Текст книги "Побег из Рая"
Автор книги: Александр Шатравка
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 26 страниц)
13
ОДНА НОЧЬ В КЕЛЛОСЕЛКЕ ТОЛИКА
Финляндия 2005 год.
Мы мчались на север по лесам Лапландии, оставив позади Полярный круг. Проскочив последний городок под названием Салла, остановились на таможне. Финский офицер вдруг обнаружил, что контракт взятой нами напрокат в Хельсинки машины запрещает пересекать границу с Россией. Для нас это значило, что нужно мчаться обратно 120 км в Куусамо и брать там другую.
Ольга быстро позвонила и договорилась, что мини-вен, который мы брали раньше напрокат, будет ждать нас на парковке в аэропорту.
– Опять в Куусумо?! – взмолился Нугзар.
Из Куусамо мы выехали в полной темноте. Глубокой ночью оказаться в России было рискованно. Отыскать там гостиницу – большая проблема, и оставленная на ночь на улице машина могла быть разграблена или просто угнана.
Оля предложила переночевать в Салла. Единственную гостиницу в городке мы нашли без особого труда, но к нашему огорчению, рядом с ней стоял огромный туристический автобус и свободных мест не было. Хозяйка гостиницы, предварительно узнав, что мы не русские, предложила нам снять её кэмп в лесу, в двенадцати километрах от Салла. Мы показали ей свои паспорта, после чего она попросила ехать за ней. Я следовал за красными огнями её машины в ночной темноте.
Кэмпом оказался добротный дом, где было несколько комнат со всеми удобствами. За окнами стоял черной стеной лес, не было ни одного огонька. Ольга расплатилась с хозяйкой, и та уехала.
Я мгновенно уснул.
Проснулся очень рано. За окном светило солнце. Пока все ещё спали я пошёл побродить по лесу и поесть брусничку. Трава была подмерзшая. Я собирал ягоду и не заметил как подошел к указателю на дороге: KELLOSELKA.
Я опешил! Анатолий обещал нас провести через границу именно через эту Келлосельку, он рассказывал, что при обходе границы видел вдали строения этого поселка и дорогу, ведущую прямо в Швецию. Сейчас я знал абсолютно точно, что его Пааноярвенская застава, где мы наследили, находилась в ста километрах к югу от этой Келлосельки и что он никогда её не видел, потому как Келлоселька – это «три дома», разбросанные в лесу.
Келлоселька.
Сейчас Толик как будто доказывал мне:
– Вы же мне не верили! Вот, смотри, Келлоселька!
14
ГАУПТВАХТА В АЛАКУРТТИ
Осень, 2005 год.
Дорога, покрытая асфальтом, закончилась как только мы въехали на территорию России. Я остановил машину у вспаханной полосы. Два пограничника делали обход границы и шли в нашу сторону. Нугзар с кинокамерой шел к ним навстречу, делая съёмки.
– Не положенно здесь снимать, – подойдя к Нугзару сказал пограничник. В его голосе не было приказа.
– Я сейчас. Всё, всё, – снимая их в упор, отвечал Нугзар. Через час езды по пыльной дороге мы въехали в Алакуртти, о чем сообщал щит: «Краснознаменный Алакурттинский пограничный отряд».
– Так, я была здесь. Нас, артистов, сюда на вездеходе привезли, и мы концерт давали в погранчасти, – радостно сообщила Ольга.
– И мы здесь три дня сидели на пограничной гауптвахте, – сказал я, подъезжая к воротам воинской части, за ними был виден большой плац и выстроенные из кирпича дома.
Случилось так, что даже мой племянник Юра Капитонов служил здесь, он мне рассказывал:
«Когда я служил в армии в пограничных войсках в в/ч №2201, вызвал меня к себе капитан из особого отдела. А дело было в 1991 году. Как раз перед развалом СССР. Особист спросил меня, как служба, не обижают ли старослужащие, а потом задал вопрос который я не ожидал услышать.
– Знаешь ли ты, что в 1974 году твой дядя, который сейчас живёт в Америке, переходил границу здесь, где ты служишь?
Я знал, что дядя переходил границу, но не знал точно где. Капитан знал о переходе и обо мне ВСЁ!!! Он начал рассказывать, как всех четверых задержали и как они сидели на нашей гаупвахте. Тут он предложил мне написать письмо в Америку дяде, что я, его родственник, служу там, где он переходил границу 17 лет назад, и могу ему рассказать много интересного о границе в надежде, что дядя заинтересуется и будет выведывать любую информацию о моей службе, расположении техники и о состоянии границы. За перепиской капитан будет следить и рекомендовать мне, что писать в письмах. Он очень надеялся, что дядя из Америки захочет затем посетить Россию, где его и арестуют как шпиона. Я пообещал особисту, что напишу письмо и буду ждать ответ. Отказываться наотрез было опасно из-за непредвиденных последствий.»
Развал Советского Союза сделал своё дело: этот коварный план переписки «арест шпиона» никому больше не были нужны.
Я вспомнил лето 1974 года. Вертолет летел долго. Пограничники дремали в жутком шуме мотора. Они очнулись от сильной вибрации, когда вертолет пошел на посадку. При каждом шевелении руками наручники автоматически затягивались сильней, и кисти рук у меня отекли и болели. Приземлившийся вертолёт плотным кольцом окружили солдаты, – стриженые наголо новобранцы в мешковатой рабочей форме. Они были без оружия и, выбегая из казарм, с любопытством разглядывали нас.
– По одному, в машину их! – скомандовал офицер.
Алакуртти, 1974 г. Фото Андрея Мезенцева
Два пограничника осторожно взяв под руки брата, повели его к грузовику с кузовом, покрытым брезентом. Следом – Бориса.
– Что вы его, как дамочку, ведете! Пинками в машину! – приказал офицер конвою.
Конвой вцепился ещё сильней в рукава куртки Бориса.
Грузовик проехал несколько метров и остановился возле трехэтажного кирпичного здания. Здесь в полуподвальном помещении находились камеры гауптвахты, а выше – казармы.
В узкое с решеткой окно проникал свет. Под окном стоял маленький столик и рядом – сделанная из кирпича кровать. В оббитых жестью дверях был вставлен глазок и кормушка. Она была открыта, и в ней – глаза любопытных солдат. Брат находился за стенкой. Голоса Анатолия и Бориса иногда звучали в коридоре. Часовой за дверями кому-то кричал:
– Старшина курить хочет.
Это потом я узнал, что Анатолий во время службы был на заставе старшиной. Для солдат – это большое звание, и теперь, на гауптвахте, они называли его «старшина».
Мы, пограничники, зеленые погоны,
Отчизны рубежи мы бережем…,
– горланили солдаты.
Я встал на кровать, чтобы увидеть, как за окном строем шли солдаты, наверное, в столовую на обед.
Невысокие сопки, покрытые лесом, окружали военную часть, и толстая решетка камеры делала их теперь далекими, как звезды в небе. Не хотелось верить в реальность.
– Может это сон? – спрашивал я себя. – Утром – в Финляндии, к обеду в – России.
В душе я ругал себя, ненавидел, за столь глупую ошибку – остаться подремать в баньке. В камере открылась дверь, вошли солдаты и несколько офицеров.
– Чего тебя за границу понесло? Тебя ж Родина вскормила! – сказал офицер.
Я не чувствовал ненависти к себе в его интонации, скорее их удивлял наш поступок.
– От вас всех бежал! От вашей заботы и вашей свободы, – ответил я.
– Смотри, свобода ему не нравится! Вот посидишь несколько годочков, может тогда понравится, – ухмыльнулся офицер, и все вышли.
Мне принесли на обед в алюминиевой миске щи из кислой капустой и два больших куска черного хлеба. На второе солдат в эту же миску положил большой черпак макарон по-флотски и протянул пол-литровую кружку с компотом.
Солдаты пообедав, выходили из столовой и строем шли возле окна опять исполняя одну и ту же песню:
Мы, пограничники, зеленые погоны,
Отчизны рубежи мы бережем….
Они выстроились на плацу, старшины отдавали приказы. Солдаты бегали через препятствия, швыряли в макеты гранаты, снова строились и рысцой с песней оббегали вокруг плаца, а затем всё начинали сначала.
Я вспомнил разговор с военкомом в Калмыкии, как он обещал меня призвать в армию и по стопам моего отца отправить в погранвойска. Теперь я смотрел на этих солдат и мне еще трудней было представить себя с ними вместе сейчас на плацу.
Вечером из Петрозаводска прилетел следоватеь КГБ майор Ефимов. Он встретился со мной, как со старым знакомым, улыбаясь. Рядом с ним сидел молодой лейтенант, он должен был вести запись допроса. Майора интересовали все детали нашего перехода границы. Он, похоже, знал намного больше меня, называя имя проводника поезда, пассажиров автобуса или совсем не известных мне людей. Я не считал себя ни на грамм виновным и задавал ему один и тот же вопрос:
– А как мне выбраться из вашего Советского Союза? Не хочу я с вами жить. Стройте без меня свой коммунизм, а я хочу в Америку!
Лейтенант молча слушал и ничего не писал.
– Записывай, всё записывай! – приказал ему майор.
– Да, лихо вы по лесам границу перешли. Пограничники после вас и те заблудились, разыскивать их пришлось, – похвалил нас следователь.
Это, наверное, был его хитрый трюк.
–А о чем вас в Финляндии спрашивали на допросах?
– О том, о чём и вы.
Говорить со мной не было больше смысла, и майор отправил меня в камеру. Он знал, что завтра летит с Анатолием Романчуком на границу.
В вертолете на этот раз было свободно. Анатолий сидел в наручниках у окна и смотрел на меняющуюся под ним тайгу. Два пограничника сидели по обе стороны от него, изредка поглядывая то на майора из КГБ, тот на лейтенанта.
На заставе, где Анатолий служил, почти ничего не изменилось. Та же сторожевая вышка, казарма, бревенчатый причал для лодки, те же тропы, проходя по которым он много раз делал обход границы.
Толик узнал генерал-полковника, который принимал его у финнов. Сейчас, сидя в лодке, за которой ещё несколько дней назад он наблюдал, он должен был привести следователя и понятых туда, на границу.
Ему казалось, что его все ненавидят, и было за что.
Начальника заставы Журавлева после нашего перехода разжаловали и перевели работать в военкомат в город Онега Архангельской области. По иронии судьбы, моя мама родилась в этом городе, мой дед, Пётр Попов, жил в этом городе, был арестован здесь в 1939, после чего пропал бесследно. Пограничникам этой заставы пришлось тоже не сладко. Несколько бессонных дней и ночей они провели в поисках наших следов и возможных шпионов, проникших на территорию Советского Союза. Теперь это всё осталось позади и для них Анатолий стал снова старшиной.
– Старшина, садитесь в лодку, старшина, остановитесь!
От такого обращения Толик перестал сутулиться, выпрямился, и наручники его уже не так мучили. Он отвечал на вопросы следователя теперь не тихим хриплым голосом, а громко и ясно. Показания закончились у вспаханной полосы и его повели на заставу, а там – в столовую обедать.
Генерал распорядился снять с Анатолия наручники. Пока он ел, солдаты собрали целую торбу сигарет и на прощание протянули ему:
– Держи, старшина, там пригодится.
15
С КОНВОЕМ В НЕБЕ
– Шаг вправо, шаг влево – будет считаться попыткой к побегу, – предупредил офицер.
Вертолет дожидался нас посреди плаца, и мы шли к нему в окружении вооруженных пограничников. Лейтенант у вертолета заменил нам наручники на те, которые получил от майора Ефимова.
–Сидеть тебе, Романчук, всю жизнь, наверное, придется. На границе с тебя наручники снять не могли и сейчас тоже, – невесело пошутил лейтенант.
Он так и не смог снять наручники с оглядывающегося по сторонам Толика и защелкнул на его руках вторые.
– Лучше советская свобода, чем тюрьма, – буркнул рядом Борис, который, как пингвин, вместо яйца бережно держал перед собой несколько пачек сигарет.
Майор Ефимов, прапорщик, начальник конвоя и два солдата разместились напротив нас. Вертолет взлетел. Внизу поползла тайга с коричневыми язвами болот. Одного солдата-конвоира сильно укачало, его рвало и он бегал за клеёнчатую ширму в проходе.
– За что я-то мучаюсь? – кричал майор сквозь шум после пяти часов полета. – Вы – преступники! Вам положено. Ну я-то, за что?
Он взглянул на часы.
– Что ж, через час будем на месте. Тюрьма вас там ждет. Не хотели жить, как все люди, теперь будете баланду есть.
Майор обвел каждого из нас внимательным взглядом.
– Сейчас прибудете, в баньку сходите, а потом – по камерам. Вы не думайте, что те, кто в тюрьме сидит, советской властью недовольны. Зеки и в войну за Родину сражались. Так что знайте, как только в камеру попадете, у вас сразу статью спросят, скрывать бесполезно, узнают!
Майор перевел взгляд на меня и брата и, указывая пальцем на нас, прокричал:
– А тебя с братом я стричь специально не буду. Посажу в такую камеру, где вас сразу изнасилуют. Там помощь звать бесполезно… Поняли? И ты не думай, – перешел он на Бориса, – что рожа у тебя такая и парень ты здоровый. Запомни мои слова! В камере тебе скажут: «Ложись к параше!» – вот как тебя зэки встретят. С недельку придется поваляться тебе у параши, прежде чем место на нарах получишь.
Борис молча смотрел на следователя, в его глазах была пустота и обречённость.
Мои представления о тюрьме были взяты из прочитанных книг, фильмов, особенно итальянских, где были интриги и убийства. Слова следователя я воспринял серьёзно и теперь готовил себя к бою. Брат печально улыбался. Он был физически сильным парнем, спортсменом, но очень домашним, прожив в родительском доме все свои двадцать лет.
– Если в камере на тебя набросится толпа, старайся вцепиться в главного и грызи его, оторви ему ухо, нос, тогда тебя примут за психа и будут бояться, – учил я брата, поглядывая на майора, который следил, чтобы мы не переговаривались.
Вертолет шел на посадку, приближаясь к стоявшему на площадке «воронку» – машине для перевозки заключенных.
Эти машины я помнил с детства. Они всегда стояли ранним утром возле железнодорожных вагонов ашхабадского перрона, мимо которого меня и брата мама вела в детский сад. Тогда из грузовиков выскакивали люди в серых одеждах и под громкий счёт, ругань солдат и лай собак исчезали в вагоне.
16
ПЕТРОЗАВОДСКАЯ ТЮРЬМА
«Воронок» остановился на улице перед невзрачным одноэтажным зданием с решётками на окнах, сверху покрытым колючей проволокой. Мы прошли немного и оказались внутри комнаты дежурных.
Петрозаводская тюрьма.
– В третий бокс его!-скомандовал полный с неприятным бульдожьим лицом тюремщик, одетый в галифе с красными кантами.
В коридоре было много железных дверей, за ними и были боксы – маленькие помещения для одного человека со скамейкой под стенкой. Стены были исписаны и пол заплеван. Майор Ефимов всё ещё находился в дежурной комнате.
– Вы их подстригите! – приказал он главному в галифе.
– Сейчас, что мы на них, изменников, смотреть что ли будем, – ответил тюремщик, приказав мне переодеться в новую серого цвета зековскую одежду.
– Не бойся, у нас здесь не так уж и плохо, – подбодрил молодой прапорщик, уводя меня вглубь тюрьмы, открывая отмычкой одну за другой решетчатые двери.
Женщина-надзиратель неторопливо расхаживала по коридору, выложенному черными плитами. Она подходила к черным металлическим дверям камер, из которых доносился крик, рёв, смех множества голосов, смотрела в глазок и шла дальше. Прапорщик завел меня в пустую полутемную камеру. Я остался один. Здесь было очень тихо, как в подземелье. Я лег на бетонный топчан, покрытый досками и не заметил сам как заснул.
Утром я обнаружил в камере пополнение – двух мужиков, на вид преклонного возраста.
– Еще сутки отсидели, теперь совсем немного осталось, – весело сказал один.
– Надо как-то дубака (надзирателя) попросить махорку с первой камеры забрать, – говорил второй возле открытой кормушки, ставя миски на стол. – Эй, парень, вставай завтракать.
Это он звал меня.
– А разве здесь бывают завтраки? – удивился я.
– А как же! И завтрак, и обед, и ужин. Всё, как на свободе. Подожди, сейчас и сахар принесут.
– А я думал, что только вода с хлебом.
– Нет, нет, что ты! – и они рассмеялись.
Их веселое настроение меня удивляло. Я в это время кроме полного отчаяния, бессилия и безысходности своего положения ничего не испытывал.
– А сколько вам ещё в тюрьме сидеть осталось? – спросил я.
– Пять дней уже отсидели, триста шестьдесят осталось. Мы сидим за нарушение паспортного режима, – смеясь говорили они. – Главное нам зимку здесь перезимовать, а весной на «химию» выйдем. Сегодня вечерком, может в баньку сводят и по камерам раскидают.
– А разве в этой камере мы не останемся? – спросил я.
Мне эти два весёлых мужика понравились и не хотелось с ними расставаться.
– Нет, конечно! Здесь на первом этаже все камеры карантинные, а там постель выдадут и потом веселей будет, – объяснил один из них.
В этой тюрьме они были не в первый раз, и им даже здесь нравилось. К вечеру всё произошло так, как они сказали. Нас повели в баню. Парикмахер, из заключенных, по приказу надзирателя тюрьмы укоротил мне волосы. Нам выдали из прожарки ещё горячие с грязными пятнами со сбитой в комья ватой матрасы. Я шел за надзирателем, приготавливая себя к самым непредсказуемым обстоятельствам, которые должны были случиться уже через считанные минуты, даже секунды.
17
КАМЕРА №14
Надзиратель посмотрел на листок в руке и стал открывать камеру №14.
– Проходи! – скомандовал он, и сразу за мной захлопнул дверь.
Я стоял в проходе маленькой камеры, заставленной двухэтажными шконками, на которых сидели молодые ребята, разглядывавшие меня. Рядом с дверью за маленьким столом четверо играли в домино.
– Какая статья? – спросили сразу несколько человек.
– Восемьдесят третья, – ответил я, разглядывая камеру, пытаясь понять, кто здесь главный и если что, то успеть вцепиться в него.
– Восемьдесят третья? Государственная кража?
– Нет…
– А что это за статья? – отложив домино, спросили игравшие.
– Переход Государственной границы, – ответил я.
– У-у… – загудела камера и из нижних шконок, как из пещеры, вывалилась ещё куча любопытных.
– Стели матрас здесь, наверху возле меня, – указал мне крепкого сложения парень с короткими и не по годам седыми волосами. – Это очень интересно, после ужина расскажешь.
В это время в двери открылась кормушка и подали большой чайник с кипятком, который именовался «Фан-Фаныч», а за ним – алюминиевые миски с жидкой овсяной кашей. Народ повытаскивал из шкафа с названием «Телевизор» какие у них имелись продукты и мне предложили не стесняться и ужинать с ними вместе.
– Ну, рассказывай, – с нетерпением просили сокамерники, сдав в кормушку пустые миски после ужина.
– О, так ты не один! И вы были в Финляндии! – воскликнули они.
– Зачем вы в этой бане задержались? Идти нужно было, – сыпались советы.
Тут же нашлось несколько желающих бежать со мной за границу, другие с интересом спрашивали:
– А что вы там будете делать, по помойкам лазить?
– А вы там эти помойки сначала найдите, это здесь в Советском Союзе жизнь – сплошная помойка, – парировал я, будучи в глазах слушателей знатоком заграницы. Горячие дебаты прервал стук надзирателя в дверь.
– Всем отбой! Тихо там!
18
ТЮРЕМНЫЕ БУДНИ
Я проснулся. В коридоре хлопали кормушки, гремели чайники. В камере было тихо. Все ещё спали, закутавшись в синие старые байковые одеяла. Окно было открыто. Крепкая решетка намертво была замурована в метровой ширины стены тюрьмы. За решеткой снаружи здания к окну были привешены металлические жалюзи, через них едва проникал дневной свет.
Тюремная камера. Телевизоры разрешили в 90-х годах. Фото И. Ковалева.
Сама камера больше походила на курятник, где вместо сидала под ярко-желтыми стенами стояли с одной стороны две двухъярусные кровати и положенные между ними деревянные щиты, а с другой – ещё впритык две. Между ними был узкий проход, чтобы можно было спрыгнуть вниз. Остальное крошечное пространство до дверей делили между собой туалет, огороженный невысокой перегородкой с умывальником и маленький столик, над которым висел бордовый шкаф с продуктами. Над дверью в нише за решеткой горела яркая лампочка и там же стоял громкоговоритель. Камера была не более девяти квадратных метров и в ней я насчитал шестнадцать человек. Пока я рассматривал камеру открылась кормушка и в ней показалась голова надзирателя.
– Питерский! Подай чайник! Не слышишь, что ли? – позвал он.
– Тебя зовут! – толкали кого-то на нижних нарах.
Белобрысый, совсем ещё молодой парень в одних трусах выскочил снизу, быстро вылил в умывальник из чайника вчерашнюю воду и, просунув его в кормушку, сиганул на нары досыпать. Включилось радио, прозвучали сигналы и заиграл гимн Советского Союза.
– Доброе утро! Московское время шесть часов утра, – сообщил голос диктора.
Звук ударявшихся об миски черпаков приближался к нашей камере.
– Ворьё, вставай! Завтрак! – будил камеру седой парень как только открылась кормушка.
Миски с кашей передавались по рукам. Пятеро, те кто успел сесть за маленький столик, ели там, остальные ели сидя на нарах. Жидкая сечневая каша была безвкусной, но даже её было мало, всего один черпак. Рядом лежали выданные на день 550 грамм черного хлеба.
Я сделал так же, как все: ручкой алюминиевой ложки отрезал одну треть хлеба, на него высыпал пятнадцать грамм сахара и стал пить слегка заваренный ячменный кофе. Оставшийся хлеб я положил поверх своей кружки в бордовый шкаф «телевизор» и быстро нырнул под одеяло досыпать. По коридору шел надзиратель, стуча ключами по дверям камер и повторял:
– Вставай на проверку! Вставай!
Как только загремел замок в нашей двери, народ стремительно повскакивал. Нижние выползали в проход, а верхние спрыгивали им на головы со шконок. Всё это походило теперь на переполох в курятнике. Надзиратель новой смены и за ним сдающий встали в проходе у дверей. Белобрысый, по кличке «Питерский», доложил сколько в камере людей и, пересчитав всех, надзиратели вышли. Я нырнул, как и все, снова под одеяло, но не тут-то было.
– На прогулку идем? – спрашивал, открыв кормушку, надзиратель.
– Идем, начальник, идем, – раздавались сонные голоса.
Прогулочные дворики – это отделенные высокой стеной вольеры, с натянутой сверху металлической сеткой. Сверху над сеткой ходила женщина-надзиратель, следившая, чтобы заключенные из разных дворов не переговаривались и не перебрасывали записки. Заметив нарушения, она вызывала контролера и тот уводил заключенных в камеру раньше отведенного на прогулку одного часа. В соседних двориках смеялись над кукареканьем петухов (гомосексуалистов), переговаривались подельники (те, кто проходил по одному делу).
– Контролер! Выводи второй! Переговариваются! – командует женщина-надзиратель.
– Кто переговаривается? Смотреть лучше надо, – возмущаются заключенные ей в ответ со второго двора.
Недолго и нам пришлось гулять. Соседи попросили покурить, мы им перебросили несколько сигарет, но одна застряла на сетке и надзиратель это заметила.
– Контролер, выводи пятый! – приказала она.
Шли дни, а точнее тянулись в тесной до отказа набитой людьми камере. Сизое облако табачного дыма висело до глубокой ночи. Стук костяшек домино, спор людей, возня и гам, непрерываемое фырчание напора сливной воды в туалете, хлопанье кормушек, звон ключей в дверях были рутиной дня.
Частые этапы разгружали камеру на два, три человека, но не надолго, день-два от силы. На шконках и так приходилось спать в тесноте, поэтому иногда не было места для новичков и они несколько ночей спали на полу в проходе.
Население камеры, в основном, составляла молодежь. Большинство из них попались за ограбление магазинов и торговых лавок, были домушники (квартирные воры), «бакланы» – драчуны-хулиганы, один «домашний боксер», избивавший жену и «фантомас» – поджигатель сараев.
Исключение составлял Мишка Брыков – парень с седыми волосами. Он уже отслужил армию, имел разряд по боксу и был осужден за изнасилование, получив пять лет. Суд высшей инстанции отменил ему приговор, признав Брыкова потерпевшим. Женщина, которую он якобы пытался изнасиловать, сейчас находилась в бегах и обвинялась по статье «Нанесение опасных для здоровья увечий». Она чуть не лишила его жизни, воткнув нож ему в живот. На животе у него была марлевая повязка, из-под которой постоянно просачивался гной.
– Везите меня в больницу! – требовал он при каждом обходе врача.
– Подождите, Брыков, до решения суда. Вы пока подследственный и мы не имеем права отправлять вас в больницу, – получал он всё время один и тот же ответ и, впридачу, тампон с йодом.
Переследствие тянулось уже несколько месяцев. Ему приносили постановления прокурора о продлении следствия, он расписывался и ждал поимку этой злосчастной женщины.
Редкий день в Петрозаводской тюрьме проходил без криков избиваемой надзирателями жертвы. Били за всё и очень больно. Предупредили раз после отбоя прекратить читать книгу – не понял – получай, перестукивался через стенку с соседней камерой и был замечен – получай, варил чифир, сшил сидор (мешок для вещей) из матрасовки – получай. Бывало так, что и по делу колотили. Например, выводят на этап человека из камеры, а на нем все чужое рваньё висит, блатные раздели. Надзиратель знает, что он только вчера этого человека в камеру бросил и помнит как он был одет. По вызову срочно бежит подмога обыск делать и несдобровать тем, у кого эти вещи найдут. Гомосексуалистов, прихваченых за делом, колотили сильно. Вытащат надзиратели жертву в коридор, скрутят ему руки за спину, а потом растянут так, что лицо – на полу, а ноги – в воздухе. Орет несчастный на всю тюрьму, а надзиратели, как пауки, в подвал его от глаз подальше, вот там уже они дадут ему по-настоящему. Если переборщат и много синяков-побоев пооставляют, то не беда, ведь лучший доктор здесь – карцер с холодными и сырыми стенами подземелья. Неделька пребывания там – и никаких следов.
Время шло. Пролетел одним долгим днем август. Я знал в каких камерах Борис и брат, иногда нам удавалось переброситься несколькими словами во время прогулки и что Анатолия.
