Текст книги "Побег из Рая"
Автор книги: Александр Шатравка
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 26 страниц)
67
ЧЕРЕЗ ПОЛЬШУ В КАТМАНДУ
Двадцатилетний парень Толик Яворский работал со мной на стройке и слыл большим сачком. Родом он был из Казахстана, города Джамбула. Подростком он несколько раз пытался перейти границу, но его ловили и отправляли в детский приёмник. Он был очень интересным собеседником и убеждённым хиппи, мечтавшим добраться до столицы Непала Катманду, куда съезжались со всего мира «дети цветов». Правда, Толик отрицательно относился к употреблению наркотиков, и неизвестно как бы его приняли там хиппи.
Его маршрут в Катманду проходил через Польшу, Чехословакию, Венгрию и уже из Югославии – в свободный мир – Италию и оттуда – в Катманду.
В 1973 без особых проблем добрался он до Братиславы, там было рукой подать до Вены, но граница оказалась очень хорошо охраняемой и пришлось ему переходить границу с Венгрией. В Венгрии пограничники его задержали при попытке перебраться в Югославию.
– Зачем в соцстрану бежишь? Вот в США бежать надо, – шутили венгры и отправили «дитя цветов» через Чехословакию в Польшу.
Толик хорошо знал польский язык и два месяца в тюрьме морочил польским властям голову, убеждая их что он поляк, пока те установили, что он – гражданин самой «свободной» страны в мире – СССР, и выдали его. Получив по решению суда 18 месяцев тюрьмы, он попал под условно-досрочное освобождение «на химию». Этапом его доставили в Каменецк-Подольск, где выдали авансом пятнадцать рублей и направили работать на цементный завод вместе с освободившимися пьянствующими зэками.
– Мне нечего было делать с этой компанией, и работа на заводе недостойна настоящего хиппи, – рассказывал Толик. – Снежные вершины Непала ждали меня. Решил повторить весь маршрут сначала. На попутных машинах, ночуя в стогах сена, прячась от полиции, перейдя две границы я кое-как добрался до Братиславы. Вена была совсем рядом, – вспоминал Толик, – и я решил, что буду переходить границу здесь. Убьют, так убьют.
Перейти границу ему не удалось.
– Ты знаешь, меня побили, правда не сильно, чешские пограничники и знаешь за что? Я назвал Чехословакию шестнадцатой Советской Республикой.
В чехословацкой, а за тем и в польской тюрьме он прикинулся глухонемым, что позволило ему затянуть возвращение в СССР на несколько месяцев. Потом он оказался во Львовской тюрьме на Украине, где кагэбисты возили его несколько раз на опознание места перехода границы. «Дитя цветов» долго водил их за нос, не желая показывать им свою лазейку, тогда кагэбисты отправили его в спецбольницу, дав ему время хорошо подумать до суда.
– Придется показать, – сказал мне Толик, – иначе, признают сумасшедшим и надолго снова сюда. Подошедший к нам Иван Бога сказал, что в его отделение привезли переходчика из Афганистана.
– Что ты ещё о нем знаешь?
– Больше ничего. Завтра у нас баня, вот и поговоришь с ним.
На другой день девятое отделение вышло в баню. Иван Бога указал на парня с таджикской внешностью. Не теряя драгоценных минут, я подошёл и познакомился с Володей Колюжным, симпатичным и приветливым парнем. Он в Донецке с двумя товарищами на протяжении нескольких лет готовился к переходу границы, изучая язык фарси, обычаи и традиции таджиков, где они должны были переходить границу в Афганистан, а потом в Америку через Пакистан. Друзья даже приготовили таджикские национальные костюмы, в которые облачились, приехав в Таджикистан в 1975 году. До границы в районе реки Верхний Пяндж они добрались благополучно.
У самой границы случилось то, чего никто не мог предвидеть. У Володи разболелся зуб да так сильно, что он решил вернуться и найти ближайшую больницу. Друзья пообещали ждать. Через двое суток Володя вернулся, но друзей на месте не было. На границе и в ближайших аулах в эти дни было всё спокойно, значит, они перешли границу, решил Володя, когда сам оказался в Афганистане. Вместо денег у него были хорошие часы и золотые кольца, ими он расплачивался с водителями машин, добираясь до Кабула. В Кабуле он долго ходил по улицам города, разыскивая посольство какой-нибудь западной страны. К великому его несчастью, он нашел солидную вывеску, но неправильно перевёл её и вошёл в здание, где было что-то вроде Министерства внутренних дел Афганистана, где его сразу арестовали. Афганистан, как и Финляндия имел договор с Советским Союзом о выдаче переходчиков границы. Восемь дней он провёл в кабульской тюрьме, откуда его вернули в СССР. После этой встречи я не видел Володю несколько недель. Ему не повезло, он попал в одно из самых плохих отделений больницы в 9-е, прямо в лапы Бочковской.
Когда я увидел его снова, это был совсем другой Володя. Он походил на медлительного робота, с устремленными куда-то вдаль неподвижными глазами, с трудом выговаривая каждое слово и едва узнал меня. В таком состоянии он пробыл долгих пятнадцать лет и после развала СССР, в 1991 году, его выписали из больницы тяжело больным человеком.
68
КОМИССИЯ
Шёл второй год нашего с братом пребывания в спецбольнице. В середине мая прошла комиссия у брата в 10-ом отделении.
– На комиссии меня ни о чем не спрашивали, зашел и вышел, – сообщил мне Миша.
Первая моя прошла тоже быстро, я дольше одевал больничный халат, чем общался с профессором.
Подошла моя вторая профессорская комиссия на выписку. В этот день всех больных одели в новенькие зэковские костюмы и посадили на лавку возле кабинета врача. Очередь двигалась быстро: зашёл-вышел.
– Садись, – указала мне на стул профессор Блохина. Каткова сидела на стуле рядом и смотрела на меня своим сычиным взглядом.
– Как самочувствие? – спросила Блохина. – Работаешь?
– Да, на стройке.
– Что же это ты за границу пошёл и брата за собой потащил?
– По болезни, – ответил я, – и ещё друг на границе служил, – повторял я неправдоподобную версию, в которую уже сам начинал верить. – Он обещал нас провести туда и обратно, не встреть мы Анатолия, не было бы ничего этого.
– А если бы вам удалось перейти туда, чем бы вы там занимались?
– Посмотрели бы разные города: Рим, Лондон, Париж и вернулись бы домой.
– А знаешь ли ты, что это – измена Родине? За такое преступление людей расстреливают или пятнадцать лет дают! Ты это знаешь? – сорвалась вдруг, как пес с цепи, Каткова.
– Но у нас нет никакой измены. Вон, моряки, бывают за границей в разных городах, это же не измена.
– Тогда почему ты не поехал на строительство БАМа (байкало-амурская магистраль) или на подъём целины в Казахстан? Неужели у нас в стране нечего смотреть? – тоном прокурора военного трибунала допытывалась Каткова.
– В Казахстане я был, но вот на БАМе не был. Ведь, Валентина Яковлевна, это сейчас о БАМе передают и пишут. А в 1973–1974 я об этом ничего не слышал. Знал бы я об этой стройке раньше, я б сейчас там был, а не здесь, – врал я, пытаясь уменьшить гнев Катковой, которую, похоже, мой ответ успокоил и она замолчала.
– У кого ещё будут вопросы? – спросила Блохина членов комиссии. – Вопросов нет. Можешь идти.
На работу после комиссии не выводили, наверное, врачи остерегались психологического срыва у больных. Я лег на кровать в подавленном настроении. Рядом на койке лежал восьмой год находящийся в больнице больной Гуска и возмущался:
– Врачиха на комиссии говорит: «Гуска! Как я могу тебя выписать? Представь себе, я вечером после работы иду домой, а ты на меня напал и пытаешься изнасиловать. Как я могу тебя выписать?!»
Его сосед Иван, тихий и молчаливый больной не обращал никакого внимания на жалобу Гуски. Он крепко прижимал подушку к матрасу, боясь выпустить солнце оттуда.
В проходах между кроватями ходили взад и вперед больные в застиранных старых кальсонах. Дед-фронтовик ругал свою бабку, которую он поколотил по пьяни. Его привезли сюда совсем недавно, пару недель назад. Он ругал её, не переставая, за то, что она хотела как лучше для него и сделала это. После суда деда поместили в больницу общего типа. Бабка решила, что он как фронтовик заслуживает большего. Если уж речь идёт о больнице, то должна быть непременно специальная. Бабка начала писать жалобы, куда только можно, требуя специальных льгот. Она добилась, и деда перевели в специальную больницу.
Вдруг дверь в палату отворилась и со свидания вернулся с сияющим от счастья лицом молдаванин Коля. В руках он держал фотокарточку с младенцем, родившимся две недели назад.
– Жена на свидание приезжала, она мальчика мне родила, – и тыкал всем карточку, показывая кроху.
– Как она тебеего родить могла, если ты уже второй год здесь? – смеясь, спрашивали его больные.
– Это мнежена родила! Это мой ребёнок! – доказывал Коля.
– А что с молдаванина взять? От него чего-угодно ожидать можно, – прекратив на секунду ругаться с радио, сказал диверсант Король.
Я лежал, наблюдал и думал о прошедшей комиссии, видя перед собой холодное лицо Катковой. Я чувствовал, как всё может измениться мгновенно, и я услышу своё имя среди вызванных в процедурный кабинет. Была причина попасть под шприц за помощь в подготовке к побегу Сергею Потылицыну. Сергея выпустили работать дворником вместо больного Федюшева, выписанного через «баню». Федюшев, политический, сидел с пятидесятых годов и слыл хорошим агрономом. Он даже умудрился сделать маленький огородик на четырех квадратных метрах между зданием прожарки и мусорным ящиком, но огород попался на глаза Катковой, и она приказала сравнять его с угольной пылью, а Федишева закрыть в отделении и начать заново лечить.
Сергей был настроен на побег. План был прост и безумен. Он попросил меня принести на четвертый этаж стройки рулон стальной проволоки. Вечером, под прикрытием темноты, он должен был протянуть проволоку на крыше так, чтобы часть её проходила над городской улицей, где и должен был Сергей спуститься вниз. Это была совершенно не реальная затея для побега. Это было самоубийство. Я согласился помочь ему при условии, что больше он ни о чем просить меня не станет и этот разговор останется между нами. На другой день, как всегда, я прогуливался со Стасом Улима.
– Скажи мне, зачем ты впутался в это дело? – глядя мне в глаза, вдруг спросил Стас. – О готовящемся побеге вся больница знает и менты тоже. Если не веришь, так скоро сам узнаешь, откажись от этого, если не хочешь провести жизнь в надзорной палате под шприцом.
– С чего ты это взял? О каком побеге ты речь ведёшь? – с большим трудом, пытаясь скрыть тревогу, спросил я.
– Брось, ты оказывается ещё и не откровенный! – улыбаясь, с издёвкой сказал Стас. – Тогда ответь мне, зачем ты спрятал два рулона проволоки на четвертом этаже стройки? Тебя об этом Марксист попросил? Так что подумай, пока не поздно. Останешься с ними – ко мне не подходи, я не хочу идти с вами по делу.
«Марксистом» в больнице звали молодого парня лет двадцати шести, Славика Яценко. Он с друзьями создал Независимую Коммунистическую партию Советского Союза, за что все были арестованы и получили срок или были направлены на лечение в психиатрические больницы. Мне странно было видеть нормального, умного парня, который при этом был коммунистом. Славик дружил с Сергеем и тоже знал о его подготовке к побегу. После разговора со Стасом я нашел Сергея и пересказал ему эту новость. На следующий день Сергей не вышел на работу, закрыв его в отделении, врач назначила ему усиленный курс уколов нейролептиков, объяснив это тем, что он передавал какие-то записки на работе. В это время из Нальчика приехала на свидание к Сергею его мама и, встретившись с врачом Валентиной Загубишенко получила удручающий ответ:
– Ваш сын очень болен и нуждается ещё в длительном лечении.
В этот же день закрыли и «Марксиста» и начали его сильно лечить сульфазином.
Контролеры стали обыскивать больных. Особенно тщательно они обыскивали Стаса. Они проверяли его по несколько раз в день и так демонстративно, что это наводило на разные мысли. Менты, как разъярённые осы, шныряли по всем этажам стройки и по двору больницы, проверяя все уголки этой помойной ямы. Они нашли несколько метров старой веревки, грязной от пыли и мусора, и понесли её в дежурную комнату. Я успокаивал себя, что они не нашли проволоку, которую я сразу снёс вниз и положил на место после разговора со Стасом.
69
МЫ УЕЗЖАЕМ
Прошло несколько дней, страх быть наказанным исчез, и Стас больше не задавал мне вопросов о Сергее.
Мне и Стасу чертовски уже к этому времени надоела стройка. На прачку понадобились работники, и нам удалось попасть туда. Теперь мы вытаскивали из прачки застиранные в желтых пятнах от крови грязного цвета простыни, наволочки и развешивали их на натянутые верёвки под стенами корпуса, четыре этажа которого занимала больница для зэков, привезенных из лагерей. Из их окон иногда доносились душераздирающие крики, наверное, надзиратели приучали их к местному порядку. Работа оказалась довольно опасной. Из окон частенько высовывалась рука с башмаком и из него выливалась моча, распыляясь сверху на наши простыни, или летели плевки, поэтому приходилось всё время смотреть вверх и не зевать. Зато пока простыни сохли, мы могли спрятаться и воровать солнце – загорать, ничего не делая.
Прошёл июль. В первых числах августа произошло странное событие. На этап вызвали переходчика границы Ощепкова, по кличке Никсон и Александра Полежаева, друга Л. Плюща, бывшего морского пехотинца, пытавшегося из Египта перейти границу в Израиль. Их провели с вещами, одетых в свою одежду на территорию следственного изолятора. По больнице поползли разные предположения и догадки. Может А. Полежаева решили судить, ведь пытаясь бежать, он пристрелил несколько солдат, а может их просто переводили в другие спецбольницы, потому что очень много западные радиоголоса говорили о Днепропетровской СПБ и о конкретных политзаключенных. И когда уже улеглись все страсти 27 августа, на этап вызвали трех человек, находящихся здесь за антисоветскую пропаганду: Василя Рубана, за написанную им книгу, старого узника Николая Плохотнюка и писателя-журналиста Бориса Евдокимова.
Происходящие события заронили в души переходчиков границ и других политзаключенных надежду на скорый выезд из ненавистных застенков «Днепра». Все были рады выехать куда угодно, в любую дыру, но лишь бы отсюда. Некоторые даже начали готовиться к дороге, припасать махорку и заказывали сплести себе большие сетки-авоськи для вещей. Интуиция их не подвела. Через шесть дней, второго сентября на этап вызвали политзаключенных Виктора Рафальского, Вечеслава Ковчара и В. Кравчука. Прошло ещё шесть дней и на этап ушёл Иван Осадчук, просидевший в советских лагерях не один десяток лет. Последний раз его арестовали в Румынии, когда он ехал в поезде без билета. Вместе с ним уезжали марксист Славик Яценко, ковылявший после серы, и поэт Лупынос.
Вот как пишет в своих воспоминаниях о Лупыносе академик Андрей Сахаров.
«Через несколько дней после поездки к Туполеву мне сообщили, что в Киеве предстоит суд над украинским поэтом Лупыносом – ему угрожает психиатрическая тюрьма. Мы с Люсей поехали на аэродром; с помощью моей книжки Героя Соц. Труда удалось достать билеты, и вечером накануне назначенного дня суда мы были в Киеве. В гостинице нам дали койки на разных этажах, т. к. в наших паспортах еще не было отметки о браке (эта церемония еще предстояла), а нравственность в советских гостиницах охраняется весьма строго. Стоявший позади нас мужчина, вероятно сопровождавший нас гебист, пытался протестовать – такому заслуженному человеку можно сделать исключение. У него, конечно, была своя цель – облегчить наблюдение, но он не хотел при нас открыться. Утром, когда мы с Люсей встретились на нейтральной почве, в гостиницу пришли украинцы – И. Светличный, которого я уже знал раньше, Л. Плющ и еще кто-то, и мы пошли на суд. По дороге Светличный рассказал нам суть дела. Лупынос уже был ранее осужден по обвинению в националистической пропаганде. В лагере он тяжело заболел, какое-то время мог передвигаться только на кресле-каталке, потом с костылями. Весной этого, 1971 года читал стихи у памятника Тарасу Шевченко (вместе с другими поэтами). В его стихотворении была фраза об украинском национальном флаге, который стал половой тряпкой. Кто-то донес об этом „националистическом и антисоветском“ выступлении, и он был арестован. К нашему удивлению, всех пришедших свободно пустили в зал суда. Но заседание не открывалось. Наконец, вышел секретарь и объявил, что судья заболел (кто-то из наших, однако, видел его утром), – заседание переносится. Это, конечно, был результат нашего приезда. Через две недели суд состоялся совершенно неожиданно – почти никто, даже отец Лупыноса, которого мы видели на первом заседании, об этом не знал. Лупынос был направлен в специальную психиатрическую больницу, а именно – в Днепропетровскую, одну из самых страшных в этом ряду. С 1972 по 1975 год именно там находился Леонид Плющ, и он многое рассказал об этом заведении. Лупынос находится там до сих пор (сведения 1979 года) – таково его наказание за одну стихотворную строчку».
Прошли следующие шесть дней, но, к великому нашему огорчению на этап в этот раз никого не вызвали.
– Пошли к врачу, – вызвал меня с работы санитар.
Сердце моё ёкнуло. О чем может быть беседа, ведь до комиссии ещё далеко? Стас тоже насторожился.
– Наверное, будут допытываться о том побеге и твоём участии в нем, не вздумай что-либо сказать врачу или выразить хоть малейшую догадку, что ты что-либо знал об этом, – шептал мне на ухо Стас, пока я не исчез в дверях коридора.
Нелла Ивановна ждала меня в своём кабинете. У неё было хорошее настроение, и это сразу успокоило меня. На столе у неё лежало моё дело.
– Саша, считаешь ли ты себя больным? – повторила она вопрос, на который мне пришлось отвечать много раз.
– Да.
– В чем же проявляется твоя болезнь?
– Заболел я давно, в одиннадцать лет…
Я стал снова пересказывать ей, как мы, мальчишки, живя в Туркмении уходили на несколько дней в горы или в пустыню Кара-Кумы за цветами или как с приятелями на попутных машинах отправлялись к берегам Каспия. Всё это я подавал ей под тем соусом, что я болен манией к путешествиям с детства, и врач должна была понять, как глубоко я осознал ненормальность такого своего поведения, приведшего в последствии к совершению преступления. Это была с моей стороны самая настоящая критика болезни, чего так добиваются врачи от больных. Врач выслушала меня, и было видно, что мой ответ её устраивает.
– У тебя хорошая длительная ремиссия (длительное хорошее психическое состояние).
Нелли Ивановна полистала страницы дела и дружелюбно, без хитрости в глазах, спросила:
– Скажи, как ты относишься к Советской власти?
Мне такой вопрос ещё никто и никогда в стенах больницы не задавал.
– Очень хорошо. За эту власть боролись по маминой линии мои дедушка и бабушка. Они были первыми большевиками – ленинцами в своей губернии, а по линии отца первыми в колхоз вступили. Советская власть нам всё дала бесплатно: образование, лечение в больницах, дешевое жильё, путёвки на курорты для рабочих и крестьян, у нас нет безработицы и инфляции. Всего этого нет у людей за границей, я это очень хорошо знаю, поэтому моя цель была попутешествовать и вернуться домой, а не умирать там с голоду на свалках.
– Хорошо, – улыбнулась врач, – ты свободен.
Я вышел на работу и не мог понять причину вызова к врачу, хотя интуиция подсказывала, что я скоро уеду из больницы. От Миши я узнал, что его никуда не вызывали и у него всё по-прежнему.
«Может решили разъединить нас и разбросать по разным больницам?» – эта мысль током пронзила меня.
Потянулись дни, полные неопределённости. Одни политзаключенные приуныли, увидев, что прекратились таинственные этапы из больницы, другие нервничали, что их могут забрать на этап и тогда начнется новый срок лечения на новом месте вместо ожидаемой выписки в днепропетровской больнице.
К таким относился переходчик границы в Румынию В. Колюшенко. Безысходность и отчаяние нахождения в спецбольнице толкнули его на самоубийство. Он помчался к часовому на вышку, но, перебравшись через проволочный забор, запутался в рулонах металлической паутины и кричал часовому, что б тот пристрелил его. Санитары и тюремные контролёры сняли его с проволоки, а врачи «хорошо» подлечили. С тех пор прошло уже почти пять лет, и Колюшенко надеялся быть выписанным на ближайшей комиссии.
Только Лёшка Пузырь и анархист Анатолий Анисимов ходили довольные, их выписала профессорская комиссия и со статьёй «Клевета на советскую действительность» (до трех лет лишения свободы) они пробыли шесть лет, радуясь, что так «легко» отделались и теперь ждали, когда их развезут по больницам общего типа.
С Лёшкой Пузырём мы долго на стройке бетон мешали, жалко мне было с ним расставаться.
Лёшка, я и моряк Володя Корчак решили, что каждый на отдельном листке бумаги напишет о больнице, врачах, политзаключенных и эти записи мы положим их в стеклянную пробирку, замажем её смолой и забетонируем между этажами здания. Может, найдут её через десятки лет и смогут люди узнать о нравах и порядках этой больницы и страны.
22 сентября. День сегодня с самого утра что-то предвещал. Утром в прачку за бельём пришёл Миша, он был очень взволнован и, даже слегка заикаясь, стал рассказывать, что больной, работавший у сестры – хозяйки под большим секретом сообщил ему, что Мишины личные вещи принесли в отделение, а во время обеда подошел ко мне переходчик Гена Чернаков, отвёл меня в сторону и прошептал мне, что мои вещи тоже лежат уже в отделении.
Колонны больных начали выходить на прогулку. Воздушный пират Василь Сирый увидел меня и начал пересказывать все подробности о брате, о которых я уже знал.
– Вывезут нас отсюда, вывезут, вот увидишь, – повторял Миша, проходя мимо. Шёл последний час работы. Давно снято бельё, и я хожу в одиночестве. От всех навалившихся на меня новостей нет никакого желания с кем-либо разговаривать. Из подъезда вышел контролёр и подошел к работникам прачки, сидевшим и болтавшим под стеной больницы. Они показали ему на меня пальцем, контролёр подошел и спросил мою фамилию.
– Пошли, пошли скорей! – торопил он.
От счастья я совсем потерял голову и теперь никак не мог сообразить – сон это или нет. Мне очень часто снились сны, что я уезжаю в другую больницу, где нет никакого режима и можно чувствовать себя человеком, и я всегда боялся проснуться.
Стас попросил прапорщика отвести его вместе со мной в отделение. Он говорил мне что-то, напутствия, но я его не слышал и не понимал, о чем он говорит. В отделении Стас раздобыл большую сетку, наполнил её банками консервов, пачками с сахаром, пряниками и поучал:
– Не раздавай никому в дороге! Чёрт знает, сколько тебе ехать придётся.
Медсестра попросила зайти к врачу. Нелля Ивановна была одной из немногих врачей в этой больнице, относившихся к больным хорошо и не злоупотребляла назначением нейролептиков. За несколько месяцев, проведённых мной в восьмом отделении, она не прописала мне ни одной таблетки. Мне повезло и во втором отделении с врачами, спасибо им, что они сохранили мне здоровье, назначая минимальную дозу лекарств. Этого я никак не могу сказать о врачах, «лечивших» моего брата.
В кабинете вместо Нелли Ивановны меня встретил завотделения. Его к нам перевели совсем недавно, и о нем больные отзывались очень плохо. Это был молодой врач, толстячок с весёлым лицом. При обходе больных он любил шутить и выглядеть простаком. Больной, с которым пошутил врач, знал, что ему теперь не избежать интенсивного лечения. Я очень боялся его и старался не попадаться ему на глаза.
– Саша, тебя переводят в другую больницу, – радостно сообщил он. – Здесь у тебя состояние здоровья было хорошее. Критику болезни ты даёшь и, если ты там, на новом месте, так же будешь себя вести и твоя ремиссия будет такой же, тебя вскоре выпишут. Ну, всего тебе хорошего! Пиши нам письма, не забывай.
Глядя со стороны, можно было принять этого добряка-врача за моего друга. Санитар открыл ключом дверь, и я вышел. Огромное, словно тяжёлое ярмо, свалилось с плеч. Это было такое счастье, осознавать, что я больше не принадлежу этому заведению. Контролёр привел меня в этапку, где меня разлучили с братом шестнадцать месяцев назад. Миша, одетый в свои вещи, уже был здесь.
– Не верится, что на самом деле покидаем эту помойную яму, – глядя на меня, не веря в происходящее говорил Миша. – Не верится, что сдыхался от своего Рыбьего Глаза и больше не услышу этих гимнов по утрам.
– С тобой Рыбий Глаз прощался? – спросил я.
– Только что был у него, сказал мне, что я еду в Сербский на переэкспертизу…
– А мне врач сказал, что меня в другую больницу переводят, – перебил я брата.
– Да разве можно верить этому Рыбьему Глазу? Он кругом врёт. Пусть везут куда угодно, лишь бы отсюда вырваться.
Зэк из хозобслуги принес на этап паёк – булку черного хлеба и кулёк с соленой, как будто сгнившей, килькой.
Этап шел на Киев.
