Текст книги "Гроза над Элладой (СИ)"
Автор книги: Александр Колосов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 21 страниц)
Они так самозабвенно маршировали, старательно равняя ряды, что Кул не выдержал, скорчил презрительную гримасу:
– Ну, надо же! Такая рвань, а строят из себя гоплитов!
Но сыновья Тенция Норита были не так воспитаны, чтобы дать в обиду своих сограждан.
– Грудь у них защищена верёвочным панцирем или просто тканью хитона, это правда, – сурово ответил Гифон нахальному юнцу. – Но тем смелее сердца, прикрытые этими хитонами. Я счастлив, что принадлежу к племени, в котором живёт столько храбрецов!
– А я горжусь тем, что дружу с человеком, который на войну выходит в охотничьем панцире, – сострил Кан, дружески подталкивая Кула в бок. – Куда ни посмотри, кругом одни герои, за свой щит просто стыдно становится… Гифон, не будь занудой.
– И не трогай маленьких, – Торит играючи перехватил руку Гифона, занесённую для отвешивания подзатыльника шибко умному Кану.
– Спаси тебя боги, братец Торит, – улыбнулся спасённый, не двигаясь с места, – но я вообще-то в шлеме…
Десяток Фидия дружно похихикал, напряжение отступило, Кан счастливо улыбался, ему польстило то, что старшие братья приняли его помощь. Кул рассказал анекдот и был прощён.
Стоять пришлось долго. Сначала вслед за обозом, обгоняя его, промчалась на рысях трёхтысячная конница. Потом прошла двухтысячная царская гвардия. И только за ней двинулась самая уважаемая из ополчения тысяча Тенция. Наступила самая тяжёлая часть войны – манёвры.
Впрочем, опытный Якхикс дал ополчению шанс постепенно втянуться в бесконечные марши военной тропы – первый переход составил всего около сорока стадий – чуть больше семи километров. Войско преодолело их за два часа, воины устали совсем немного. На привале разрешили сварить горячую пищу. Фидий направил к Априксу за дровами и продовольствием Торита с Гифоном и Кулом, Леона назначил поваром, а Кану сообщил, что ввиду его младшего возраста, он отвечает за обеспечение десятка водой.
– Эй, ты куда?! – услышал Кан, двинувшись к ручейку с амфорой наперевес.
– Сам же велел воды принести, – удивился он, пожимая плечами.
– А где твой меч? А где твой панцирь? – ехидно полюбопытствовал десятник. – Ты на войне, малыш. И без меча и панциря отныне ты от костра – ни шагу!
– А ты опасаешься, что кому-нибудь придёт в голову отнять амфору у сына Тенция Норита и брата грозного десятника Фидия? – сострил Кан в ответ.
– Налети внезапно атлантская конница, малыш, она о твоей родовой принадлежности спрашивать не станет, – любезно пояснил десятник и тут же гаркнул, как положено строевому командиру. – Отставить препирательства! Выполнять приказ!
– Есть! – дисциплинированно отозвался Кан и, вздохнув, влез в тяжкие объятия своего панциря, застегнул на талии боевой пояс с мечом и кинжалом. Война стала нравиться ему гораздо меньше.
Вернулся он не один – к разгорающемуся костру вместе с ним пришли двое парней в грубых хитонах с рукавами, в штанах, заправленных в короткие кожаные сапожки. В качестве доспехов им служили толстые кожаные панцири, укреплённые металлическими пластинами на груди и животе, и кожаные шлемы конической формы. Тот, который был постарше, выглядел не хуже Фидия – такой же высокий, плотный и широкоплечий. Кроме щита и копья у него на плече висела кифара, издали похожая на короткий лук.
Младший незнакомец смотрелся не столь внушительно. Был он высок, строен и красив, как Кул, но в глазах его гуляли дерзкие огоньки опытного воина. Копья у него не было, зато был лук из рогов горной антилопы и колчан, туго набитый стрелами.
– Познакомьтесь, ребята, это фракийцы! – представил незнакомцев Кан. – Их племена присоединились к нам, ими командует вождь Эллиот. Орфей и Эвридик отправились на войну вопреки воле родителей, они долго шли за своими соотечественниками по пятам, прячась от них. Но тут вынуждены были открыться, чтоб не нарваться на дротики дозоров. Эллиот родственник Орфея, и он разрешил им воевать в наших рядах. Отец в принципе согласился, но предоставил право окончательно решать дядюшке Априксу. А сотник сказал, что решать должен ты.
– Нам бойцы не помешают, – согласился Фидий. – Но именно бойцы, а не певцы.
Он вынул из ножен свой любимый меч, верно служивший ему в пограничных схватках, и кивнул тому, который постарше:
– Покажи, что умеешь!
Фракиец ловко избавился от лишнего груза и обнажил искривлённый на конце клинок. Двигался он уверенно и экономно, меч из бурой бронзы гудел в крепкой руке, точно шмель на лету. Он легко отразил первый натиск Фидия, сразу кинувшегося в атаку, и сам не остался в долгу. Поединок затянулся – фракиец оказался крепким орешком, прекрасно знакомым с приёмами фехтования на мечах.
Но Фидий был сильней и опытней, его обучал сам Тенций Норит. В тот момент, когда фракиец, отразив выпад противника, вскинул над головой меч, десятник выронил свой, крутанулся на месте и бросил соперника через плечо, зафиксировав его горло коленом.
Младший фракиец, с опаской наблюдавший за поединком, невольно вскрикнул и кинулся на помощь другу, но был перехвачен Леоном. Фидий поднялся на ноги и помог подняться сопернику.
– Если твой товарищ дерётся хотя бы вполовину твоего, можете оставаться, – сказал он.
– Эвридик не очень хорош в рукопашном бою, – ответил побеждённый, отдуваясь после падения, – но он за пятьдесят шагов попадает в глаз белке в четырёх случаях из пяти. Кстати, меня зовут Орфеем.
– Годится! – согласился десятник. – Кул, сгоняй к Априксу, пусть выдаст ещё два хлебца нашему десятку.
Кан первым поздравил новых членов десятка, обняв их по очереди – фракийцы ему понравились сразу. Тем более что Эвридик явно был слабей остальных, а значит, являлся ровней ему самому. Они были одного роста, оба имели покатые плечи, но у Кана они были значительно шире. Длинные волнистые волосы у Кана были каштанового цвета, у Эвридика – светло-русого. Глаза у обоих карие. Только у Эвридика лицо было чистое от морщин, а у Кана из-за привычки насмешливо щуриться появились тени будущих морщинок в уголках глаз.
– Тебе сколько лет? – спросил Кан.
– Пятнадцать, – сказал Эвридик, снимая перевязь с колчаном. – А что?
– А то, что есть с тобой будем из одного котелка, – радостно сообщил Кан. – У нас так положено, чтобы младшие питались отдельно от других, – скосил глаза на Кула, вернувшегося из обоза сотни, и ехидно добавил. – Это чтобы кое-кто не обделял самых меньших.
– Тебя обделишь! – фыркнул Кул. – Самому бы голодом не остаться. Ты, Эвридик, будь с этим балаболом осторожней – он жуёт ещё быстрей, чем тараторит. Я б на твоём месте ему правую руку перед едой к туловищу приматывал.
– Вот и я про то же, – подхватил Кан. – Он всегда другим перед едой руки вяжет! Я так рад, что вы будете служить в нашем десятке.
Пока молодёжь болтала и знакомилась, поспела ячневая жидкая каша, сдобренная копчёной свининой. Разбившись по парам, согласно возрасту, воины десятка разделили кулеш на четыре котелка, выщипали мякиш из половинки хлебца и стали черпать полученными «ложками», запивая основательно разведённым вином. Однокашником Эвридик и вправду оказался удивительно удобным – ел он медленно, после каждого засовывания «ложки» в рот, старательно облизывался, а когда справедливый Кан оставил часть кулеша на дне котелка, фракиец отказался доедать, а разрешил это сделать напарнику.
– Если бы Леон умел готовить, хоть чуточку, – вытирая котелок кусочком хлеба, блаженно улыбнулся Кан, – я бы сказал, что на войне жить можно. Можешь быть уверен, дружище Эвридик, пока Кул жив, я тебе погибнуть не дам! Рассчитывай на меня безоглядно. А ты, Орфей, если хочешь тоже оказаться под моей надёжной защитой, спой что-нибудь весёлое.
Орфей не заставил себя упрашивать, взял кифару и ударил по струнам. Дерзкая песенка про фавна, хромавшего на обе ноги, и поэтому вынужденного сексуально обслуживать не быстроногих нимф, а возмущенно блеющих овец, привела десяток и его соседей по сотне в самое весёлое расположение духа. Приказ о возобновлении марша сотня Априкса встретила спокойно, перебрасываясь шуточками сомнительного содержания.
На сей раз идти пришлось дольше, дорога вела на подъём. На десятом километре шутки закончились, началось ворчание, к пятнадцатому километру сменившееся сдержанной руганью.
На ночлег остановились в большой Элевсинской долине, на лугу, примыкающем к крупному полноводному ручью. Кан уже привычно сбегал за водой, прихватив для компании обоих фракийцев.
К костру, возле которого ужинал десяток Фидия Норита, прибрёл смертельно уставший Мар и к десятнику, сосредоточенно жующему кусок сыра, обратился с такими словами:
– Стратег Ритатуй Брети приглашает к себе Канонеса Норита, гоплита десятка Фидия, сотни Априкса, тысячи Тенция Норита.
– А что ему от меня надо? – поинтересовался Кан, который набил свой желудок едва наполовину.
Мар аристократически вскинул подбородок и, сверху вниз глядя на своих недобрых знакомцев, медленно процедил сквозь зубы:
– Ну и порядочки у вас тут! А ещё гоплитами назвались!
– Кто-то у меня сейчас второй фингал схлопочет, – проворчал Леон, а Фидий язвительно напомнил:
– Мы вообще-то в число щитоносцев не входим и стратегу Ритатую не подчиняемся.
Следующая фраза нахального потомка знаменитого полководца язвительностью легко могла поспорить со свободомыслием молодого десятника:
– Стратег Ритатуй Брети Канонеса Норита приглашает, а приказывает ему сотник Априкс. Этеры Брети службу знают в отличие от некоторых…
– Кан, подъём! – скрипнув зубами от унижения, распорядился Фидий.
– Да я ведь не отказываюсь, – недоуменно ответил Кан. – Сейчас доем и приду. Подождать нельзя, что ли?!
– Встать, тебе сказано, и марш к Ритатую! – гаркнул десятник. – А за разговорчики пойдёшь в ночной дозор! Сегодня же!
– Я же не знал… – заикнулся наказанный.
– И завтра тоже! – зарычал Фидий. – Марш!
Тяжело вздохнув, Кан заново облачился в осточертевшие к вечеру доспехи, привесил к поясу меч и кинжал…
– Щит-то хотя бы оставить можно? – полюбопытствовал он, застёгивая под подбородком ремень шлема.
– Если считаешь себя башем или джитом, к примеру, то конечно оставь, – хмуро разрешил Фидий, став в эту минуту удивительно похожим на отца. – А если полагаешь себя гоплитом, то будь любезен соответствовать форме одежды.
Кан обречённо накинул лямку щита на плечо и, приняв из рук Эвридика своё длинное копьё, зашагал следом за гонцом, едва перебиравшим ногами.
– Твоему отцу, похоже, заняться нечем, – буркнул ему в спину и замолчал.
Они прошли лагерь тяжёлой пехоты, миновали луг, отделяющий его от обоза…
Как выяснилось, Ритатую было чем заниматься – на собственные средства он скомплектовал ещё полутысячу щитоносцев и показывал им, как обращаться с тяжёлой сариссой гоплита:
– Смотрим внимательно! – командовал он новобранцам, выстроившимся перед ним в четыре ряда. – Это делается так, – и длинное копьё в его худых руках завертелось колесом, выполняя стремительные выпады, удары древком и тычки шипом, торчащим с другой стороны от наконечника. – А теперь проделаем это вместе, медленно и раздельно. И-и р-р-раз, и-и два, и-и тр-р-ри!
Погоняв новичков с полчаса и вымотав их до предела, стратег вошёл в шатёр и принял от Сарама кубок с очередной порцией своего любимого напитка, развалился в кресле и перевёл взор на вставших перед ним мальчиков.
– Ты звал меня, дядюшка Ритатуй? – спросил Кан, присаживаясь на скамейку, стоящую напротив кресла.
– Мариарх, ты кого ко мне привёл?! – обратился к сыну стратег, напрочь игнорируя Кана. – Кого тебе было велено привести?
– Канонеса Норита, стратег! – отрапортовал Мар, вытягиваясь в струнку. – Канонеса Норита, гоплита десятка Фидия, сотни Априкса, тысячи Тенция Норита.
– И ты хочешь меня уверить, что вот это вот и есть гоплит? Что это Норит?!
Мар подошёл поближе, внимательно осмотрел Кана и повернулся к отцу:
– На первый взгляд он выглядит, как гоплит…
– Выглядеть и быть – понятия разные, – отрезал Ритатуй. – Проваливайте отсюда, и чтоб через минуту мне представили гоплита Канонеса Норита.
До Кана наконец-то дошло, что от него требуется. Вскочив со скамьи, он вздел на руку щит, стукнул древком копья в землю и гаркнул в полный голос:
– Стратег, Канонес Норит, гоплит десятка Фидия, сотни Априкса, тысячи Тенция Норита прибыл по твоему приглашению!
– Вот теперь я узнаю младшего сына моего доброго друга Тенция! – воскликнул Ритатуй, хлопнув в ладоши. – Присаживайся, малыш, будь, как дома. Мар, марш из шатра, расставь охранников в дюжине шагов от стен и проследи, чтобы они не подходили близко, нам надо побеседовать наедине.
Он проводил сына мутным взглядом и повернулся к Кану:
– Доспехи, целый день таскать тяжело? – спросил участливо.
– Тяжеловато, – согласился Кан, и чуть не свалился со скамейки, услышав:
– За что Мару лицо набили?
– Кому? – переспросил он, чтобы выиграть время и придти в себя.
– Мару.
– Кто?
– Леон.
– Первый раз от тебя слышу, стратег.
– От меня – в первый, – подтвердил Ритатуй, в упор глядя на юного ловчилу. – А разве ты сам об этом не говорил?
– Кому?
– Кулиону – своему дружку и сынишке Изолия.
– Когда это?
– Сегодня утром.
– Где? – почти чистосердечно изумился Кан.
– На площади перед храмом.
– Ничего там такого я не говорил, стратег! – уже полностью чистосердечно воскликнул младший из братьев Норитов, поскольку на площади об этом инциденте рассказывал Леон.
– А кто говорил? – не отступал Ритатуй, пронзая юношу абсолютно чистым пристальным взором.
– Мне-то откуда знать, стратег? – с лицом невинного агнца отпёрся Кан. – Я, конечно, был на площади с Леоном и Кулом, но что-то не припомню, чтобы об этом был разговор. Мы больше о войне болтали.
– Может у тебя память слабая? – зловеще осведомился начальник обоза. – Может, дюжина-другая розг её освежат и усилят?
– Я воин армии великого города Афины, – улыбнувшись, напомнил о своих правах очень грамотный сын великого Тенция Норита. – Я гоплит десятка Фидия, сотни Априкса, тысячи Тенция. Меня всем желающим сечь нельзя – только по приговору суда сотников нашей тысячи…
– Это хорошо, что ты, наконец, уяснил, кто ты такой, – съехидничал Брети. – Но ты забыл о том, что твой тысячник – один из моих друзей и твой отец; так что выдеру я тебя, не как воина, а как сынишку моего друга. Он не будет против, я знаю! Эй, Сарам, розги подай! А ты, Канонес, чего расселся? Разоблачайся!
Тяжко вздохнув, Кан поднялся и стал расстёгивать пластинчатый воинский пояс.
– Жалеешь, что не сознался сразу? – посочувствовал Ритатуй. – Так ещё не поздно – сознавайся.
– Жалко безвинно розгам подвергаться, – отозвался стойкий сын сурового Тенция Норита. – Ну, да за правду пострадать не стыдно, потерплю, не впервой…
Ритатуй с изумлением и некоторым уважением покачал головой:
– Ну, ты и упрямец! – проговорил он и рассмеялся. – Весь в отца! Не трусь, малыш, никто тебя сечь не будет – пошутил я! Просто я запретил Мариарху ухаживать за вашей сестрой, а тут слышу от вашей троицы, что он нарушил мой приказ. Наказать бы, да доказательств нет. Думал, ты мне их представишь, а ты упёрся. Мар! Эй, Мар!
Полог шатра откинулся, и внутрь вошёл младший Брети.
– Ступай, малыш! – сказал Ритатуй и о чём-то заговорил с Мариархом и Сарамом.
Вынужденный притворяться Кан вдруг ощутил общее между своим поведением и поведением Ритатуя. «Да он же тоже притворяется!» – подумал он и, проходя мимо амфоры, из которой стратегу подливали в кубок, слегка наклонился, сделав вид, будто споткнулся, и глубоко втянул воздух носом. Так и есть – в ней была чистейшая родниковая вода.
Когда он отошёл от шатра на достаточное расстояние, Мар сказал озабоченно:
– Отец, он заметил.
– Я тоже заметил, – рассмеялся стратег. – Хитрый, упорный, внимательный, что хорошо владеет оружием, сомневаться не приходится – его учил отец. Завтра я проверю его на голую силу. И если он так же силён, как изворотлив, я возьму его к себе. А ты, шалопай, если не прекратишь к Висе таскаться, я тебя выпорю. Да так выпорю, что подзатыльники Леона тебе детской шалостью покажутся. Не пара она тебе. Ты эвпатрид, она – ремесленница; стратеги не должны жениться на дочерях своих подчинённых.
– Зачем тебя Ритатуй вызывал? – спросил Фидий, когда младший брат уселся возле костра и с благодарностью принял из рук Эвридика чашу с подогретым вином, заправленным тёртым сыром и мёдом.
Хлебец к напитку Кан взял сам, сделал большой глоток и ответил, пожав плечами:
– Допытывался, за что Леон Мару уши надрал. Я не выдал. Он меня за это похвалил. Ничего не понимаю, знаю только одно – Ритатуй прикидывается пьющим, а сам пьёт только воду, – он прикончил напиток и сказал Эвридику. – Пусть Арес сохранит тебе жизнь за твою доброту, дружище!
Десяток пустился в обсуждение странного поведения стратега, а Кан разлёгся на траве, подстелив толстый походный плащ и блаженно вытянув гудящие с непривычки ноги. Когда стало темнеть, Фидий поднял его и вместе с братом отправился в тысячу Адаманта, которая сегодня и завтра несла охранные функции в лагере тяжёлой пехоты. Там их встретил восторженный крик младшего из сыновей Адаманта – Алама:
– Кан, ты тоже напортачил?! Вот это здорово! Давай вместе караулить.
Алам был старше Кана всего на несколько месяцев, они частенько вместе забавлялись в гимнасии и после занятий; парень он был неунывающий и задиристый. Неоспоримый авторитет Леона в кулачных делах смирял Алама в присутствии младших Норитов – после пары взбучек, полученных им от любимого сына Тенция, он сделался их приятелем.
Поскольку юнцы не обладали достаточным опытом в караульной службе, их поставили в первую стражу – с наступления темноты до полуночи. Сторожить стан гоплитов им доверили, естественно, со стороны обоза, то есть, с тыльной стороны. Приятелям было о чём поболтать – общих тем у них хватало с избытком, так что время пролетело незаметно. Уговорившись встретиться и завтра, Кан попрощался с Аламом и вернулся к родному костру.
Расстилая плащ, он с завистью покосился на фракийцев – они улеглись на один из двух своих плащей, а вторым накрылись. «Умеют же люди устраиваться! – подумал Кан. – И тепло, и мягко»… – но, едва коснувшись расстеленного плаща головой, он выключился, словно упал во тьму.
А вот выспаться ему не дали – сигнал подъёма, разумеется, он не услышал, поэтому был безжалостно растолкан десятником.
Пробуждение удовольствия ему не доставило – тело буквально стонало от сна в походных условиях. «Будем надеяться, что это ненадолго, что война скоро закончится!» – помечтал он, разминая затёкшие мышцы. Если б он мог, хоть на миг представить себе насколько затянется этот поход, он, скорей всего, бросился бы на острие меча.
Завтрак готовил Эвридик, и у него это получилось гораздо лучше, чем у Леона, о чём Кан не постеснялся сообщить во всеуслышание:
– А Леона я предлагаю отдать под суд за порчу доброкачественных продуктов! – так завершил он свою тираду и запил её чашей вина, разведённого в соотношении один к шести.
– Может, ты и щит Эвридика готов в походе носить, если он всегда будет еду готовить? – подначил десятник младшенького, но Кан мастерски выкрутился, напомнив, что вкусно питаться будет весь десяток, поэтому щит должны носить все по очереди. А Леон в два раза чаще, если не хочет угодить под суд.
– Добрый ты… – хмыкнул Фидий.
– А уж благодарный-то, благодарный! – поддержал десятника Гифон. – Эвридик, ты тщательней к готовке относись, а то раз сплохуешь – наш младшенький и тебя под суд наладит.
– Для меня общее благо – превыше личного! – улыбнулся Кан. – Ведь я воин великого града Афины.
В этот день объединённая армия афинян и фракийцев достигла мегарской границы, отшагав около тридцати километров. Перерыв в этом стремительном марше был сделан всего один, чтобы воины смогли перекусить и переобуться. Все вымотались страшно. Исключение составляли нечеловечески выносливый Леон и распираемый внутренней силой Кан; их друга Кула поддерживало в пути только одно – дозволение прохаживаться по умственным способностям Якхикса. Детальное обсуждение старческого маразма командующего пехотой настолько увлекло Изолида, что он сумел преодолеть без стонов довольно затяжной подъём. Старшие члены десятка, жалея младших, попытались взять у них хотя бы узелки с продуктами, но друзья на корню пресекли эти оскорбительные для воинов потуги.
– Влезай в колесницу, надо поговорить, – приказал Мару его строгий папаша.
Мар не стал отказываться, охотно вскарабкался в повозку, скинул щит и прислонил к поручням тяжёлую сариссу. Он был так измотан, что возница Сарам протянул ему чистую тряпицу, чтоб утереть пот, и флягу с чистой ключевой водой.
– Ответь мне, Мариарх, правильно ли поступает Якхикс, устроив армии такую гонку?
– Я простой воин, и мне не положено обсуждать действия великого полководца афинской армии, – улыбнувшись, ответил Мар и присосался к горлышку фляги.
– А ты знаешь, Сарам, почему этот нахал расхрабрился на остроты?! – прокомментировал ответ сына опытный притворщик Ритатуй Брети. – Он просто надеется подольше проехаться на колеснице, а не мерить землю своими ногами.
– Твоему сыну, господин, нет ещё и пятнадцати, – напомнил мягкосердечный Сарам, выполняющий в доме Ритатуя роль матери для Мара, которого любящий папаша панически боялся распустить. – Ему тяжело нести трудности военного похода наравне с более старшими.
– Зато он будет знать, каково приходится гоплитам на марше, и не будет гонять воинов без крайней на то необходимости.
– Ты хочешь сказать, что стратег Якхикс напрасно изнуряет войско? – уточнил Мар. – Но ведь на совете у царя Эгея было принято решение опередить остальных союзников и на этом основании требовать старшинства в союзной армии. Иначе говоря, Якхикс просто выполняет решение совета, в котором ты принимал участие тоже.
Ритатуй досадливо покрутил головой и отнял у сына фляжку:
– Меньше пей, побольше думай, – попенял он ему и сделал из фляги большой глоток. – Ближайшая армия – это фиванцы, они вышли в одно время с нами, а идти им на четыреста стадий дальше. Мы бы спокойно дошли и завтра, и послезавтра. Я, по крайней мере, посоветовал Эгею отправить вперёд конницу, чтобы бивуак для пехоты обустроили, костры сложили. Воинов надо холить, тогда они за тебя драться станут, как за отца родного.
– А нельзя ли эту мудрость и ко мне применить? – полюбопытствовал Мар.
– Ты и так в меру сил драться будешь, ты ведь Брети. Или нет? – спросил Ритатуй с ехидцей.
– Конечно, Брети, стратег! – съязвил мальчик в ответ. – Конечно, буду.
– Вот и марш с колесницы, умник, – подытожил дискуссию стратег обозного войска.
Прибыв на место стоянки, Кан предупредительно схватил амфору и убежал за водой. Едва его фигура скрылась за скоплением воинов, Гифон окликнул десятника:
– Фидий, – сказал он твёрдо, – ты сегодня младшенького в дозор не пошлёшь. Если ты забыл, что ему нет и семнадцати, то мы об этом помним, и нам его жалко. Две ночи в дозоре подряд – это слишком. Сегодня он ляжет спать вместе со всеми.
Фидий обвёл глазами лица воинов своего десятка и наткнулся на хмурый взор Торита:
– Это наше общее решение, – сказал Торит. – И тебе лучше прислушаться к нему.
Голос Фидия прозвучал в ответ мягко и доверительно:
– Я обращаюсь к вам не как к родственникам и друзьям, гоплиты. Я обращаюсь к воинам союзной армии, которая вышла против самого страшного врага, какого себе только можно представить. Десяток Норитов в сотне Априкса всегда был лучшим, но сегодня в нём нет, ни отца, ни Изолия, ни дядюшки Адаманта. Нам досталась нелёгкая доля поддерживать славу великих воинов, составлявших костяк отряда. Скажите мне, воины, мы соответствуем своим предшественникам? Мы смеем называться гоплитами сотни Априкса? Чахлый Мар, сынишка вечно пьяного Ритатуя нахально смеётся нам в лицо. Почему? Ответьте мне, почему?
– Потому, что он эвпатрид и сын стратега, – подал голос Кул. – Он – эвпатрид, а мы дети ремесленников.
– Вовсе не поэтому, – горько сказал Фидий. – А потому, что он худой и чахлый, но – воин. Он – воин, а мы – могучие и заносчивые, не воины, а шантрапа. Мне стыдно за нас, гоплиты союзного войска, – он помолчал с минуту, глядя себе под ноги, потом упёрся взглядом в лицо Гифона. – Думаете, мне не жалко младшенького? Жалко! Но он пойдёт в дозор и сегодня. Десятник – а я ваш десятник – назначил ему наказание за разгильдяйство и длинный язык. Вы, как хотите, воины, но отменять свой приказ я не буду. Командир десятка Норитов свои приказы не должен отменять. Любой другой может, а он – нет!
Десяток молчал, молодые воины отворачивали взоры под взглядом командира. Сказать в ответ было нечего – они Нориты, с них спрос особый, это понимал каждый. Даже те, кто не имел чести принадлежать к роду Норитов.
Прибежавшему Кану Эвридик тихонько поведал о сражении за него и его провальном результате. И пообещал оставить для него кубок вина с сыром и мёдом – любимый напиток ахейцев. Кул предложил подточить острие сариссы. Леон помог стянуть панцирь. А Торит сочувственно похлопал младшего по плечу.
– Априкс сказал, что завтра войско останется на этой стоянке, – между прочим, сообщил Фидий, и, обернувшись к Кану, добавил. – Завтра отоспишься.
В расчёте на завтрашний отдых Кан слегка воспрянул духом и бодро принялся за ужин. Но ужин был прерван самым пренеприятным образом – появлением шатающегося от усталости Мариарха Брети.
– Стратег Ритатуй Брети приглашает к себе Канонеса Норита, гоплита десятка Фидия, сотни Априкса, тысячи Тенция Норита, – прохрипел он и навалился на древко копья, упёртого в землю.
Кан опустил взгляд в котелок с горячей похлёбкой, поиграл желваками на скулах, медленно поднялся и обречённо нырнул в мешок панциря, предупредительно поднятого Орфеем. Воины десятка помогли младшему Нориту облачиться в доспехи и вооружиться.
– Что нужно на этот раз? – полюбопытствовал Кан, когда костёр десятка скрылся за спинами тысячи Тенция.
– Не знаю, – ответил Мар. – Меня в известность не ставят – я посыльный, а не стратег.
– Хотелось бы верить, – Кан закинул копьё на плечо и принялся насвистывать одну из песенок Орфея, безбожно фальшивя при этом.
Ритатуя они обнаружили в компании нескольких старых крестьян, распивающих вино стратега и оживлённо беседующих с хозяином.
– А-а, здравствуй, здравствуй, малыш! – воскликнул он в ответ на приветствие Кана. – Присаживайся. Небось, удивляешься, зачем мне понадобился? Сейчас всё узнаешь. Мы тут поспорили с этими уважаемыми людьми, которые добровольно привезли продовольствие для нашего войска, вот о чём. Разговор зашёл о том, кто лучше годится для военной деятельности – потомки хорошей семьи, или любой человек, имеющий достаточно силы и выносливости, чтобы носить доспех.
– Если его обучить надлежащим образом! – уточнил кряжистый крупный старик, назидательно выставив указательный палец, толстый и мозолистый, похожий на отросток дубового корня.
– Как видишь, староста Пелагий исповедует второй взгляд на вещи. А я утверждаю обратное, – Ритатуй скрестил с пальцем крестьянина свой палец – худой, длинный и чистый, но к некоторому удивлению Кана, такой же мозолистый. – Для того чтобы разрешить наш спор, я и вызвал тебя. Ты потомок доброго рода, известного всей Аттике, твои предки – великолепные воины. Против тебя я выставляю очень серьёзного противника. Его зовут Медисом, он известный силач и борец; кулаком он сбивает с ног двухлетнего быка, при необходимости может перенести его на сотню шагов. Но он из обычной, ничем не примечательной семьи. И я не сомневаюсь, что ты одолеешь его. Медис! Эй, Медис!
«Ой, мама родная!», – подумал Кан, увидав, с кем ему придётся сражаться. Ростом Медис был не больно-то высок, пожалуй, что пониже Кана. При этом обладал он широченными плечами, чрезмерными для его роста, мускулистыми ручищами толщиной с ногу Мариарха Брети и телом с рельефной мускулатурой. На плечи была насажена круглая голова с толстыми носом и губами и угольно-чёрными глазами, обрамлённая вьющимися, чёрными, как смоль, волосами. Бороду Медис брил, усы чёрной скобкой опускались до углов губ.
– Вы проведёте три борцовских схватки, – пояснил Ритатуй. – Победителем считается тот, кто дважды уронит соперника на спину.
– Стратег, – нерешительно произнёс Кан, – я никогда не был хорошим борцом, тебе бы следовало вызвать Леона.
– Экий ты ловкий! – восхитился стратег. – Конечно, Леон наверняка одержал бы победу, но это расходится с условиями спора. Леон – уникум, он кого хошь завалит. А ты – обычный представитель достойного рода; характерный пример, если хочешь знать. Эксперимент должен быть проведён без подвоха, иначе это не эксперимент, а мухлёжь, и ничего больше.
Бороться Кану с каждой секундой хотелось всё меньше и меньше…
– Я очень устал, стратег, – сказал он уныло. – Я голоден и вечером отстоял смену в карауле. Может, отложим решение вашего вопроса до завтра?
Ритатуй отхлебнул из чаши, которую держал в правой руке, осторожно поставил её на стол, откинулся на спинку кресла и с полным изумлением вытаращился на Кана.
– Да ты просто струсил, малыш! – протянул он с неприкрытой издёвкой. – Впервые вижу струсившего Норита. Да ты вообще-то Норит ли?
И гордая кровь рода Норитов в очередной раз ударила в голову её младшего представителя.
– Это кто тут струсил?! Кто трусит, ты говоришь?! – прорычал он, судорожным движением расстегнув боевой пояс и бросив его на стол. – Среди Норитов трусов не водится!
Старцы переглянулись с превеликим почтением – медные крючки пояса юноша в запале не расстегнул, а разогнул. Оставшись в одной набедренной повязке, Кан вышел на свободное место и рявкнул на Медиса, точно котёнок леопарда:
– Ну, ты, чудище, долго тебя ждать?!
Медис аккуратно свернул хитон и передал его одному из крестьян, повернулся к сопернику и схватил его руки чуть выше локтей, сжал изо всех сил. У Кана возникло чувство, будто в его мышцы вонзаются бронзовые клещи, и он толкнул противника ладонями в грудь так, что Медиса швырнуло наземь.
Вскочив на ноги, силач с неожиданной стремительностью прыгнул на Кана, но тот автоматически применил свой любимый бросок через бедро, вторично свалив соперника наземь. Медис не был бы лучшим борцом энейской филы, если бы его могли смутить или обессилить два падения. Он стал осторожней, и после нескольких обманных движений ему удалось обхватить торс Кана. Попытку бросить его через грудь меньшой сын Тенция пресёк тем, что присел, понизив центр тяжести на две ладони. Он в свою очередь сцепил руки поверх рук Медиса и стал сводить его локти. Медис сопротивлялся, но чудовищный нажим свёл на нет все его попытки освободиться, в тот миг, когда локти противника сошлись, Кан присел ещё ниже и, подсекая правым бедром ноги Медиса, левой ногой оттолкнулся вверх и, прогнувшись, бросил его через грудь. А сам обрушился сверху на тело упавшего.
