Текст книги "Побег из Рая"
Автор книги: Александр Шатравка
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 26 страниц)
25
ЛЕФОРТОВО
В Москве всё повторилось. Сначала заехали в Краснопресненскую тюрьму, разгрузили зеков, затем поехали в Лефортово.
Дежурный майор принимал нас в Лефортово, задавая привычные вопросы: статья, фамилия, после чего передал меня прапорщику.
– Ты кружками в нас кидаться не будешь? – а то у нас карцер тоже есть, – спросил он и улыбнулся.
– Нет! Не бойтесь! – ответил я, отметив, что в этой тюрьме не столь строгие сотрудники.
– Как это вам удалось границу перейти? Попадись вы мне там, я б вас всех перестрелял.
Прапорщик успел ознакомиться с нашим делом, он, как и мой отец, считал, что граница – на замке.
– А там такие, как вы и охраняют границу. Только им даже патроны не дают, – пытался я слегка поддеть его самолюбие, пока мы шли по лабиринтам тюремных коридоров.
– Ух, ты! Вот это тюрьма! – воскликнул я внезапно от увиденного.
Вдоль стен возвышались ряды камер с натянутыми между этажами сетями, похожими на гигантские паутины.
– Ш-ш-ш, не шуми, все спят, – приставив палец к губам предупредил прапорщик.
Мы шли по мягкой длинной дорожке до самого её конца. Здесь в углу стоял стол, за ним сидел контролер-надзиратель. Рядом была камера под №16, моя камера. Здесь было тепло и, по сравнению с ленинградской – уютно, даже металлическая шконка не впивалась в мое тело, на ней можно было лежать.
Проходили дни. Я терялся в догадках, зачем нас сюда привезли.
Мне нравилось ходить на прогулку. Интересно было наблюдать, что делали надзиратели, чтобы заключенные никогда не видели друг друга. Четыре корпуса сходились, образуя большой зал. Здесь в центре, стоял контролер-регулировщик с красными флажками и управлял движением заключенных. Надзиратель, идя с заключенным и приближаясь к центру, звонко щелкал пальцами, давая о себе знать регулировщику, тот показывал; правое крыло – проходи, а в левом – поставить заключенного лицом к стенке. Однажды, вернувшись с прогулки, я обнаружил в камере книжку Ч. Дикенса «Записки Пиквинского клуба». Теперь я читал её до глубокой ночи, пока не начинались развлечения контролёров. Они, развлечения, носили мирный и безобидный характер. Наевшись черного, плохо пропеченного тюремного хлеба, надзиратели начинали выпускать газы, мучившие и пучившие их. Победителем становился тот, кто мог сделать это громче и дольше. Наигравшись и насмеявшись, они пили чай. Всё это происходило возле моей двери.
Мне нравилось сидеть в одиночной камере и трудно было поверить, что от этого можно сойти с ума. Я не хотел уезжать из Лефортовской тюрьмы, к сожалению, на шестой день я снова отправился в путь.
26
ИНСТИТУТ ДУРАКОВ
Путь оказался коротким. Через час я уже был в приемном покое Московского Института судебной психиатрии имени Сербского.
– Хиппи? – знакомясь с делом, не глядя на меня, спросила врач.
– Да!
– Что тебя потянуло идти за границу? – и врач посмотрела на меня.
– Желание своими глазами увидеть как живут люди на Западе, какие там города, – не врал я.
– Но вы перешли границу, совершили преступление.
– Какое это преступление? Мы никого не убили, никого не ограбили. Граница – это такая же земля, как и та, на которой мы родились, это просто условность! – ответил я ей.
– Пройди в ту комнату, – указала она на дверь, где меня уже поджидала старушка-нянечка. Старушка завела меня в ванную комнату, приказала раздеться и залезть в ванну с теплой водой, затем она переодела меня в чистую больничную пижаму коричневого цвета и повела в 4-е отделение. Это отделение числилось за КГБ и состояло из одной большой комнаты и двух рядом с ней поменьше. Двери в комнаты были со вставленными для наблюдения окошками. На одном из них было нацарапано: « Долой КПСС!»
Большое окно было без решётки и наполовину снизу закрашено белой краской. По стенкам стояли большие больничные кровати, около окна – старенький круглый стол.
Нянечка показала мне мою кровать и принялась расспрашивать меня, а я ей рассказывал, за что сижу в тюрьме. Она сердечно сочувствовала, охала и ахала и даже хваталась за сердце, она была отличной актрисой.
– Ничего… побудешь у нас, а потом домой поедешь. Подумаешь, ребята попутешествовать захотели! Что здесь такого?
Институт им. Сербского, г. Москва
В это время вернулись с прогулки обитатели палаты и разговор прервался.
Их было четверо. Вместе с ними в палату вошла другая старушка-нянечка и с ней – медсестра.
Я быстро познакомился со всеми. Самого старшего звали Альдигис с фамилией, как у француза, Жипре. Он был литовцем, ему было лет за пятьдесят, говорил он с мягким прибалтийским акцентом. У него был невероятно большой срок – двадцать пять лет, который он получил, как литовский националист, оказавший сопротивление советской власти. Он отсидел в лагерях уже семнадцать с половиной лет и прибыл в «Сербский» прямо из лагеря.
Самым молодым из четверых был Иван Бого, с Украины. Он дезертировал из армии, решив бежать на Запад через Чехословакию. Граница находилась в сорока семи километрах от его части. Бого с товарищем перешёл границу, и они решили отдохнуть, находясь в километре от спаханной полосы, по ошибке думая, что они уже в Чехословакии. Здесь их и задержали.
И ещё было два москвича. Игорь, лет тридцати, с пышной черной шевелюрой и бородкой, обвинявшийся в том, что реставрировал и продавал картины иностранцам, это было очень серьезное обвинение – до пятнадцати лет лагерей.
Вторым был пожилой Миша, часто напоминавший, что он, как и Игорь, еврей. До ареста он работал в торговом представительстве при посольстве Советского Союза в Канаде. Застав с любовником свою супругу, он в порыве ревности зарубил его, а её покалечил. Было видно, что он сильно переживал из-за этого и постоянно повторял:
– Меня, наверно, расстреляют.
В этот же день меня вызвали на беседу к врачам. В кабинете сидели люди в белых халатах: заведующая 4-го отделения профессор Маргарита Феликсовна Тальце, рыжеволосая врач Зинаида Гавриловна и третий врач – Альфред Габдулович.
Врачи пили чай из белых фарфоровых чашек и, как бы разговаривая межу собой, задавали мне вопросы.
– Кто твой кумир? – спросила профессор.
У меня не было кумира. Я подумал, раз профессору нужен кумир, пожалуйста, получайте:
– Мик Джагер из группы «Ролинг Стоунс», – ответил я.
– Зачем ты себя порезал в военкомате? В знак протеста или в армию не хотел идти? – отпивая из чашки чай, с иронией в голосе, улыбнувшись спросила она.
– Да, в знак протеста, – сказал я неправду. – Я против военных и войн. Я хочу, чтобы люди во всех странах мира отказывались служить в своих армиях.
Так считали хиппи, но только не я.
– Знаешь ли ты, что переход государственной границы-это преступление? – продолжала задавать вопросы профессор, два других врача делали пометки в своих тетрадях.
– Конечно, нет! Мы перешли границу с целью попутешествовать. Граница между государствами должна существовать только с одной целью – распространять собственные законы, к примеру, законы Украины и России, а границу мы пересекаем свободно.
– Это одно государство – Советский Союз! – возразила рыжеволосая врачиха. – Даже звери имеют свои границы и ревностно их охраняют! А как же люди могут жить без границ? – продолжала она.
– А как хиппи в Непал ездят? – перебил её я.
– Что вы собирались делать за границей? На какие деньги жить? – продолжала профессор.
– Посмотреть страны, города, а потом вернуться домой в Кривой Рог, а жить мы собирались за счет случайных заработков или примкнуть к хиппи.
– У тебя кто-нибудь в семье болел психическими заболеваниями? – задал вопрос Альфред Габдулович.
– Да, конечно! – уверенно ответил я.
– А кто именно был болен? – серьезно спросил врач.
– Дед у меня был болен и при том неизлечимо, – грустно произнес я.
– А чем именно?
– Большевизмом, от большевизма и умер.
– Саша! Но ведь это не болезнь! – возразили врачи.
Я вспомнил одну нашу родственницу, но только не по генетической линии, которая была психически больна.
– Тетя у меня была. Она покончила жизнь самоубийством, но это было очень давно, – быстро доложил я.
Все врачи записывали что-то в своих тетрадях.
– Хорошо! Ты свободен, – сказала профессор.
Прошла первая неделя моего пребывания в Институте им. Сербского. Я должен был находиться здесь ещё четыре недели для прохождения экспертизы и был согласен с зэками, называвшими институт курортом. Кормили хорошо. Правда, здесь не было радио, но это как раз мне и нравилось. По утрам не гремел гимн Советского Союза, не было слышно моралистов с передачами «Писатели у микрофона», не было газет, зато была библиотека, где сохранились книжки, не затронутые цензурой. Каждый день нас выводили на двухчасовую прогулку в уютный прогулочный дворик. За кирпичным желтым забором стояли жилые дома и высокие, с пожелтевшей листвой деревья.
Брат мой был в соседнем отделении. В беседах с врачами он тоже постоянно задавал им вопрос:
– Когда вы нас отправите в Америку?
Врачи ему пытались объяснить, что это – медицинский институт и выпустить его в Америку они не в силах.
Самыми общительными в отделении были няньки-старушки. Милые, лет под семьдесят, типичные московские старушки. Целый день они еду раздают, в игры с нами играют, интересные истории рассказывают о тех людях, кого здесь встречали. Мне нравилось беседовать с ними, особенно тогда, когда я хотел, чтобы о нашем разговоре быстро узнал врач. Бабуся, слушая тебя, всегда на твоей стороне. Потом она видит, что все, что я ей рассказал не запомнит, её быстро подменяет вторая, а разговор продолжается. Первая бабуся бежит в свою каптерку и быстро запись делает, затем возвращается и подменяет свою напарницу.
За несколько недель я привык к своими новыми товарищам и было печально с ними расставаться. Окончилась экспертиза у торгпреда Миши. Он раньше жил в Канаде, посещал Соединенные Штаты и много рассказывал нам об этом. Я запомнил одну его фразу:
– Мусорщик утром едет на мусоровозке, пластиковые мешки в неё забрасывает и за это ему платят шестьсот долларов… в неделю, а я – дипломат, получал шестьсот… в месяц!
Отчаянно сопротивлялся получить штамп дурака Альдигис Жипре. Его лечащий врач Светлана Макаровна, молодая симпатичная женщина, всегда модно одетая, искренне хотела ему помочь.
– Альдигиз, тебе же будет лучше в больнице, чем в лагере, – сказала она ему.
– Не надо мне вашего дурака! Я лучше оставшиеся семь лет в лагере досижу, – возражал он.
Каждый день при виде врачей Жипре требовал от них отправить его поскорее на зону и протягивал очередную жалобу на имя прокурора о том, как он был избит надзирателями в следственном изоляторе Пермской области, когда там возник пожар.
Наступил понедельник последней моей пятой недели. Я снова был на беседе. Никто не пил чай на этот раз. За столом сидел щуплый седой старенький человек – светило советской психиатрии – профессор Лунц, рядом с ним был мой врач, Альфред Габдулович и рыжеволосая Зинаида Гавриловна.
– Выбирай: десять лет пребывания в больнице или десять лет лагерей, – предложила Зинаида Гавриловна.
– Зачем мне десять лет больницы, я уж лучше трояк в лагере отсижу, – сказал я.
– И брата на десять лет втащил, – добавила она.
– Почему на десять, если восемьдесят третья статья – до трёх? – не соглашался я.
На чем моя экспертиза и закончилась. Я вышел из кабинета с полной уверенностью, что я сдал экзамен и получил диплом дурака в Институте им. Сербского.
27
ЭТАП НА СЕВЕР
Я не ошибся. В Лефортовской тюрьме КГБ после экспертизы меня поместили совсем в другую камеру. Теперь на обед мне выдали больничный паёк, а не ту баланду, которую я выливал в унитаз.
– Значит я – сумасшедший!!! Скорей бы решение суда и на больничку.
В Лефортово на этот раз мы задержались недолго.
С братом я встретился в столыпинском вагоне, мы оказались в соседних тройниках. Сидели по одному, хотя рядом отсеки были перегружены заключенными, они, как селёдки, лежали на верхних полках.
– На спец. поедем, – печально сказал Миша.
– На какой спец? – не понял я.
– В Днепропетровский спец. по месту жительства, вот увидишь.
Я ничего не знал о существовании спецбольниц, хотя по зарубежным радиоголосам слышал фамилии многих людей, помещенных за инакомыслие в сумасшедшие дома – генерал Петр Григорьенко – Черняховская больница, Леонид Плющ – Днепропетровская больница, но это же не спец, а обыкновенные психиатрические больницы.
– Откуда ты это взял? – переспрашивал я брата.
– Человека к нам в отделение из Днепропетровского спеца привезли перед самым моим отъездом и он сказал, что лучше не попадать туда, страшное место, а по нашей статье меньше пяти лет там не держат.
– Ох, – вздохнул тяжело брат, – зря мы с тобой с этой психиатрией связались.
Поезд шел на Мурманск через Петрозаводск. Я лег на верхнюю полку и смотрел через проход в окно. Пахло паленой тканью. Часовой ходил по вагону принюхиваясь, пытаясь найти в каком отсеке готовят чифир. Заключенные забрались на третью полку, скрутили трубкой газету или полотенце, зажгли сверху, отчего пламя было ровным без дыма и вываривали полпачки чая, двадцать пять грамм в пол-литровой кружке. Затем кружка пускалась по кругу. Каждый отпивал два глотка горячей темно-коричневой жидкости и передавал следующему.
За окном проносились телеграфные столбы и осенний с желтой листвой лес. В Лефортовской тюрьме мне выдали на дорогу большой, но очень лёгкий продуктовый паёк. Я не был голоден, но меня разбирало любопытство увидеть что там. Сначала я вытащил целый спецзапека хлеб, такой делали на хлебокомбинатах, перепекая заново старый, не проданный хлеб. Он состоял из частей белого, черного, солоноватого и сладкого хлеба. Затем я нашел два маленьких аккуратно завернутых кулечка, один – с сахаром, а другой – с чайной заваркой.
Я продолжал разматывать бумагу. Конвоир остановился возле меня и молча наблюдал. Наконец, я увидел две серебристые селёдки такие, наверно, можно было купить только в спецмагазине.
Двое суток поезд тащился до Петразоводска, подолгу останавливаясь на каждой станции. Конвой, на беду, оказался зловредным. Долго пришлось требовать, чтобы вынесли бачок с питьевой водой. С оправками дело обстояло ещё хуже. Зеки теряли терпение, заполняли уриной шапки, ботинки или целофановые кульки и всё это ложили под лавки. Я впервые увидел, как доведенные до отчаяния заключенные на полной скорости раскачивали вагон как качели. Мне было страшно, казалось вот – вот вагон слетит с рельс. Начальнику конвоя тоже становилось страшно и тогда он и солдаты требовали прекратить и приготовиться к оправке.
28
ВОЗВРАЩЕНИЕ В ПЕТРОЗАВОДСК
Пролетели ещё два месяца. Мы снова были в карантинной камере Петрозаводской тюрьмы. Её построили в 1862 году и называли тюремным замком, а я бы назвал её дырой с очень толстыми стенами и всеми видами вшей. В камере на двадцать квадратных метров где под стенкой стояли двухъярусные шконки, было человек сорок.
Нам, вновь вошедшим, не было места и мы стояли на влажном заплеванном полу. Маленькое открытое окно едва пропускало свежий холодный воздух. Табачный сизый дым зависал в камере, зловеще воняло потом и кислой тюремной грязью. Зеки гадали или раскидают их завтра по камерам или придется сидеть в этой вони несколько дней.
К середине ночи многие уже устали стоять и сели на грязный пол. Я заметил крохотное место на краю шконки и поспешил его занять. Боясь потерять это место, я так и сидел до позднего вечера следующего дня.
– Шурик! Кого я вижу!… А я-то думал ты давно на больничке валяешься! – радостно встретил меня седоволосый Мишка Брыков.
– А что у тебя нового? – бросая вещи на шконку спросил я.
– Всё ещё ловят эту стерву, так что ничего нового.
– Ты как? Где ты был?
Пока я рассказывал о своей поездке, ребята перестучались через стенку с соседями и весть о нашем с братом возвращении дошла до Бориса.
После того случая, когда у меня перехватили записку и вручили её следователю, я придумал как шифровать текст. Это был стишок из ста букв, с помеченными над буквами цифрами. Теперь мы писали в своих записках столбики цифр и, идя на прогулку, быстро прятали записки под лестницу. Одна записка была от Бориса. Он просил в ней, чтобы мы, если через полгода будем уже на свободе, ждали его и без него за границу не уходили.
Заканчивался 1974 год. Следователь Ефимов больше нас с братом не вызывал на допросы. Анатолий не переписывался с нами. Я знал, что его и Бориса познакомили с судебными документами и впереди у них был суд. В январе 1975 Верховный суд Карельской АССР приговорил Бориса к двум с половиной годам лишения свободы с пребыванием в колонии общего типа, а Анатолия – к трём.
Мне и брату тоже принесли постановление суда. Нас направляли на принудительное лечение в Днепропетровскую больницу специального типа. Я таил в глубине души маленькую надежду, что этого не произойдет, однако слова брата сбылись.
Была весна. Таял снег. Менялись времена года, менялись люди в камерах. Давно уехали на зону Борис и Анатолий. У седоволосого Мишки Брыкова все было по-прежнему, гноился на животе свищ и во Всесоюзном розыске была обвиняемая в тяжких телесных повреждениях девица, которую никак не могли поймать. Мы с братом сидели забытые всеми в своих камерах и не знали, что мы ждем. Администрация тюрьмы лишь отвечала:
– Ждем разнорядку.
Целые дни я читал книги из тюремной библиотеки или слушал истории своих сокамерников. Однажды вернулся в камеру после допроса худой паренёк, воришка велосипедов. В камере его спрашивают:
– Где был?
– В профилактической комнате.
–Это что-то новенькое! Что ты там делал?
– Как что? Следователь сказал, что мне нужно посетить комнату для профилактики чтобы я лучше себя на допросах вел.
– Ну и как, посетил? – допытывались в камере.
– Да… Там следователь мне по бокам надавал и сказал, что так надо, а потом допрос начал, – совершенно серьёзно ответил воришка, не понимая почему все в камере смеются над ним.
Другой воришка со своими приятелями выломал сейф в какой-то конторе. Они не были медвежатниками, поэтому не смогли вскрыть очень тяжёлый сейф сразу и решили тащить его в лес. Там всю ночь вскрывали его камнями, монтировкой. Наконец, сейф сдался. Дверка распахнулась и легкий ветерок начал разносить по лесу никому не нужные конторские бланки, правда, грабители в насмешку за труды нашли там одну пятирублёвую купюру.
У других были не столь смешные истории. В хозобслуге работала молодая женщина-заключенная. Ей дали четыре года за халатное отношение, допущенное на рабочем месте. Она была воспитателем в детском саду. Маленькие дети во дворе играли в войну: «русские» взяли в плен «немца» и решили казнить его через повешенье. Как дети задушили ребенка воспитательница не видела. Когда приехала «Скорая помощь» она сказала медперсоналу, что у ребенка был припадок эпилепсии и из-за этого он умер.
В соседней камере сидели более серьёзные заключенные, у которых за спиной была богатая криминальная жизнь и много лет лагерей особого режима.
– Французов… Покажи!!! Курить дадим.
Надзиратели любили доставать зека в этой камере.
– Идите к черту! – кричал на них Французов, он шел через Петрозаводскую тюрьму транзитом на особый режим, добивать оставшиеся восемь лет.
– Французов, да не ломайся, покажи!
И чем сильнее злился и орал на них зек, тем сильнее они покатывались со смеху, история его была не очень смешной. Французов в своей камере отломал кусок стекла от окна и под самый корешок, без всякого наркоза совершенно спокойно отрезал свой член, на забаву всем.
29
ДОРОГА К СУМАСШЕДШИМ
Седьмого мая 1975, наконец, тронулся и наш лёд. В кормушку выкрикнули нашу с братом фамилию:
– На этап! С вещами!
– Удачи тебе, – прощался со мной седой Мишка Брыков.
«Столыпин» шел на Ленинград. Впервые за всё это время мы были с братом в одном отсеке. С нами ехало ещё три заключенных больных туберкулёзом, их везли в лагерную больницу.
– Парни, просите конвой перевести вас в другую камеру, а то заразитесь, у нас открытая форма туберкулёза, – советовали они. Зовем конвой, просим перевести, но всё напрасно, конвою наплевать.
– Не положено! – звучит ответ.
– Хорошо, не хотите переводить, мы будем жаловаться нашим шефам в КГБ, – пробую пугнуть я их, – не верите, посмотрите наше дело.
Слово КГБ сработало. Часовой доложил начальнику конвоя и тот перевёл нас в пустой тройник. Спать не хотелось, лежа на полках мы проговорили до самого утра.
– Начальник, давай оправку!.. Сколько ждать можно? – начиналось утро в вагоне с традиционных криков.
– Начальник, неси воду! Ребёнок пить хочет, – кричали женщины.
– Рано ещё, – спокойно огрызался часовой. Грудной ребёнок будто понял, что воды не будет и стал плакать громко на весь вагон. Крик женщин, плач младенца и требования мужчин вынудили начальника конвоя выйти в коридор. Он в резких тонах приказал всем замолчать и отдал солдатам приказ вывести самого упористого зека и проучить его публично. Мужчины замолчали, только несколько женщин продолжали просить и орал ребёнок.
Конечно, начальник мог заставить замолчать и женщин, но перед грудным ребёнком он оказался бессильным. Конвой сдался. Малыш выручил всех.
