Текст книги "Хороший остров I (СИ)"

Автор книги: Александр Лиманский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 23 страниц)

Глава 21

Я посмотрел туда, куда показывал Дима. Под большим деревом было уже темно, и ямы я отсюда не видел.

Кому понадобилось её закапывать? Я перебрал всех, кто был в лагере. Зоя после обеда хотела слезть к камням, но я её отогнал. Иностранец стоял над ямой минуты три и отошёл пятясь. Сева знал, где у нас что лежит, ещё с тех ночей, когда таскал рыбу. А может, это и вовсе не человек: зверь роет нору и сбрасывает землю куда придётся.

Гадать у костра было бесполезно. Надо было идти и смотреть.

– Рыбу отдай Рите, – сказал я Диме. – И сиди у огня, пока я не вернусь.

– А вы куда? – спросил он, хотя прекрасно знал куда.

– Смотреть, кто у нас такой хозяйственный.

Дима отдал рыбу Рите, но садиться не стал, а встал у края площадки и смотрел мне вслед.

Я вытащил из костра головню потолще и огляделся. Брать с собой надо было того, кто разбирается в следах лучше меня. В темноте я видел не лучше любого другого, а личинок на такую мелочь тратить не хотелось.

– Валера, – позвал я. – Пойдём со мной. Ты лучше видишь следы.

Он без вопросов поднялся с бревна. Рита взяла его за локоть.

– Валера, ты там недолго, – сказала она. – Ноги у тебя ещё не зажили, а там склон и темно.

– Тут рядом, Рита, – ответил он. – Посмотрю землю и вернусь.

Она подержала его за локоть ещё немного и отпустила.

До дерева было шагов двадцать вверх по склону. Холодос с отодвинутой дверцей стоял, как его оставил Дима, а дальше, у самых корней, была старая яма.

Вернее, ямы там больше не было.

Земля лежала вровень с краями, и сверху была примята. Я поднёс головню ближе. Камни были либо закопаны. Либо их кто-то утащил.

Валера присел на корточки и положил ладонь на землю.

– Свежая, – сказал он. – Сегодня насыпали, сырая ещё. А вот следов никаких нет, ни ноги, ни лапы.

– Может, затёрли?

– Может, – он повёл рукой вдоль края. – Только когда затирают, полосы остаются. Хоть веткой затирай, хоть ладонью, всё равно видно. А тут как утюгом прошлись.

Я посветил вбок, туда, где Кимы бросали землю, когда копали. Там лежал рыжий отвал с комками глины. Теперь от него осталась низкая кучка, а вокруг была плотная утоптанная земля.

– Землю брали оттуда, – показал я. – Из отвала обратно в яму.

– Похоже, – согласился Валера. – Носили чем-то. Руками тут долго таскать.

Таскали, выходит, перед самым закатом, и никто в лагере не заметил. Хотя все были при деле: одни ставили стойки, а я у огня спорил с Аней. Под деревом можно было устроить хоть стройку.

Чем носили? Ведёрко весь день стояло у огня, а миски были на виду у Риты. Получалось, что ничем.

– А что за камни тут были? – спросил Валера. Он слышал как Дима про них говорил.

– Необычные светящиеся камни, – не стал юлить я. – Оттолкнули меня при первой встрече. Но других к себе подпускали. Нас они заинтересовали, но мы оставили их изучение до удобного случая.

Я повёл головнёй по кругу и увидел синих жаб.

Они сидели на краю засыпанной ямы у корня, бок о бок. Свет им не мешал: ни одна не дёрнулась.

Я узнал обеих по синеве в чёрных пятнах, потому что другой такой синевы на острове пока не видел. Одна жила на гнилухе над промоиной, сколько я её помнил. Вторую Кимы принесли с берега в миске, и я велел Жене с Димой посадить её к первой, чтобы сидели вместе.

Сидели они, выходит, хорошо. Даже переехали вдвоём, от гнилухи сюда, а это для жабы путь неблизкий.

– Так вы всё-таки подружились, – сказал я им. – Молодцы какие.

Жабы смотрели на меня и не моргали.

– О, – сказал Валера за моей спиной. – Вот и ужин.

Он шагнул мимо меня и нагнулся к ближней, протягивая руку. Я перехватил его за запястье. Рука у него была твёрдая, и держать её пришлось как следует.

– Не ешь синюю жабу, – сказал я.

Валера посмотрел на меня, потом на мою руку у себя на запястье.

– Ты чего, Андрей? Я ж не сырую. Испечь в углях, и всё.

– Ни сырую, ни печёную. У нас правило: синее в рот не берём. Никакое, нигде.

– Да я жаб всяких видел, – он не вырывался, но и руку не опускал. – У меня на кордоне такие под каждым пнём сидели. Ну, не такие, бурые. А эта мясистая, гляди. Тут на двоих детей суп.

– Бурых я тоже видел, – сказал я. – А синих тут никто не пробовал. И пробовать мы будем что угодно, только не синее.

– Почему?

– Не знаю, – честно ответил я. – Пока всё синее здесь оказывалось с подвохом. А людей у меня теперь восемнадцать, и пробовать синее я никому из них не дам.

Валера помолчал. Потом опустил руку, и я его отпустил.

– Яркое – значит, ядовитое, – сказал он, выпрямляясь. – Это любой пацан у нас в деревне знает. Жрать охота, вот и забыл.

– Охота всем, – сказал я. – Завтра что-нибудь придумаем.

Сказал я это спокойно, а сам ещё не знал, что именно придумаем. Думай, Кром, до утра есть время. Еды на утро не было. Две рыбы, которые принёс Дима, уходили сегодня детям.

Я снова посмотрел на жаб. Ближняя мигнула нижним веком, один раз, и опять застыла.

– Ну, – спросил я у неё, – может, вы видели, кто тут копал?

Жаба ничего не ответила. Валера хмыкнул.

– Ты всегда со зверями разговариваешь?

– Со всеми, кто слушает, – ответил я. – Они хотя бы не спорят.

Он хмыкнул ещё раз, уже веселее.

Теперь надо было решать с ямой. Раскопать её прямо сейчас, при одной головне? Камни меня отбрасывают, стоит протянуть к ним руку. Это я проверил совсем недавно и повторять не хотелось. Значит, копать будет кто-то другой. А чужие руки в темноте, рядом со светящимися камнями, которые неизвестно что умеют… Не нравилась мне эта идея. Утром будет светло, и я хотя бы увижу, кто что делает.

К тому же камни никуда не делись: если бы их вынули, зачем потом закапывать пустую яму?

Хотя вопрос был хороший. Зачем вообще закапывать?

Я отложил его до утра, потому что ответа на него у меня не было.

– Копать будем утром, – сказал я Валере. – А сейчас поставим здесь человека.

– Чего ждать? – Валера кивнул на головню. – Свет есть, руки есть. За час выкопаю.

– Будем знать утром. Эти камни меня один раз уже отбросили, когда я к ним потянулся, и я до сих пор не понял, как они это делают. Пускать к ним чужие руки в темноте я не стану. Утром хотя бы увижу, что с тобой происходит, если они и тебя не полюбят.

Валера посмотрел на засыпанную яму, потом на меня.

– Ладно, – сказал он. – Твой лагерь, твои камни. Но я бы копнул.

Мы вернулись к огню. Женя сидел над своей доской и что-то в ней поправлял.

– Кто у тебя первый? – спросил я.

Женя провёл пальцем по столбику.

– Сева и Кира, первая смена.

– Сева, – позвал я. – Ты сегодня дежуришь у дерева, у старой ямы. Кира у костра.

Сева вскочил так быстро, будто его уже в чём-то обвинили.

– А что там? Я ничего не трогал, честное слово, я туда даже не ходил сегодня.

– Знаю, что не трогал. Кто-то закопал яму. Смотри, кто подходит, и ничего сам не трогай. К камням не лезь, к жабам тоже.

– К каким жабам? – не понял Сева.

– Там две синие сидят. Их не трогать.

– Хорошо, – сказал Сева и тут же переспросил: – А если они ко мне полезут?

– Не полезут, – пообещал я. – Им и без тебя хорошо.

Он, оглядываясь, ушёл к дереву. Я сел у огня рядом с Димой, и он, не спрашивая, придвинулся ко мне.

– Нашли, кто закопал? – спросил он шёпотом.

– Утром найдём, – ответил я. – Спи давай.

Это «найдём» я тут же поправил про себя: найдём, если повезёт. А потом устроился поудобнее и уснул. Проснулся как от толчка. Внутренний будильник работал исправно и я спал ровно столько, сколько сам себе отмерял.

Мой черёд был последним, перед рассветом. Я сменил Леонида у дерева, когда над лесом посерело небо.

– Никого, – сказал он, зевая. – Жабы твои посидели ещё немного, потом ушли. Куда, не видал.

– А кто их видал? – спросил я.

– Сева. Говорит, ушли вдвоём, в кусты, – Леонид потянулся так, что хрустнуло в плечах. – Ты им ещё имена дай.

– Подумаю, – пообещал я.

Земля над ямой лежала так же ровно, как вечером. Никто к ней ночью не подходил, если верить двум сменам. Я посидел у корня до света и сверху смотрел на лагерь.

Восемнадцать человек спали кто где: кто под скатом и в шалашах, а кто прямо на досках у огня. Святослав дремал сидя, но каждый раз, когда огонь проседал, открывал глаза и подкладывал ветку. Дым шёл вверх ровным столбом.

Утром первым делом я позвал Инну к больным.

Начали с Филиппа. Инна положила ладонь ему на шею, подержала и переложила на лоб.

– Жара нет, – сказала она. – Ночью ещё был, а к утру совсем ушёл.

Она повернула Филиппу голову набок и посмотрела рану. Из неё сочилось светлое, без желтизны, и края уже не так топорщились.

– Чистая, – сказала Инна. – Гной больше не собирается. Ещё день пусть будет открытой, потом посмотрим.

– В себя не приходил?

– Нет, – Инна отвела глаза от раны. – Пьёт, когда ложку подношу, и глотает, а глаз не открывает. Андрей, я не знаю, почему он не просыпается. Жара нет, раны чистые. Может, это голова. Может, ему просто надо долго спать. Я правда не знаю.

– Я тоже, – сказал я. – Поим и ждём.

Худой Филипп лежал на настиле, и борода у него за неделю отросла ещё на палец. Сколько он так пролежит, день или неделю, никто не знал. И что он скажет, когда очнётся, я тоже не знал.

С Миланой было веселее. Она проснулась раньше отца и сидела у него на коленях, требуя есть.

– Лоб холодный, – Инна потрогала её, а потом заглянула ей в рот. – Язык розовый. Жар ушёл, Стас. Вот теперь можно кормить, только понемногу: рыбный отвар, когда будет рыба, а саму рыбу на другой день.

– А когда будет рыба? – спросила Милана.

– Скоро, – сказал Стас и посмотрел на меня.

Я кивнул: спорить при ребёнке не стоило. Только отвечать за это «скоро» теперь предстояло мне.

Святослав сам вытянул ногу, не дожидаясь, пока к нему подойдут.

– Смотрите, – сказал он. – Вчера дёргало, сегодня меньше. Я, знаете, старый полевик, на мне всё заживает, как на собаке. Жена говорит, – он запнулся и поправил себя: – говорила, что на мне и гвоздь зарастёт.

Инна присела и долго разглядывала голень. Края раны порозовели, и отёк вокруг спал. Жёлтого я не увидел.

– Хорошо, – сказала она. – Только держите её открытой и промывайте кипячёной водой утром и вечером. И никуда не ходить.

– А я и не собираюсь, – Святослав кивнул на костёр. – У меня огонь.

– Вот и сидите при огне, – сказала Инна.

Трое больных, и всем троим стало лучше. За неделю на острове это было первое утро, когда я мог так сказать.

А еды ни у кого не было.

Я встал посреди площадки, у огня, чтобы меня все видели.

– Слушайте, – сказал я, и разговоры стихли. – Еды у нас нет ни крошки. Две рыбы вчера съели дети, и больше ничего. Если сегодня ничего не добудем, вечером есть будет нечего. Значит, сегодня работают все, кто на ногах, и у каждого будет своё дело.

Люди смотрели на меня. Кто-то кивнул, кто-то нет.

– Валера, – сказал я.

Он поднял голову.

– Вчера я сказал тебе: лес не завтра, пусть ноги заживут. Сегодня завтра наступило, а есть нечего. Как ноги?

Валера молча размотал обмотку на одной ноге и показал. Порезы затянулись коркой, ничего не мокло.

– Нормально ноги, – сказал он. – Я и вчера бы пошёл.

– Тогда идёшь сегодня. Только не один.

– Я с ним, – тут же от шалаша сказал Леонид.

Он уже стоял, с дубиной за поясом, как будто ждал этого с ночи.

– Кто-то должен таскать мясо, – пояснил он. – Он егерь, он найдёт. А я донесу. Ящера я пёр, и ещё допру.

Валера посмотрел на Леонида, потом на меня и пожал плечами.

– Пусть идёт. Здоровый, пригодится.

Рита у ската открыла было рот, но промолчала. Я заметил это и решил, что разговор с ней будет вечером.

– Возьмёшь пращу и копьё, – сказал я Валере. – И вернуться надо до заката. В лесу ни в коем случае не кричать: тут на крик кое-кто отвечает, и встречаться с ним не надо. Что убьёте, несёте сюда, а ничего незнакомого на месте не пробуете, даже если оно само в рот просится.

– А если ничего не убьём? – спросил Валера.

– Тогда возвращаетесь до заката с пустыми руками. Лучше так, чем в темноте бродить по лесу.

Валера взял пращу и копьё из бруска, покрутил его в руке, проверяя, как лежит. Ничего не сказал, но по лицу было видно, что оценил.

Дальше нужна была верёвка. Без неё Стасу нечем вязать навес. Да и в принципе без неё ничего не сделать. Последний кусок ушёл на отвес Святославу.

– Кто-нибудь умеет крутить верёвку? – спросил я. – Хоть из травы, хоть из коры.

Все молчали. Потом Кира подняла руку, как в школе.

– Нитку я умею, – сказала она. – У меня своё ателье было. Ну, маленькая мастерская, шили на заказ, – она активно жестикулировала пока говорила, показываю то нитку, то толстую верёвку. – Верёвка ведь та же нитка, только толще. Было бы из чего.

Кира до сих пор молчала. Говорила она ровно, без лишнего, и ни разу не посмотрела на Зою, сидевшую рядом с Ритой.

– Из чего, это вопрос, – сказал я.

Иностранец, сидевший у края площадки, вдруг встал. Он показал рукой на ручей, потом на свои ладони и сделал движение, будто тянет из ладони нитку. Потом посмотрел на Киру и показал на ту же верёвку, на которую она показывала.

– Он что-то знает, – сказала Кира.

– Идите с ним, – сказал я. – Посмотрите, что он покажет.

Как он нас понял, я и думать не хотел. Может по жестам. Хотелось бы в этом верить. Но в список пошёл и этот факт.

Иностранец повёл Киру к ручью, и я пошёл следом, на всякий случай. У воды, ниже по течению, росла высокая трава с жёсткими листьями, мне по грудь. Иностранец сорвал один лист, надломил у основания и потянул. Лист разошёлся вдоль, и из него вытянулись длинные белые нити. На вид они были тонкие и прочные. Знал он эту траву, что ли?

Кира взяла у него нити и подёргала.

– Крепкие, – удивленно сказала она. – Как леска. Если их скрутить вдвое, а потом ещё раз вдвое, – она уже что-то прикидывала, перебирая нити пальцами, – будет верёвка. Только это долго, и листьев нужно много.

– Листьев тут хватит, – сказал я. – Это сейчас самое важное после еды.

Кира кивнула, и они с иностранцем сели у травы. Он рвал листья, а она их расщипывала. Объяснялись они руками и, похоже, друг друга понимали.

Когда я вернулся на площадку, Женя уже стоял с топором.

– Мне что? – спросил он. – Я понимаю, что от меня толку на охоте мало, но рубить я, кажется, научился.

– Дрова, – сказал я. – Сырые ветки кольцом у огня, чтобы сохли, и длинные прямые палки без сучков, на копья и Стасу на навес. Чем больше, тем лучше.

– Понял. Кольцом и прямые, – повторил Женя.

– Рита, на тебе вода, – сказал я. – Кипятить весь день: сырую из ручья мы не пьём, а людей теперь вдвое больше. Вечером на тебе готовка, если будет что готовить.

– Будет, – сказала Рита так уверенно, будто это зависело от неё. – А вода в одном ведёрке на восемнадцать человек? Там по полкружки на каждого за раз выходит. Я его с огня снимать не буду, пусть весь день стоит. Канистры пустые есть? Кипячёную сливать туда, чтобы остывала, а ведёрко сразу обратно.

– Канистры у ската, – сказал я. – Берите.

– Тогда ладно, – сказала Рита. – И сухих дров мне под руку, Женя, какие найдутся. На сырых я воду до вечера не вскипячу.

Диана сидела у ската, обхватив колени. За всё утро она не сказала ни слова.

– Диана, – сказал я. – Посиди с Миланой, пока отец работает. Инна рядом.

Она посмотрела на меня, потом на Милану и молча кивнула. Милана тут же подсела к ней и стала что-то рассказывать. Диана слушала.

Тут поднялась Ольга.

Она встала с двери сама, опираясь на стойку ската. Постояла, проверяя ногу, и шагнула ко мне.

– Андрей, я тоже иду, – сказала она. – Куда вы там собрались, на старый берег? Я неделю на этой двери сижу. Неделю! Дима бегает, все бегают, а я сижу и смотрю, как вы работаете. Я могу носить или хотя бы смотреть, что прибило.

– Ольга, вы до старого берега будете идти полчаса, а потом ещё обратно с грузом, – сказал я. – Колено не выдержит.

– Выдержит.

– Не выдержит. А мне потом нести и вас, и груз.

Она посмотрела на меня так, что я понял: просто так она не сядет.

– Тогда дайте мне дело здесь, – сказала она. – Какое угодно. Только не сидеть.

Дело у меня было.

– Острогу знаете? – спросил я.

– Видела, как Дима ловит.

– Вот и ловите с Димой у корня. Там можно сидеть, на самом корне, над водой. Дима загоняет, вы бьёте. Только всю рыбу не берите, а то завтра ловить будет нечего: половину оставляете.

– Половину, – повторила Ольга. Лицо у неё прояснилось. – Дима, ты слышал? Мы на рыбу.

– Слышал! – Дима уже бежал за острогой.

Чебу спрыгнул с подушки и побежал за ним. Моргуны, сидевшие на ветке над промоиной, проводили их глазами. На берегу Чебу на них обернулся, и Моргуны застыли с приоткрытыми пастями. Отпустило их, только когда Чебу скрылся за камнями.

Оставалась вылазка.

– Аня, – позвал я.

Она подошла, уже готовая спорить.

– Вчера я сказал: разведка не завтра. Сегодня передумал. Мне нужно на старый берег, за хабаром. Нам нужна большая посуда на огонь, чтобы соль выпаривать. Без соли рыбу и мясо дольше дня не сохранишь. Ещё ремни, верёвки, всё, чем можно связать. А старый берег как раз по дороге к твоим скалам.

– Значит, идём? – Аня улыбнулась.

– Идём. Покажешь, откуда видела дым. С нами Зоя и Сева.

– Почему Зоя? – спросила Аня.

– Потому что быстрая, – ответил я. – А Сева сильный. Будет много нести.

Зоя услышала своё имя и встала.

– А далеко идти? – спросила она. – Я могу бегом, если надо. Полчаса туда и обратно мне не трудно.

– Бегом не надо, – сказал я. – Пойдём шагом, обратно с грузом. А что ты быстрая, пригодится, если кого-то придётся послать в лагерь.

Кира у ручья подняла голову, посмотрела на сестру и снова наклонилась к траве.

– А мне что делать? – спросил Стас. Он стоял рядом, уже без Миланы на руках.

– Тебе раскопать яму вместе с Женей, пока я здесь, – сказал я. – А после неё твой навес.

Уходить, не посмотрев яму, я не хотел. Если там что-то не так, лучше узнать это утром, чем вечером в темноте, когда я вернусь.

Стас сразу присел под деревом у края и потрогал землю, как вчера Валера.

– Плотно легла, – сказал он. – Утрамбовали. Чем?

– Хотел бы я знать, – ответил я.

Женя принёс доску и начал выгребать землю краем, как лопатой. Стас разгребал руками там, где доска не доставала. Я стоял в трёх шагах и держал руки за спиной.

Со стороны это, наверное, выглядело так, будто я прораб и руковожу. На деле я просто не хотел второй раз лететь спиной в дерево. У меня до сих пор после первого раза ныла грудина.

– Почему вы сами не копаете? – спросил Стас, не поднимая головы.

– Камни меня не любят, – сказал я. – Протяну руку, и меня отшвыривает. Женя видел.

– Видел, – подтвердил Женя. – Это было очень, как бы сказать, убедительно. Андрей летел метра три.

– Два, – поправил я.

Стас посмотрел на меня снизу, но спрашивать дальше не стал. Видимо, решил, что на этом острове лучше верить на слово.

Копали они долго: земля и правда легла плотно. Чтобы время не пропадало, я заговорил со Стасом о том, для чего он мне здесь нужен.

– Ты вчера ходил по площадке, – сказал я. – Что придумал?

Стас выпрямился, отряхнул ладони и посмотрел вниз, на лагерь. Видно было, что думал он об этом всю ночь.

– Шалаши по одному на двоих строить не надо, – сказал он. – Это долго, и много материала уходит. Нужен один длинный двускатный навес на всех, вдоль склона, вон от того камня до ската. Стойки ставим в два ряда через каждые два метра, а сверху перекладины. Крышу из веток и ваших листьев, лопуха. Пол поднять над землёй хотя бы на ладонь, на жердях: от гальки ночью тянет холодом, и от неё к утру все кашляют.

– Сколько стоек?

– Если на восемнадцать человек, то шестнадцать стоек и восемь перекладин, – он посчитал, загибая пальцы. – Две уже стоят, вчера поставили, это начало. А ещё нужны жерди на пол и на скаты. Всего штук сорок длинных палок.

– Женя рубит, – сказал я.

– Слышу, – отозвался Женя из ямы. – Сорок. Хорошо, что я сегодня никуда больше не иду.

– И верёвка, – продолжал Стас. – Много верёвки. Без неё каждую перекладину только на сучок класть, а это до первого ветра.

– Верёвку крутит Кира, – сказал я. – К вечеру что-то будет.

Стас кивнул и показал ниже по ручью, за камни.

– Ещё одно. Где у вас все ходят в туалет?

Вопрос был по делу. Пока нас было трое, никто об этом не думал. Потом семеро, потом девять, и каждый сам находил кусты. Теперь восемнадцать, и через неделю в кусты вокруг лагеря будет страшно ступить.

– Где придётся, – признался я.

– Так нельзя, – сказал Стас. – Нужна одна яма, подальше, шагов за пятьдесят от воды и ниже по склону, чтобы в ручей не стекало. Воду берём только выше лагеря, а моемся и стираем ниже. Иначе через неделю у всех будет понос, и ваша Инна не справится.

Тут он был прав как строитель: он первым делом думал, куда потечёт вода.

– Делай, – сказал я. – Как считаешь нужным. Людей дам вечером, когда вернутся охотники.

Стас коротко кивнул, и я увидел, что ему стало легче. Жена у него пропала неделю назад, а тут была работа, где можно все посчитать.

– Есть, – сказал Женя.

Он стоял на коленях на краю ямы и смотрел вниз. Я подошёл ближе, насколько решился, и тоже посмотрел.

Все пять камней, каждый с кулак, лежали на дне в рыхлом песке. Они светились так же, как в тот день, когда их откопали Кимы: ровным светом, будто внутри у каждого горел фонарик.

– Ничего не пропало, – сказал Женя. – Я пересчитал, их пять.

– Значит, никто их не брал, – сказал Стас. – Просто закопали.

Просто закопали. Кто-то таскал землю перед самым закатом, чтобы спрятать то, что и так никуда не денется. Зачем?

Чтобы не было видно? Камни светятся, а ночью свет видно издалека. Может, кто-то не хотел, чтобы его заметили. Кто, если не мы? Зверь, которому мешает свет? Или, наоборот, свет кого-то приманивает, и от него закопали яму?

Или кто-то из лагеря решил, что камни опасны, и спрятал их, не спросив. Тогда он должен был рассказать. А никто не рассказал.

Я посмотрел через плечо. Иностранец стоял у ручья, далеко, с пучком травы в руке, и смотрел на нас. Когда я обернулся, он не отвёл глаз, но и ближе не подошёл.

Вчера он дольше всех стоял над этой ямой. Спросить его я не мог: общего языка у нас нет. Показать ему руками «это ты закопал?» можно, но понять, что он ответит, я не смогу.

Отложим.

– Обратно закапывать будем? – спросил Женя.

– Нет, – сказал я. – Пусть будет открыто, хотя бы видно, что с ними. Стас, обнеси яму кольями, чтобы никто не свалился, особенно дети. И скажи всем: камни не трогать.

– Сделаю. Колья у меня будут из Жениных палок.

– Мне уже страшно, сколько у меня заказов, – сказал Женя, выбираясь из ямы. – Сорок жердей и колья.

– Справишься, – сказал я. – Ты сам говорил, что научился рубить.

– Я говорил «кажется», – уточнил Женя.

Стас взял палку и вбил её в землю у края ямы первым колом. Я ушёл вниз, к площадке, где меня уже ждали Аня, Зоя и Сева.

Зубочистку я взял себе, Сева взял пустую канистру на всякий случай, и мы пошли по берегу направо от ручья.

Шли вдоль воды, где песок плотнее. Аня шагала впереди легко, босиком ей было не привыкать, и Зоя держалась за ней шаг в шаг. Сева пыхтел с канистрой, а я замыкал и прикидывал, на сколько меня хватит.

Хватало пока неплохо. За неделю это тело научилось ходить, хотя на подъёмах всё ещё сбивалось с дыхания и требовало передышки. Я ему передышки не давал. Пусть привыкает.

Минут через десять я догнал Аню. Разговор, отложенный вчера, лучше было начать там, где никто не слышит.

– Расскажи мне про Филиппа, – сказал я. – Вчера ты сказала «строгий», и всё.

Аня пошла чуть медленнее.

– А что рассказывать? Начальник как начальник, – она пожала плечами. – Ходил и проверял, а если где непорядок, писал докладную. На меня тоже писал, когда я завязала страховку на стенке не по инструкции. Мне потом капитан выговор сделал.

– Обиделась?

– Ещё бы, – Аня фыркнула. – Я эту страховку тысячу раз завязывала. Но узел и правда был не тот.

Она замолчала, и какое-то время мы просто шли. Потом она сказала, не поворачиваясь:

– Я его видела в ту ночь.

Я ничего не сказал, просто шёл рядом и ждал.

– Скалодром был на верхней палубе. Я его закрывала, когда сверкнуло. Потом удар, всё качнулось, и люди побежали вниз, к шлюпкам. Я тоже побежала, а на лестнице меня толкнули. Это был он, Филипп. Все бежали вниз, а он поднимался, против всех, через ступеньку. Наверх, к рубке.

– В той рубашке, в цветах?

– Да, – Аня кивнула. – Я ещё удивилась: он никогда не ходил по кораблю не в форме. А тут в пляжной рубашке и бегом. Он меня даже не заметил. Оттолкнул и побежал дальше.

– А потом?

– Потом не знаю, – сказала Аня. – Я спустилась к шлюпкам. А потом второй удар, и я уже в воде.

Она смотрела вперёд, на берег, и в мою сторону не поворачивалась. Говорила она ровно, но мне показалось, что это не всё и что-то она оставила при себе. Не уверена в том, что видела? Или не хочет мне говорить? А может, мне просто показалось.

Филипп, значит, побежал в рубку. Зачем? Он не на вахте, в отпускной рубашке. Это его работа, когда на корабле беда, бежать туда, где решают? Или он знал что-то, чего не знали другие, и бежал проверить? А может, просто испугался, и ноги понесли не туда.

И почему, очнувшись, он посмотрел на меня и сказал, что я всех угробил?

Я сложил эти «почему» в одну кучу с остальными вопросами про лайнер. Куча за неделю набралась приличная.

– Спасибо, – сказал я Ане.

– За что? – она удивилась.

– За то, что рассказала.

Она пожала плечами и ушла вперёд, к Зое.

К стволу, под которым мы с Филиппом спали первые ночи, мы вышли за полчаса. Дальше начиналась полоса, куда прибивало всё с лайнера. Я надеялся, что со вчерашнего утра море принесло что-нибудь новое.

Море принесло.

На песке у самой воды обломков лежало больше, чем в прошлый раз. Доски и пластик я пропустил, их у нас хватало, а вот спутанный ком верёвок с поплавками меня обрадовал. Чуть дальше на мели болтался белый пластиковый стул без ножки. Его я брать не стал: на трёх ножках долго не просидишь.

– Разбираем, – сказал я. – Всё, что можно связать, нести или поставить на огонь, откладываем. Остальное оставляем.

Сева бросил канистру и полез в ком верёвок. Зоя пошла вдоль воды, внимательно глядя под ноги.

Верёвки оказались толстыми обрывками снастей разной длины, и на некоторых были узлы, которые морем затянуло насмерть. Распутывать их здесь не было времени. Сева скрутил весь ком как есть и закинул на плечо.

– Тяжёлая, – пожаловался он. – Мокрая. Вы не думайте, я донесу, я просто говорю. Она ещё и пахнет, в общем, рыбой, что ли. Донесу, вот.

– Высохнет, будет легче, – сказал я. – А узлы распутаешь вечером. Тебе понравится, это успокаивает.

Сева посмотрел на меня так, будто не понял, шучу я или нет. Я и сам не был уверен.

Под досками нашлись широкие ремни с пластиковыми пряжками. Похоже, ими крепили на палубе лежаки или ящики, чтобы не ездили в качку. Ремней было четыре, и каждый длиной в два моих роста, так что стянуть ими можно было что угодно. Я отдал их Зое.

А потом я увидел колпак.

Он торчал из песка у самого края воды, и металл у него потускнел от соли. Я выковырял его и отряхнул. Это был колпак от палубного фонаря, глубиной с хорошую миску для салата. Стекло из него выбило, а металл остался целый, без дыр, только с одного бока помятый. По краю шли ушки, через которые его, наверное, прикручивали к столбу.

Я перевернул его и посмотрел внутрь. Литра два воды в него войдёт. Если поставить его на три камня над углями, морская вода выкипит, а на дне останется соль. Немного, но если варить весь день, наберётся.

Колпак, если подумать, тоже посуда, просто раньше в нём горел фонарь.

– Сева, – позвал я. – Это понесёшь ты. Не урони, это теперь наша вторая кастрюля.

Сева взял колпак обеими руками, как будто ему вручили что-то хрупкое.

– Андрей! – крикнула Зоя от воды.

Я поморщился: голос у неё был звонкий, а лес недалеко отсюда. Но кричала она не от страха, и лес промолчал.

Она стояла по щиколотку в воде и держала что-то в руке. Когда я подошёл, она протянула мне мокрую сумку.

Это была женская сумка из соломки на деревянных ручках, и одна ручка треснула. С такой ходят на пляж, чтобы положить полотенце и крем. Внутри лежал мокрый платок в цветочек и очки в жёстком футляре.

– В водорослях застряла, – сказала Зоя. – Похоже она чья-то.