывает, если много писать. Кем он был на лайнере, по мозоли не скажешь, но палубу он точно не драил.

Так за пятнадцать минут, с паузами, в него ушло полбутылки. Пульс на шее оставался редким и ровным. Лицо на ощупь было уже не таким сухим.

– Живи, дядя, – я отжал рукав в последний раз. – Разберёмся потом, кто кого угробил.

Теперь остальное барахло, пока светло.

В воду я заходил пять раз и каждый раз выносил по две вещи: третью это тело за раз уже не вытягивало. После каждой ходки я садился на песок и сидел, пока дыхание не выравнивалось.

Заодно прислушивался к дыханию: утренняя вода в лёгких ещё могла дать о себе знать, но хрипа не было. Вещи я не разглядывал.

У каждой было дело, и я назначал его на ходу, пока нёс. На выездах так же: что нашёл, то и записал, а что это значит, разбирают на базе. Базы у меня пока не было, так что разбирать буду вечером, под навесом, если успею его поставить.

Две подушки от шезлонгов, в клеёнке, с поролоном внутри, который набрал воды и весил как песок. Высохнут, и на них можно спать уже сегодня. Одну сразу подсунул дяде под бок, другую положил сушиться на солнце.

Буфетный контейнер с крышкой на защёлках закрывался почти наглухо. На дне остались листья салата. Я их вытряхнул. Попадутся спички: лучшего места для них не придумаешь. А пока в него пойдёт всё мелкое, чтобы Моргуны не растащили.

Шезлонг из настоящего дерева, с медной табличкой, пережил крушение целиком. На дешёвых теплоходах таких не ставят, значит, публика на лайнере была при деньгах. Дяде лежанка: настил был жёсткий, а на шезлонге хоть и криво, но мягче. Или сам буду лежать, а его на подушки. Посмотрим.

Выходить его надо. Без второго человека на необитаемом берегу не выжить.

Ещё попались два плотных пакета из корабельного магазина, с эмблемой. Мелочь в них носить удобно, а накрыть ими можно то, что боится воды.

Столовых приборов набралась горсть, ложки и вилки вперемешку, и один тупой, как пятка, нож для масла. Приборы пошли в контейнер, и нож тоже: тупой нож лучше никакого.

Шесть реек длиной с меня пойдут на каркас навеса или на растяжки.

Синюю бейсболку со стёртым логотипом я надел сразу, и голову перестало печь.

Один резиновый шлёпанец оказался этому парню велик на два размера. Обуви у меня не было, а мне досталась половина пары. Очень остроумно. Всё равно взял: подошва всегда пригодится, хотя бы под нож, чтобы было на чём резать.

После пятой ходки я сел на рейки и посмотрел на то, что получилось.

Куча у стволов стала похожа на лагерь. Под стволами лежал настил с дядей, рядом стоял шезлонг с подушками, канистру я убрал в тень, а контейнер поставил у изголовья. Тент и рейки лежали отдельно: до вечера они были не нужны. Крыши и огня пока не было, но жильё уже угадывалось, если смотреть на него добрыми глазами.

И тут я первый раз за день подумал про еду.

Живот напомнил о себе сам. До этого ему было не до того, а теперь, когда вода в него попала, он сообразил, что одной водой сыт не будешь, и заурчал на весь лагерь.

Правило трёх я знаю наизусть: три дня без воды, три недели без еды. Воду я нашёл, а с едой можно потерпеть до завтра. Сегодня ещё ночлег, а на еду света уже не хватит. Тут с ней тоже будет целый аттракцион.

Здешнюю еду просто так в рот не возьмёшь. Что здесь едят, я не знаю, и каждая новая еда идёт по методичке, от запястья до языка, с ожиданием после каждого шага. На это нужен целый день. Урезать методичку из-за того, что урчит, я не собирался: урезанная методичка в моей практике всегда кончалась носилками скорой помощи.

Живот настаивал, что до утра не доживёт. Я напомнил ему, что бывало и хуже. Спорить он не стал, только обиженно буркнул напоследок. Ничего-ничего, поменьше будешь. Нам обоим только легче от этого будет.

Кандидатов на завтрак я приметил по дороге к ручью. Двоих гусениц размером с сардельку, на листьях лопухов и мелкие ракушки на камнях у воды, на границе песка и гальки. Обоих оставил на месте.

Ракушки у нас на курсах велели пробовать только варёными, так что они подождут огня, а две новые пробы за раз всё равно не делают; с чего начинать, я решу утром, на свежую голову и с полной канистрой.

Моргуны всё это время работали. Пока я делал пятую ходку, один из них добрался до контейнера, на котором лежала всякая мелочь. И когда я вышел из воды, он уже уходил к лесу, держа перед собой ложку, как знамя.

– Э, – я пошёл за ним. – Ложку оставь.

Он прибавил шагу, и я тоже. У первого ствола я его догнал и взял ложку за черенок. Он держал её обеими лапами, обвив дополнительно хвостом, и не отпускал, так что мы постояли секунду, потом он разжал лапы и отступил. Не окаменел: видимо, привык.

– Так дела не делаются, – объяснил я ему. – Ложка, допустим, не самое ценное, что у меня есть. Но если каждый из вас унесёт по ложке, я останусь без ложек, а их тут и так четыре. Договорились?

Он моргнул четырьмя глазами. Остальные трое сидели у кучи и смотрели на нас, и мне показалось, что они ждали, чем кончится. Кончилось ложкой в моей руке, и они, по-моему, остались довольны: расчёска затрещала коротко, один раз.

Вернувшись к контейнеру, я положил ложку к остальным, убрал внутрь и защёлкнул крышку. Сверху придавил её камнем с полосы прибоя.

Потом поставил контейнер к изголовью дяди, чтобы был под рукой, и выпрямился.

Моргуны замолчали, все четверо разом, и я обернулся.

Четыре острые морды смотрели в лес, в одну точку, и ни одна ведь не моргала. Потом они хлопнули, коротко и сухо, и на их месте остались лежать четыре камня.

Утром они стали камнями, когда я топнул и пошёл на них. Сейчас я сидел на рейках и никуда не шёл.

Значит, шёл кто-то другой. Они его почуяли.

Что именно, я не знал, но на этот случай есть правило: сначала найденный, потом ты. Человека без сознания на открытом настиле оставлять нельзя, его видно с опушки, как вывеску.

На этом слове я перестал думать.

Настил с дядей я оттащил за ближний толстый ствол, чтобы с опушки дерево закрывало его целиком. Сверху уложил обе подушки, одну на плечи, другую на ноги, клеёнкой вверх. Белое и полосатое всё равно торчало. Я огляделся, чем закрыть.

Рядом росло что-то вроде папоротника, только выше меня и с листьями шириной в дверь. Я назвал его лопухом ещё утром, когда смотрел на лес с воды, так лопухом он и остался. Стебель у лопуха был толщиной в руку, и я переломил его ближе к земле, навалившись всем весом.

Что-то вошло мне в палец и вышло. Я посмотрел: вдоль стебля, под листом, сидела колючка с цыганскую иглу. Из указательного шла кровь, не сильно.

Палец подождёт.

Два листа я уложил на подушки крест-накрест, третий на ноги. Отошёл на опушку и посмотрел оттуда. Из-за ствола виднелась только куча зелени, и ничего из-под неё не торчало. Сойдёт.

Дышать ему под листьями было чем: лист лежал на подушке, а подушка на плечах, и над лицом оставалась щель для воздуха. Главное, чтобы не очнулся сейчас и не полез из-под листьев с криком. Я на это надеялся, как на погоду. Хотя, в прошлый раз сил у него хватило только на пару слов.

Оставался я сам.

Дерево над лагерем подходило: у толстого ствола первая развилка была на высоте моих плеч, а выше ветки шли часто. Ухватившись за развилку, я подтянулся и полез.

И тут этот парень меня удивил.

По деревьям я лазаю с детства, а по работе лазал за детьми, которые забрались и не могут слезть. Но так, как лез он, я не лез никогда. Ладонь сама находила, за что взяться, и нога, не нащупывая, вставала куда надо, так что тело шло вверх, как по лестнице.

Четыре метра я взял быстро и чисто, только дыхание у парня было не под эту ловкость: на развилку, с которой лагерь был виден как на ладони, я сел, хватая воздух ртом, и сердце колотилось о рёбра.

Ничего себе парень.

Где он этому научился, с таким животом и такой дыхалкой? Лазал мальчишкой, а потом засел за стол? Может быть.

Похвалил и тут же себя одёрнул: хорош парень, а я в нём пока пассажир. Пассажиру радоваться рано, ему бы вниз смотреть.

Ствол под ладонями был тёплый, теплее воздуха, и это было странно. Кора у него была гладкая, с продольными валиками, за которые ладонь цеплялась сама. Я прижался к стволу плечом и замер.

Из-за опушки вышел зверь.

Ростом он был с гепарда и так же сложен: узкое длинноногое тело целиком работало на бег. По серой шерсти шла тёмная полоса вдоль хребта, и на опушке его было видно так же плохо, как Моргунов.

Голова держалась на длинной шее, и на ней сидели шесть глаз, по три с каждой стороны, в ряд, и все смотрели вперёд. Пока он шёл, я успел подумать, что к моргунам с их четырьмя я уже привык, а шесть уже перебор даже для здешних мест.

Я знал правило про глаза: у кого они спереди, тот меряет, как далеко прыгать, и это хищник. Моргуны утром это правило чуть не опровергли: глаза у них смотрели почти вперёд, и при этом они сидели с лапками на груди и никого есть не собирались.