Текст книги "Побег из Рая"
Автор книги: Александр Шатравка
сообщить о нарушении
Текущая страница: 18 (всего у книги 26 страниц)
Свершив свою мерзость они выгоняли Селезня из-под кровати и он снова попадал в руки «Спортсмена». Мне от тизерцина было всё безразлично, хотя я очень хотел бы видеть этих трёх негодяев корчившимися под воздействием нейролептиков, чтобы чувствовали они себя ещё хуже, чем армянин.
Я был уже третью неделю в надзорке. Здесь нельзя было иметь ни книг, ни газет, ни смотреть телевизор, даже не было громкоговорителя с советским гимном. Когда меня перевели в общую палату, где было десять больных, я долго не мог привыкнуть, что двери открыты и можно выходить из палаты в туалет, в столовую смотреть телевизор или просто шататься по коридору, когда захочешь. Первое время я ждал в дверях медсестру или санитара, чтобы спросить разрешения.
– Иди, иди, конечно, – удивляясь отвечали они.
В этой больнице санитарами были вольнонаёмные или зэки, больные их совсем не боялись, даже могли с ними спорить. Однажды, проснувшись рано утром я увидел в окне оранжевое солнце и поймал себя на мысли, что не могу вспомнить откуда восходит солнце, с востока или с запада.
– Что стало с моей памятью? Откуда оно всё-таки восходит? – не переставал я задавать себе этот вопрос.
Больных спрашивать не хотел, зная как быстро здесь ярлык дурака приклеят. Я начал рассуждать про себя, вспомнив, украинский язык – захiд —заход – запад, значит схiд – восход – восток. С востока восходит солнце обрадовался я. После этого случая я стал упрашивать врача уменьшить мне дозу лекарств и он назначил четыре таблетки в день вместо шести, однако ни на какую работу не выпускал.
В отделении было несколько политических, среди них были совсем больные люди, были те, кто из-за бунта не хотели вступать в контакт, чтобы не отразилось потом на их выписке. Только литовец Вольдемар Каралюнас арестованный за распространение листовок с антисоветским содержанием, сидевший уже третий год, рад был со мной поговорить. Он работал днем на кухне в посудомойке, а вечером сразу ко мне бежал и про свои сны рассказывал.
– Я видел Бога сегодня и церковь! – сообщил он как только увидел меня, – это же хороший знак! Что ты думаешь?
– Выпишут, Вольдемар, тебя скоро, – присоединился к разговору больной Ерёмин, до ареста работавший проводником пассажирского поезда. За преступление – попытку осквернить памятник Ленина в своём городе он находился на лечении уже шестой год.
– Выпишут, – подтвердил я.
Услышав это Вольдемар перекрестился.
Был в отделении ещё один человек, пытавшийся несколько раз выбраться из Союза, но каждая попытка заканчивалась неудачей. Евгений Брагунец был лет тридцати, коренастым и с большой лысиной на голове. Первый раз он пытался перейти границу зимой по льду Финского залива, но был замечен пограничным вертолётом. Второй раз пытался бежать через Балтийское море с аквалангом. На Эстонском острове его увидели пограничники, он спрятался в болото и дышал через трубку почти сутки, пока пограничники не прекратили поиск, но уже в море его заметил сторожевой катер и задержал. Отчаявшись выбраться из СССР, отсидев несколько лет в лагерях, Евгений решил попробовать выехать легально. Из Таллина, где он проживал, Брагунец приехал в Москву. Здесь он познакомился с иностранными корреспондентами и даже каким-то чудом проник в Американское посольство, сумев получить приглашение на въезд в США. Как ему удалось выбраться из посольства и не быть арестованным советскими властями, этого Евгений мне не рассказывал. С приглашением он явился в ОВИР, где ему посоветовали с этой американской бумагой сходить в туалет. Это так возмутило Евгения, что он написав плакат «Позвольте мне выехать из СССР!» и, купив в промтоварном магазине замок и цепь, пристегнул себя к металлической ограде на Лобном месте в столице. Он оповестил западных корреспондентов о своей акции протеста, но не успел Евгений развернуть свой плакат, как из толпы выскочила сразу добрая дюжина людей в штатском. Они вырвали цепь вместе с оградой и доставили Брагунца в Кремлёвскую комендатуру, а затем в местную психиатрическую больницу, где он пробыл несколько дней. КГБисты убедились, что иностранные корреспонденты им больше не интересуются, выпустили его из больницы с условием, что он поедет домой в Таллин. Дома его арестовали по статье «Клевета на советскую действительность» и в 1974 году он прибыл на лечение в Черняховскую спецбольницу. Здесь в больнице он держался обособленно и просил меня к нему не подходить, считая, что из-за этого у меня могут быть неприятности.
Был в отделении ещё один переходчик границы, совсем неразговорчивый, пожилой человек по фамилии Мельник. Он сколотив плот с парусом и, взяв с собой флягу воды, отправился в плаванье к берегам Турции. Его быстро обнаружил пограничный катер. На лечение в больнице он был уже третий год.
72
К МИШЕ
Родители ничего не знали о нашем переводе в Черняховскую больницу и были очень удивлены, приехав навестить нас в Днепропетровск. Свидание с мамой в таком далёком от Кривого Рога Черняховске для меня и Миши стало полной неожиданностью. К моему приходу Миша уже сидел в уютной маленькой комнате и разговаривал с мамой. Медсёстры привели нас сюда и беседовали не обращая ни на что никакого внимания.
– Не больница, а детский сад, – рассказывал маме брат.
После «лечения» в Днепре он отошёл и выглядел теперь хорошо.
– Утром оладьи с чаем подают, в обед – котлеты. Зэков-санитаров даже самый завернутый больной не боится и может обругать их или послать подальше. Мне врач здесь все лекарства отменил и обещал скоро выпустить на работу.
– Я от Бориса письмо получила, – начала нам всё рассказывать мама, – он пишет, что его пребывание на «химии» в Сыктывкаре скоро заканчивается и хочет приехать в Кривой Рог. Домой на Урал не поедет. Отец у него давно погиб, а его мать, большой партийный начальник на заводе, от него отреклась, мол, ей не нужен сын-изменник Родины. Правда, она предложила ему разменять свою квартиру, чтобы у него было где жить, но Борис отказался, сказал, что даже писем ей больше писать не будет, а Анатолий в лагере сидит.
– В каком лагере? Он же с Борисом на «химии» вместе был,-удивились мы.
– Как, разве вы не знаете, что он там женился и подрался со своей новой женой? – удивилась мама.
Мы знали, что женщины влюблялись в Толика сразу и отдавались ему целиком в первые минуты знакомства. Он всегда сразу женился официально и обзаводился детьми, но вскоре у него уже был новый роман и снова женитьба и дети и так много, много раз. Толик даже не помнил имён всех своих детей, а когда мы из нашего дома в Кривом Роге уехали в Карелию, чтобы перейти через границу, одна из его жён написала на нашей двери большими буквами: «Толик! Вернись домой!»
– Так вот, – продолжала рассказывать мама, – в Сыктывкаре после драки суд ему добавил ещё один год срока, теперь он выйдет на свободу только летом 1978 г. А из Петрозаводского КГБ я получила уведомление, что могу забрать взятые у вас при обыске магнитофон и транзисторный приемник. Правда, КГБ сообщило, что все ваши сорок кассет с музыкой были уничтожены как идеологически-вредное западное искусство и ту фотографию, где вы с Мишей цепь себе на шею надели, они тоже посчитали антисоветской и порвали, – добавила мама.
Потом я и Миша стали сравнивать две спецбольницы, поначалу насторожив наших медсестер. Я думаю медсёстры никогда в жизни не слышали столько хороших отзывов о Черняховской больнице и это наверняка льстило им.
– Здесь вас и держать долго не будут, – вступила в разговор Мишина медсестра.
Мои родители Воля и Иван Шатравка.
Час свидания пролетел очень быстро. В Черняховске можно брать свидание хоть каждый день, но только на один час. На прощание мама обещала ещё поговорить с начальником больницы Белокопытовым, чтобы узнать как нам долго придется здесь быть. Утром мама снова пришла, сообщив очень хорошую новость, что в больнице мы пробудем год или два, не больше и что после ноябрьских праздников меня переведут в первое отделение к брату.
Прошли ноябрьские праздники, которые я перенёс значительно легче, чем в Днепре и хотя обед здесь был обычный, он был во много раз вкуснее, чем праздничные макароны по-краснофлотски там. Радио здесь тоже не донимало, больные включали его, если там звучала хорошая музыка, можно было ходить по коридору или смотреть телевизор до самого отбоя.
– Собирайся, в первое отделение пойдёшь. Там тебя брат ждёт, – обрадовала меня медсестра.
Первое отделение находилось на первом этаже. По обе стороны коридора располагались палаты, в одной из которых ждал меня Миша. В палате было пять кроватей, большое окно, на подоконнике в цветочных горшках цвели цветы. Трое больных были на работе за пределами больницы. В отделении мы могли смотреть телевизор или прохаживаться по коридору, но нам хотелось побыть вместе и поговорить о невероятных событиях, которые происходят с нами здесь.
– Ты знаешь, я об этой больнице ребятам в Днепропетровск написал, даже от них уже ответ получил. Они мне не верят, просят написать поподробнее.
– А как в Днепре твоё письмо пропустили? – удивился Миша.
– Я написал на имя знакомого зека с кухни, а он догадался передать письмо кому надо.
Ближе к вечеру меня вызвал к себе в кабинет завотделения Жеребцов Дмитрий Фёдорович. Беседа была недолгой. Врач не задал мне ни одного вопроса о переходе границы.
– Почему вас перевели в нашу больницу? – спросил он строго.
– Не знаю, но мы были не первыми, кого уже вывезли из Днепропетровской больницы.
– Как думаешь вести себя здесь? – спросил он, пристально глядя мне в глаза.
– Постараюсь выполнять всё, что от меня будут требовать и, если разрешите, буду очень рад выполнять какую-нибудь работу.
– Ладно, иди, – строго закончил он разговор.
Как ни странно, при всей своей внешней строгости врач отнёсся ко мне весьма благожелательно. Он отменил мне все лекарства! Вялость от тизерцина стала быстро проходить. Мир в моём сознании становился реальным, я снова обретал сам себя и больше не задумывался откуда восходит Солнце.
В декабре приехала в больницу комиссия во главе с профессором Ильинским. Вольнонаёмные буфетчица из столовой и уборщица как угорелые носились по палатам, требуя навести идеальную чистоту. Во всю длину коридора раскатали дорожку для столь почетного гостя.
– Не наступайте на дорожку! – кричит на больных буфетчица.
– Куда тебя понесло? Сойди с дорожки! – доносился с другого конца голос уборщицы.
– Что за хождения по коридорам? Живо, все по палатам! – командует медсестра.
Сегодня на самом деле всё как в сумасшедшем доме.
– Ильинский идет! Ильинский! – и в отделении наступила полная тишина. У дверей ординаторской уже стоит очередь больных, одетых в новенькие байковые пижамы.
В Черняховскую больницу комиссия приезжала два раза в год и это были дни исполнения надежд на скорую выписку. Меня больше всего удивляли пророчества профессора Ильинского. Он знал точную дату, когда больной вылечится и не будет социально опасен для общества.
– Ставлю тебя кандидатом в кандидаты на выписку, – обещал он больному, значит будешь выписан через год, а если поставит кандидатом, то после следующей комиссии поедешь домой.
Зашёл Миша, я – за ним. Вся комиссия для нас состояла из двух слов:
– Здравствуй! – До свидания!
Выписал профессор человек двадцать, четверть отделения, ещё столько же в разные категории кандидатов поставил, не определив нас пока никуда и со свитой врачей покинул отделение. Уборщица быстро скатала дорожку и спрятала в кладовку, чтобы вынуть её снова через шесть месяцев. Некоторым выписанным счастливчикам, таким, как больной старый дед Путц, пробывший здесь одиннадцать лет, никто не завидовал. Он так привык к больнице, что заявил медсёстрам:
– Никуда я отсюда не поеду, а повезете силой, так я от вас по дороге все равно сбегу и сюда вернусь.
Но не все были такими как Путц. Некоторые больные так отчаялись, что не выписаны, что пришлось им перебираться после встречи с профессором прямо в надзорную палату.
Мы с Мишей не надеялись на выписку. После Днепропетровской спецбольницы мы себя чувствовали здесь значительно лучше. Я работал в столовой официантом, а Мишу Д. Ф. Жеребцов выпустил на работу за территорию больницы. Работать Мише приходилось иногда далеко за городом и возвращался он вечером бодрый и румяный от свежего воздуха. Иногда он работал на мясокомбинате и приносил копченые колбасы, дефицитный товар, который был большой редкостью на прилавках советских магазинов. Каждый день отделение выводили только в свой прогулочный дворик на два часа прогулки. Осенью в нем всё ещё цвели цветы и было очень красиво от желтой листвы. В беседках были электрические розетки, куда подключали больничный магнитофон. Мне было трудно поверить, что в больнице есть магнитофон, в то время как на свободе это была мечта для многих иметь свою такую роскошь. Мне всё время вспоминались слова мамы, что КГБ уничтожило сорок кассет нашей музыки, посчитав её вредной для советского человека. Там были по много раз переписанные, передававшиеся из рук в руки кассеты с записями «The Beatles», «Rolling Stone», «Pink Floyd», моего самого любимого Джеймса Брауна и много других. Здесь звучала отличного качества музыка «Led Zeppelin», «Deep Purple», других рок групп, советская эстрада и эту музыку можно было слушать всем.
В Черняховской больнице мы первые ночи спали с затемненной лампочкой, которую сами закрашивали синими чернилами, но приходил на смену противный надзиратель и заставлял нас ее отмывать. Я сразу вспоминал Днепр, где яркий свет горел не выключаясь никогда, ни днём ни ночью. В тюремной камере можно было спрятаться от яркого света на нижнем ярусе шконок, но в к нему нельзя было привыкнуть и это было ещё одним видом пыток в той больнице.
73
ЖИХОРЕВ И КOРВАЛАН
– Бандюги! Тринадцать лет человека морили…. За что спрашивается?! Слышите! Хулиганом Буковского назвали! Ха! – в окружении медсестер, больных и санитаров Миша Жихорев обсуждал новости.
Этого рослого солидного человека все воспринимали как придворного шута, которому можно говорить всё, что ему взбредет в голову. Медсестры в Жихореве души не чаяли, он любил их смешить и ещё больше угощать вкусными деликатесами из посылок, которые он получал часто из дома. Это были колбасы, чёрная икра, апельсины или шоколадные конфеты. Жихорев находился на лечении уже несколько лет за клевету на советскую действительность.
Сегодня по радио и в телевизионных новостях было объявлено, что правительство Советского Союза обменяло диссидента, а по советской (официальной версии) хулигана Владимира Буковского на Генерального секретаря Коммунистической партии Чили Луиса Корвалана, сидевшего в чилийском лагере уже три года с момента прихода к власти генерала Аугусто Пиночета. Генерал Пиночет спас страну от маньяков и убийц «Че Гевар», не дав ей стать Кубой, Северной Кореей или Советским Союзом в Южной Америке.
Через тридцать два года у нас с Ирой будет возможность увидеть Чили. Мы проедем более десяти тысяч километров от пустыни Атакама до Патагонии по этой удивительно красивой стране. Генерал Пиночет поставил страну на капиталистические рельсы экономики, создал хорошую армию и полицию, проложил отличные дороги. Мы проведём в Чили целый месяц, действительно увидев одну из самых богатых и процветающих стран в Южной Америке. К сожалению, в центре Сантьяго де Чили на площади у дворца Ла-Монадо стоит памятник самоубийце С. Альенде, бывшему президенту, бросившему своих граждан на произвол судьбы.
Чили, Анды, выс. 4400 м. Я и моя супруга Ира. 2008 г.
Миша Жихорев размахивает руками, молоденькие медсёстры хохочут, прапорщик-охранник и все остальные падают со смеха.
– Вытащить бы его из мавзолея! Да за ноги, за ноги! Да об стенку этого лысого сифилитика! – этими словами Миша всегда подводил итог всем своим политическим рассуждениям. К вечеру по отделению тащил свой заколотый сульфазином зад бунтарь Дима Шапоренко и громко читал:
«Обменяли хулигана на Луиса Корвалана,
Где б найти такую б….ь, что б на Брежнева сменять?»
Леонид Ильич Брежнев и Луис Корвалан.
Для меня остаётся загадкой, как этот стишок мог родится и стать известным сразу везде в Советском Союзе. Я встретил бывшего политзаключенного находившегося на принудительном лечении в Благовещенской спецбольнице, это около Хабаровска, и он уверял меня, что у них этот стишок появился на второй день после обмена Буковского на Корвалана.
В. Буковский
Тридцать первое декабря. В отделении смотровые окошки на дверях разрисованы снежинками, в конце коридора поставили наряженную игрушками елку, а днём после обеда для больных санитары из заключенных дают концерт. Три гитары и ударник гремят на всю больницу. Как они играют и поют, плохо или хорошо я, находясь в шоке от всего увиденного, не знаю. Два часа рока они вытягивали из своих инструментов и глоток и даже медперсонал сидел и слушал их. Я, конечно, был от всего этого на седьмом небе. По случаю Нового года телевизор разрешили смотреть до утра. Пока шел «Голубой огонёк» мы с Мишей сидели в палате у нашего друга Людаса, работавшего у сестры-хозяйки на глажке халатов для врачей и медперсонала. Людас был в больнице за угон автомобилей и ожидал скорой выписки. В двухместной палате, завешанной комнатными цветами, где он жил один, стоял на тумбочке магнитофон отделения. Людас был литовцем и всегда с сожалением повторял:
– Как жаль, что вы – русские.
В отделении работала вечно строгая медсестра Тележинская Ирина, ненавидевшая литовцев и, особенно, Людоса. Ей очень хотелось наказать его и она нашла причину. Он поливал цветы в своей палате, несколько капель воды упало на полированную тумбочку.
– Что это такое? – спросила она, указав на капли, – ты разве не знаешь, что от воды мебель портится? Ты это делаешь умышленно, чтоб испортить больничное имущество?
Она выскочила из палаты, чтобы описать всё в журнале наблюдения. Вечером перед отбоем санитар вызвал Людоса в процедурку.
– Ну, ложись на кушетку, – наполнив шприц пятью кубиками аминазина, приказала медсестра оторопевшему литовцу.
– Один укольчик и всё, – смеётся толстушка, – ложись, а то я сейчас санитаров позову и врачу завтра доложу, что ты отказывался подчиниться и возбудился.
Получил Людас эти пять кубов аминазина и свалился замертво. Ночью сердце начало отказывать, чудом не умер. Это была бессонная ночь и для дежурного врача, и для санитаров, и для медсестры.
В восемь утра сестра-хозяйка обнаружила, что её работника нет, халаты не поглаженные висят, а врачи на работе и требуют у неё свежие. Врачи выяснили, что случилось и заставили медсестру просить прощение у больного Людоса, который несколько дней не мог подняться с кровати. Я не знаю был ли второй подобный случай в истории спецбольниц в СССР, чтобы у больного просил прощения сотрудник больницы!
В эту Новогоднюю ночь дежурила молоденькая и толстая, как пончик, медсестра Людка или Кундюшечка, как звал её Миша Жихорев. После «Голубого огонька» показывали отличный советский мюзикл «Волшебный фонарь» с участием Людмилы Гурченко, занявший в Швейцарии в 1973 году второе место на кинофестивале. Я никогда ничего подобного в Советском Союзе не видел. Далеко за полночь, как всегда бывало в СССР, начинался концерт зарубежной эстрады.
– Ты что-то сильно восхищаешься зарубежной эстрадой! Учти, тебе ведь надо выписываться, – сказала лукаво улыбаясь толстушка, которая не могла дождаться, когда можно будет выключить телевизор и уйти к себе в процедурку.
– А что здесь такого? – удивился я, – мне вообще нравится музыка.
– Нет! Тебе всё нравится западное. Ты ведь поэтому туда и бежал и если ты опять готов слушать западную музыку, то это говорит о том, что в тебе не произошло никаких изменений. Смотри…, – она покачала головой, – если будешь так себя вести и не изменишь своих взглядов, то долго тебе придется быть здесь.
Первого января, как и положено, все долго спали. А потом все кому ни лень в столовую собирались телевизор смотреть. Должны были показывать развлекательный фильм, но вместо этого все увидели на экране товарища Лучо Корвалана.
– Смотрите, смотрите! – заорал из своего угла Миша Жихорев, – это он от Пиночета с такой отъевшейся мордой приехал! Плохо ему там жилось! В советский бы лагерь его, здесь бы он быстро жирок сбросил да обстригли б его как положено.
Публика смеялась. Каждый пытался выставить Корвалана в смешном виде, но сделать это лучше Жихорева никому не удавалось.
– А ну, Миша, – скажи что-нибудь! – просила толпа.
– Прекратить, что здесь смешного! Прекратить, не то телевизор выключу! – командовала медсестра.
– Моя Кундюшечка! Дай нам хоть поглядеть на этого мученика. Смотрите, какое у него рыльце. Так сальцо и блещет. Садись, Кундюшечка, посмотри с нами на этого подлеца! – не унимается Жихорев.
– Ну вас, – махнула рукой медсестра и вышла из столовой.
Прошли праздники, заработала почта и принесли газеты. На первой странице одной из них Леонид Брежнев ставит засосы своему почетному гостю товарищу Лучо и большая статья о том, что ему пришлось пережить в лагере у Пиночета. Беру газету и бегу поделиться новостью с Мишей Жихоревым, который как всегда в окружении медсестер что-то рассказывает и смешит их.
– Миша! Вы это читали? – спрашиваю я, протянув ему газету.
– Ах, подлец! – пробежав глазами по статье, возмущается Миша. – Камера ему видите ли не нравится! Пытали его там, свет и радио по ночам включали, чтобы он здесь запел, если б жопу аминазином ему накачали.
– «Но и в этом случае», – продолжает читать газету Миша, – «тюремщикам не удалось во мне подавить дух коммуниста!» Смотрите, пытали его там: «Тюремщики щелкали затворами автоматов за дверями камер.» Вы слышите, – размахивая газетой, комментировал Миша, собрав вокруг себя зевак. – Мерещилось ему всё это от страха! Менты, наверное, шпингалетом на окне щёлкали. Смотрите! Это его в лагерь на остров Досон привезли, самый строгий лагерь в Чили, но там этот негодяй сразу транзисторный приёмник нашёл и «Голос Москвы» слушал. Сюда б его, в больницу, нашёл бы он его здесь, хотелось бы мне поглядеть на этот лагерь.
– Да читай, Миша, дальше, как его там пытали. Это и так всё ясно! – настаивали окружающие.
– В мавзолей к нам захотел! Сейчас мы вытащим лысого, раскрутим его за ноги и башкой его об стенку. Занимай, товарищ Лучо, свободное место.
Эта Жихоревская крамола действовала на толпу как гипноз, погружая всех в смех. Миша видя это образно ударял о стенку Ленина, как бы раскручивая его за ноги.
