Текст книги "Побег из Рая"
Автор книги: Александр Шатравка
сообщить о нарушении
Текущая страница: 20 (всего у книги 26 страниц)
78
ПОЛЬСКОЕ ТВ
Заменить антенну оказалось совсем просто. Людас расстроил телевизор и больные начали жаловаться, что его невозможно смотреть. Получив разрешение у главной медсестры залезть на крышу, мы настроили антенну-бабочку на Польшу и, спустившись в столовую увидели, что диктор на польском языке сообщал новости, потом по телевизору начался концерт и я был счастлив впервые за свои двадцать шесть лет увидеть выступление «The BEATLES» и «ROLLING STONES». Первый же вечер не обошёлся без конфликтов.
– Включай Калининград, там мультфильм идёт, – потребовал полудебил Витя Видельников.
– Нет, давай Москву! Программу «Время»! – упорствовал дед Иванчихин, который был помешан на том, чтобы увидеть в обзоре по родной стране свой Краснодарский край, а ещё лучше, свой родной колхоз.
– Сиди, старый, обойдёшься без своей программы «Время»! – зашумели на деда прибалты.
Старый дед стоял на своём, полудебил тоже не уступал ему в упрямстве. Назревал скандал. Чего доброго сейчас на шум прибежит медсестра или контролер и запретят вообще включать польский канал.
– Включи этому дебилу Калининград, – толкаю я под бок Людаса.
На экране забегали зверюшки.
– Зачем он нужен, этот мультфильм! Включай Польшу, Людас! – просят литовцы.
Счастье дебила, что его выписали, а этому старому колхознику мы теперь попортим нервы. Каждую баню он будет получать самую обношенную одежду, а его образцовая по чистоте палата лишится переходного вымпела. Дед ради него сам выдраивал свою палату каждый день до идеальной чистоты. Вымпел с изображением Ленина он собственноручно обшил кисточками с бахромой и повесил над своей кроватью.
В начале августа уезжали выписанные больные, уехал и Людас. Я полностью вступил в свою новую должность. Кроме глажки халатов я выдавал письменные принадлежности желающим писать письма. В Черняховской спецбольнице как и в Днепропетровской письменные принадлежности подвергались тщательному контролю и учёту. Никто в отделении не мог иметь при себе тетрадь, ручку и конверт. Тех, кому врач делал исключение можно было пересчитать по пальцам. Это были работники, вроде меня, которым для учета нужна была бумага и карандаш. Под моим контролем был шкаф с разложенными по ячейкам конвертами с фамилиями людей кому они принадлежали. Бумага и ручки были строго посчитаны и находились в специальных пеналах. В воскресные дни я обходил палаты и записывал желающих писать письма, отмечая в специальной тетради сколько человеку нужно листов бумаги и конвертов. Среди больных было много людей плохо владевших русским языком, но правило требовало писать только по-русски. Письма принимала медсестра, проверяла их содержание и, если находила жалобы на лечение в больнице, то передавала письмо лечащему врачу, а тот уже решал что делать с больным-лечить или помиловать.
Польское телевидение прочно входило в жизнь отделения. Медсёстры были на стороне больных, желающих смотреть советские программы и они стали жаловаться завотделения Д. Ф. Жеребцову, чтобы он запретил смотреть передачи из Польши.
– Польша – демократическая и братская нам страна, – ответил он коротко, – пусть больные смотрят тот канал, за какой проголосует большинство.
Деду Иванчихину было теперь не до программы «Время». В банные дни я ему выдавал вместо трусов теплые зимние кальсоны, длинные и без пуговиц, которые смешно выглядывали из-под коротких штанов пижамы. В этой одежде выходя из бани, он походил на огородное чучело с закатанными белыми длинными кальсонами поверх коротких байковых. Сильно возмущаться он не решался, чтобы сестра-хозяйка не доложила врачу, что он возбудился. Вымпела он тоже лишился и на доске с оценками за чистоту в палатах у него стояла пятёрка с минусом. С этого дня дед Иванчихин потерял покой и думал только об одном, как вернуть вымпел. С Мишей Жихоревым, любимцем медперсонала и любителем советского телевидения до самого его отъезда из больницы я не мог поступить так, как с дедом. Зная, какой Миша антисоветчик с его отношением к Ленину, я решил ему немного попортить нервы и наградить его палату переходящим красным вымпелом. Его палата никогда не тянула по чистоте даже на тройку и я подумал, что насолю ему и повешу эту красную тряпку в его палате. Стоило мне только появиться в дверях, как больной по кличке «Бандит» завойдосил:
– Саша, да утащи её отсюда! Ты что, земеля, это ж западло, что б эта красная дрянь в палате висела!
Но в этот момент вмешался Жихорев, от которого я ожидал бурного протеста:
– Нет, нет. Давай сюда вымпел! Это внимание, это отличие!
Миша почти выхватил у меня вымпел и со счастливой улыбкой водрузил его над своей кроватью. С этого момента два человека потеряли покой в отделении: старый дед и больной по кличке «Бандит». Он, наверное, был по жизни самым настоящим бандитом и отсидел не раз в лагерях, где и заболел и в его больной голове накрепко закрепились лагерные понятия, что всё красное – это западло. «Бандит» не спал всю ночь из-за вымпела и, тихонько сняв его, перевесил в палату Иванчихина. Утром Жихорев обнаружил пропажу и кинулся разыскивать её. Он нашел вымпел у деда и там разразился шумный скандал, собрав сбежавшихся медсестёр, санитаров и контролеров и смеявшихся от увиденной сцены. Старый дед прижимал вымпел к груди и вопил, а Жихорев, будучи интеллигентом, вцепился в уголок вымпела и тянул его к себе с требованием отдать. Медсёстры поняли, что никакими уговорами здесь не поможешь и приняли компромиссное решение – повесить вымпел в надзорной палате, но и там после этого кое-кто потерял покой. Совсем больной Нотарев снял его ночью и отнес в туалет, спрятав на дне мусорника с нечистотами. Об этом узнали Жихорев с дедом и, соревнуясь кто его первым найдёт искали его целыми днями, но безрезультатно. Санитар выносил мусор в конце недели и видел как вывалился вымпел из-под нечистот, ставший красной грязной тряпкой.
Теперь мы имели подавляющее большинство при голосовании. Даже дед Иваньков, к великому удивлению медсестер, одобрял польское телевидение. Жеребцов тоже был нашим союзником, но он, как врач, был хозяином в отделении днем, а мент-контролёр – вечером и из-за этого иногда происходили курьёзные случаи.
Польское телевидение транслировало в прямом эфире фестиваль «Сопот-77», советское – только выборочно. Пока там музыка проходила цензуру, в это время ведущий что-нибудь рассказывал о музыкантах. Столовая была набита до отказа, этот был редкий случай, когда все пожелали смотреть трансляцию из Польши. Контролер на смене оказался полным кретином.
– Польшу смотрите?! Переключайте на Москву. Нет?
– Сейчас же выключу, – приказал он, услышав польскую речь.
– Здесь то же самое, – переключив канал возразили ему больные. – Вот это и смотрите.
Стоило надзирателю отойти подальше, как все становилось по-прежнему. Но мент на то и мент, чтобы делать пакости. В это время в отделение зашел с проверкой корпусной майор.
–Товарищ майор! – обратился к нему контролёр, – объясните им, можно Польшу смотреть или нет?
– Польшу? Конечно нет! На это есть приказ начальника больницы, – ответил он коротко и ясно.
На другой день Жеребцов отдал приказ о том, что польское телевидение категорически смотреть запрещено. Польша – братская страна, но у нас своих хороших телепрограмм вполне хватает и что это – распоряжение начальника больницы. Эти доводы не убедили больных. В моём отсутствии они сами переключали канал и некоторых больных даже за это начали «лечить». Я был ответственен за просмотр телепередач. Мне было противно переключать на советские телеканалы и чтобы избежать неприятностей я сдал ключи сестре-хозяйке от ящика, где запирался на ночь телевизор и больше не нес за него никакой ответственности. Мне больше не нужен был магнитофон отделения из-за которого тоже постоянно были раздоры среди больных. Русским нужна была их русская эстрада, прибалты предпочитали англоязычную музыку. Как-то я попросил Жеребцова разрешить мне прислать из дома транзисторный магнитофон и он, не задумываясь, дал своё добро. Это, наверное, был первый случай в истории Советского Союза, когда в закрытом учреждении больному разрешили иметь такую роскошь, как свой магнитофон. Правда начальник режима Тюрин вскрыв его, долго проверял нет ли внутри запретного радиоприёмника. С магнитофоном стало жить намного проще: русские теперь слушали свою музыку, а у меня в палате собирались меломаны и мы прокручивали кассеты, полученные из дома с последними записями рок-групп. Я жил в двухместной палате с белоруссом Марьяном Тышкевичем. В прошлом он был в трудовой колонии за ограбления магазинов, а в настоящее время попал в больницу за нанесение тяжких телесных повреждений в драке. Он занимал «хлебную должность» в отделении, которую освободил выписанный Сашка Лорехов, не простивший профессора за то, что тот продержал его в больнице четыре с половиной года за такой пустяк, как убийство проститутки. Уж не знаю почему медсёстры выдвинули Тышкевича на должность раздатчика еды в столовой. Может они, зная его воровское прошлое рассчитывали с его помощью «погреться» на казённых харчах, только Тышкевич, в отличие от вёрткого Лорехова, оказался на редкость несговорчивым и щепетильным человеком в тех вопросах, которые больше всего волновали медсестер. В первый же день своей работы он лишил их возможности хозяйничать при раздаче, не давая им делить сливочное масло и накладывать себе еду из кастрюль для диетчиков. Он очень быстро нажил себе врагов среди них и поэтому решил бросить эту работу, но его лечащий врач Биссирова была категорически против. Эта врач была властной и жестокой с теми, кто не принимал её условий. Бедный Марьян на свой риск бросив работу, уже вечером был вызван в процедурный кабинет, где довольная медсестра с большим наслаждением всадила в его ягодицу порцию галоперидола. Через три недели Марьяна трудно было узнать, когда из своей палаты со скоростью улитки он не сгибая ноги в коленях крохотными шашками двигался в сторону туалета. Голова его навечно застыла в одной положении. Он мог подолгу стоять как статуя в коридоре в полном стопоре, не способный произносить какие-либо звуки. По окончанию курса лечения его вызвала врач и спросила:
– Ты хочешь продолжить курс лечения или выйдешь на раздачу?
Выбора не было и снова Марьян живой и подвижный работает, насыпая больным еду в тарелки и нарезая для них кружочки сливочного масла. Марьян остался работать на «хлебной должности» не делая никаких уступок медсёстрам, смирившимся с его упрямством.
79
БУНТ С АМИНАЗИНОМ
Воскресный день. Мороз и солнце. Больные из других отделений выходили на прогулку, да и грех было не воспользоваться таким деньком, что б пару часов подышать свежим воздухом. Даже больной по кличке «Бугай», коренастый мужичок с лицом плюшевого мишки, гулял по двору. На руках у него было что-то похожее на боксёрские перчатки, только самодельные, сделанные из старой фуфайки крепко привязанные к его рукам так, что он не мог сам их снять. Я долгое время не мог понять, почему зимой и летом он всё время в этих перчатках. Разгадка оказалась очень простой, как и его кличка «Бугай» – бык, который не может сдержаться при виде коровы. Стоило ему освободиться от перчатки он быстро подходил к зазевавшейся медсестре или любой женщине находившейся возле него и с бульдожьей хваткой цеплялся за её «нижнее место». Оторвать его было невозможно, а лекарства на него просто не действовали и лучшим и безболезненным вариантом для женщины оставалось стоять смирно и не вырываться. Минут через десять он «с миром» отпускал свою жертву, после чего санитары получали хороший нагоняй за случившееся, а «Бугаю» одевали рукавицы и хорошо завязывали их. Завидя его, все женщины в больнице держались от него как можно дальше, а медсёстры, для собственной безопасности, не спускали с него глаз.
На смене сегодня была Тележинская И. Н. и поэтому возможность попасть в прогулочный дворик была минимальной из-за нежелания медсестры мёрзнуть с нами на улице.
– Ирина Николаевна, давайте пойдем на прогулку. Вон, другие отделения вышли и гуляют, а мы всё сидим, – прошу её я.
–Давайте выйдем! Что здесь сидеть! – поддержал меня здоровенный гигант Власов и больные из разных палат.
– Какая прогулка? Сейчас телевизор будем смотреть! – распорядилась медсестра и, не поленившись, начала обходить палаты, выгоняя в столовую лежебок и даже больных из надзорки.
– Видите, я не могу оставить людей в отделении и выйти с вами, – возразила она, что было неправдой.
– Ирина Николаевна, вы требуете от нас соблюдения режима и распорядка дня, а сами нарушаете. С трёх часов положена прогулка, а не просмотр телевизора, – не отступаю я, отложив в сторону книгу о Северном полюсе.
– Успокойся и не мути. Смотри, люди хотят смотреть телевизор, а тебе прогулку давай, – ответила она с издевкой, не скрывая своего превосходства.
– На прогулку! На прогулку! – требовали собравшиеся.
– Разойдитесь по палатам или идите в столовую! – приказала медсестра.
– Что это за больница? – возмущался Власов.
– Разбить бы вдребезги этот телевизор! – не сдержался я.
Прогулка так и не состоялась. На следующий день меня вызвали к врачу. В кабинете были мой лечащий врач Фукалов и, не обращавшая на меня внимания, продолжавшая что-то писать за своим столом Л. Н. Биссирова.
– Саша, ты – здоровый человек… – Врач запнулся и поправил себя, – ты здоровый в том смысле, что числишься в отделении как сознательный и сохранный больной. Мы, врачи, идём тебе на уступки, разрешили тебе с братом иметь магнитофон и быть вместе, ты не получаешь никаких лекарств и за всё это, вместо того, чтобы поддержать порядок в отделении, ты дезорганизовываешь его.
– Это неправда. Я соблюдаю режим и распорядок в больнице, – оправдывался я.
– Ты вчера поднял бунт. И с кем? С этими подонками и уголовниками, ведь им только и нужна причина, чтобы начать беспорядок, – прекратив писать, сказала Биссирова.
– Что вы! Какой бунт? Все отделения вчера на прогулку вышли, кроме нашего и мы просили об этом Ирину Николаевну.
– А желание разбить телевизор? – строго спросила Биссирова.
– Четвёртый год ты уже сидишь. Это немалый срок. Пора тебе и о выписке думать, так что веди себя лучше, – спокойно попросил меня мой врач Фукалов.
Вечером меня вызвали в процедурный кабинет.
– За что это тебя? – удивилась заступившая на смену медсестра, держа в руке шприц с пятью кубиками аминазина. Большинство медсестёр в отделении относились ко мне хорошо, благодаря их ходатайству назначенный мне курс – 24 укола был снижен до десяти. Дни потянулись как в тумане.
– Ты что не работаешь? Нужно работать! – вошла, улыбаясь, навестить меня в палату Тележинская. – Зря ты просишь врачей, чтобы получать меньше аминазина, это такое полезное лекарство, только его курсами нужно проходить, иначе никакого толку от него не будет, понял?
Сестра-хозяйка сказала мне по секрету, что я должен продолжать работать, иначе врач назначит дополнительное лечение. После четырёх дней инъекций аминазин стал плохо рассасываться и я таскал за собой горячую грелку, прикладывая её к больному месту, и кряхтя, другой рукой гладил халаты или таскал тюки белья в прачку. Эти мучительные десять дней мне показались вечностью и мир стал нереальным, серым, обреченным на смертные муки.
Подошло время комиссии. От уколов аминазина я отошёл и мир для меня снова начал наполнятся солнечными лучами. Профессор пообещал нас выписать этой зимой и мы с Мишей видели себя в мечтах уже приближавшимися к Северному Ледовитому океану ближайшей осенью.
– Разглаживай складки на рукавах халатов, – подсказала мне Васильевна, сестра-хозяйка, вернув только что выглаженные, – профессор не любит, когда у него на халате и у присутствующих на рукавах складки.
– Какая ему разница? – ворчал я, – наверное тоже «гонит» по своему.
– Гонит? – улыбнулась Васильевна. – Ещё как! Зачем ему нужно на обед за шестьдесят километров в ресторан ездить в Советск? Что, у нас в Черняховске нет места, где можно хорошо покушать или там лучше готовят?
– Выписали! – не веря в случившееся, проходя мимо радостно сообщает Иван Вудич, бывший милиционер. Трудно было поверить, что этот пожилой человек приятный в общении, никому не доставлявший никаких неприятностей, убеждавший прибалтов во время споров в своём патриотизме психически болен. Суть его преступлений заключалась в том, что он женился и, прожив недолго, убивал свою жену, потом скрывался по поддельным документам и снова женился и… убивал и так четыре (!) раза. Я не понимал почему медперсонал отделения симпатизирует ему и теперь поздравляет его с выпиской. Четыре года лечения за четыре убийства по их мнению было вполне достаточно. Я хорошо помнил случай, когда у него пропал котёнок и Иван плакал, как ребёнок, а медсёстры утешали его. Следующим вышел косоглазый мужик Нудко .Повезло ему, выписали – два трупа (!!)… и полтора года лечения. Отошел от галоперидола антисоветчик и зачинщик бунта в больнице Димка Шапоренко. Выписал профессор его через шесть (!!!) лет, в надежде, что больной не будет больше писать и распространять недозволенные листовки.
Следующий – я, а за мной – Миша. Все члены комиссии сидят в халатах, наглаженных без стрелок на рукавах, как у профессора.
– Так, значит за границу ходил, – глядя на меня сказал профессор. – Не ходи больше, это очень опасно, застрелить могут. Иди, свободен.
Мне было очень приятно в этот момент осознать, что позади остался самый трудный мой путь к освобождению. В палату зашел брат мрачный, как туча.
– Не выписал!?! Не выписал, говорю тебе! – раздражённо, слегка заикаясь, сообщил он, – даже ни о чём меня расспрашивать не стал, с просил о здоровье, вот и всё.
Мне было очень обидно за брата и я считал, что если не выписали нас вместе, то он должен быть выписан первым и я решил обязательно попасть на приём врачу. Перед самым отбоем в палату к нам зашел Димка Шапоренко и под большим секретом поведал, что узнал у медсёстер о выписке одного Миши, а меня на лето оставили.
На другой день меня принял врач. В кабинете была только Биссирова.
– Лидия Николаевна, – начал я, – вы знаете, что профессор нас двоих обещал выписать, а выписал только одного. Почему?
– Понимаешь, выписали сначала тебя, а брата оставили на лето, но все врачи и замначальника по медчасти Михаил Иванович Бобылёв упросили профессора изменить решение. Твой брат такой тихий, ему здесь одному будет трудно оставаться, брат должен пожить без твоего влияния, он выписан – объяснила мне врач.
Я не стал больше говорить о выписке, а только попросил разрешения работать на кухне. Биссирова согласилась.
80
ПОСУДОМОЙКА
На больничной кухне меня назначили бригадиром посудомойщиков. На эту работу никто идти не хотел, потому что бригадиру нужно было вставать рано утром и выдавать всем отделениям чистую посуду. Остальные работники собирались тогда, когда из отделений приносили грязную посуду и пустые кастрюли для мытья. По середине большой комнаты стояла посудомоечная машина, где под струями горячей воды мылись алюминиевые миски и ложки. Чистую посуду расставляли по стеллажам и потом можно было гулять по двору до следующей мойки.
Я уходил из отделения чуть свет и возвращался поздно вечером.
Первые дни проведённые в посудомойке меня просто шокировали. Жирные ленивые коты не обращали никакого внимания на шнырявших повсюду огромного размера обнаглевших крыс. Посуда для еды валялась на полу, в туалете и в бытовке. Посудомойщики, придя из бани, считали нормой стирать своё белье в больших кастрюлях для еды.
Меня всё это время не покидало чувство брезгливости от мысли с какой посуды раньше приходилось есть самому. Мои уговоры не делать так не давали желаемых результатов. Действовало только одно, когда в виновного, стиравшего своё нижнее бельё в чистых кастрюлях летела эта же кастрюля, тоже самое ждало тех, кто кормил котов из мисок, предназначенных для больных. Миски летели и в котов и их кормильцев. Эти изменения отметили и крысы, теперь они стрелой перебегали посудомойку.
Всё свободное время я выжимался на турнике и качался, готовя себя к новому переходу границы. Работники посудомойки это видели и боялись со мной связываться, робко подчинялись, выполняя мои требования.
Работа давала мне возможность беседовать с интересными людьми из других отделений. Одним из таких был Хейга Игесма (Heigo Joqesma )высокий эстонец, лет тридцати .До ареста он работал электриком и был хорошим спортсменом. Его выписали в эту комиссию и он ждал с нетерпением своей отправки домой в больницу Таллина. Зная, что выписан, он перестал быть замкнутым и теперь с удовольствием проводил со мной время и рассказывал о своих похождениях в Швецию.
Первый раз он перешел Советско-Финскую границу в Карелии в 1971 году удачно, пробирался лесами, тайком доил фермерских коров, наполняя молоком свой котелок и, не оставив никаких следов добрался до Швеции. Он попросил политубежище в Швеции и жил там у своих родственников, устроившись работать на местную пилораму. Проработав на ней восемь месяцев и подкопив денег, он отправился путешествовать в Данию и в Западную Германию. Он решил, что сможет также удачно незаметно вернуться в Эстонию с дефицитными товарами и продав их, заработать там неплохие деньги. Так бы всё и произошло, но в Таллине его случайно узнал работник госбезопасности и арестовал.
Его признали невменяемым и отправили в таллинскую больницу общего типа, где он пробыл шесть месяцев. Осенью 1973 года Хейга снова перешел границу в Финляндии, но был задержан финскими пограничниками и выдан Советам. Под следствием он долго находился в Петрозаводской тюрьме. Мы с братом тоже были там, но о нем ничего не слышали.
– Такоко болше шанса попаст в Швесию у меня не бутет, – повторял он, сильно сожалея, что вернулся в Союз с этой глупой идеей подзаработать.
Позднее в журнале «MIGRANT TALES» я нашёл информацию о Хейко:
«1973. Хейко Игесма был задержан финской полицией и насильственно возвращен в СССР, где он был помещён в психиатрическую больницу… Пожалуй, самый необычный побег бывшего электрика и спортсмена Хейко Игесма, который пересек границу в Финляндии пешком незамеченным. Сначала он вошёл в страну в сентябре 1971 года, а затем вернулся в СССР летом 1972 года, после того, как был разочарован холодным приемом в Швеции. После того как он был освобожден из психиатрической больницы в Эстонии, Хейко пытался бежать еще раз, но финны вернули его. Между 1947 и 1989 гг. по меньшей мере пятнадцати человек смогли бежать из Эстонии на Запад. Около половины из них бежали по морю».
«1973 HEIGO JOQESMA was arrested by Finnish police and forcibly returned to the USSR where he was committed to a psychiatric hospital… Perhaps the most extraordinary escapee was electrician and athlete Heigo Jogesma, who crossed the Eastern Finnish border by foot undetected on three occasions. First he entered the country in September 1971, then returned East in the summer of 1972 after being disappointed by his cold reception in Sweden. After he was released from a psychiatric asylum, Jogesma tried to defect once again, but the Finns returned him. Вetween 1947 and 1989, at least fifteen people succeeded in fleeing Estonia for the West. Around half of them escaped by sea».
Migrant Tales
Из шестого отделения нужно было перенести несколько кроватей во вновь построенный корпус. Я примкнул к группе больных и таким образом проник внутрь, чтобы встретиться там с Евгением Брагунцом, тем самым, который приковал себя цепью к ограде на Лобном месте в Москве. Женя был выписан и ждал вместе с Хейко отправку в Таллин. В надежде на выписку он всё это время был осторожным в своих высказываниях, но сейчас ответил контролёру, заметившему, что у них в палате лампочка слегка закрашена синим цветом и приказавшему её очистить.
– Луис Корвалан пыткой называл горящую ночью лампочку, а вы так нас ежедневно годами пытаете, – недовольно с возмущением сказал Евгений.
Уже утром Женя поплатился за свои слова, когда врач решила посадить его на курс сульфазина и трицедила. Это была адская смесь, тот случай, когда малейшее движение от сульфазина разрывает всё тело от боли, а триседил выкручивает и требует движения. Я отыскал его быстро. С бледным и осунувшимся лицом он лежал на кровати и стонал в бреду от высокой температуры и невыносимой боли.
– Значит выступить решил? – подойдя к его кровати спросил я.
– П-л-о-х-о мне. Крутит меня. Закололи всего, – умирающим голосом жаловался он, – запиши мой адрес и сообщи, что меня никогда не выпустят из этого дурдома, умру я здесь.
Больше я не видел Евгения Брагунца, знаю только, что Корвалана он будет помнить всю свою оставшуюся жизнь. В 1987 году Женя позвонил мне в Нью-Йорк, он только что прибыл в Америку и его спонсоры поселили его в городе Провиденс в штате Род-Айленд.
– Саша, я в Америку прибыл бороться с коммунизмом, а они меня устроили работать на какую-то паршивую фабрику. Что делать? – спросил он.
– Работай и плати налоги, а американское правительство пусть разбирается с коммунистами, – ответил я ему.
А что ещё я мог посоветовать? После этого звонка Женя никогда мне больше не звонил и как сложилась его судьба я не знаю.
Больные приносили грязную посуду и не торопились возвращаться в отделения. Они рассказывали новости, курили. Посудомойщики за кусок вареного сердца или миску жареных куриных пупков уводили молоденьких полудебильных гомусексуалистов Викочку и Ленку в подсобную комнату и там занимались с ними «любовью».
В Советском Союзе уголовный мир презирает гомосексуалистов и, назвав уголовника этим словом, можно быть сильно побитым или даже убитым. На самом деле, в тюрьмах и лагерях гомосексуализм – обычное явление, с той разницей, что за границей оба партнера именуются гомосексуалистами, а в СССР – так называют только пассивного партнера. Я презирал этих людей. Единственное, что я мог им сказать, не отвечая за свои слова так это: «Как было бы здорово, если бы по закону активных парней полностью кастрировали и они могли бы по желанию стать пассивными».
Лицо одного больного мне было хорошо знакомо, но я никак не мог вспомнить где я его видел. Он сильно выделялся на фоне всех, постоянно топтался на одном месте и был очень заторможен. Это был Толик, я вспомнил, он лежал с Мишей в десятом отделении в Днепропетровске. Он не сразу узнал меня. Там я был наголо острижен, а здесь волосы уже прикрывали мочки ушей и одет я был в хорошую байковую пижаму.
– После вас Ивана Бого и ещё других увезли в Казанскую спецбольницу, а меня родители выхлопотали перевести сюда по месту жительства. В 1977 году приезжал главный психиатр МВД Рыбкин, он всех больных, кто больше пяти лет был в больнице на беседу к себе вызвал и многих выписал. Каткову на пенсию проводили.
– Значит и в «Днепре» лёд тронулся.
– Не сказал бы, сейчас там условия ещё хуже стали, чем были при вас. С пристройкой нового корпуса больных стало больше, так что на прогулке гулять стало совсем невыносимо, да и двор сам загородили листами шифера высотой в два метра, чтобы нас видеть никто не мог и мы, кроме клочка неба сквозь колючую проволоку тоже ничего не видели. Телевизор в отделении поставили.
– Телевизор! В Днепропетровске?! – удивился я.
– Да. За счёт больных купили. Одни больные сами деньги дали, а у тех кто не хотел, со счёта против их воли сняли. Врачи говорили, мол всё равно телевизор смотреть будете.
– А где его поставили?
– В самой большой палате на этаже, где столовую сделали. А так как сто семьдесят человек в столовую не помещаются, так санитары сделали списки по сорок человек. Сорок сегодня, следующие – завтра и то, если санитара консервами не подогрел, легко очередь потерять можно. А так, всё по-прежнему и по бокам от санитаров получают и щи кислые на обед всё время. Раньше в отделении мы носили зековские старые костюмы, так и их запретили, теперь всех в одних кальсонах оставили.
Толик отвечал охотно на все мои вопросы и я узнал, что судовой механик Володя Корчаг, радист Михаил Иваньков, австралиец Стёба всё ещё в больнице и что учителя географии из Одессы, Василия Сирого пытавшегося угнать самолет, врачи начали безбожно лечить нейролептиками. (Василий Сирый умрет в Днепропетровске в 2012 г. в возрасте 84 лет. Был участником «Мемориала».)
– У нас в Днепре бунт был, – вдруг вспомнил Толик, – несколько больных из одиннадцатого отделения захватили заложником самого начмеда Семеряжку, когда он обход делал. Прибыл начальник больницы Бабенко с ментами. Парни сразу ему сказали, что они не причинят никакого вреда начмеду в том случае, если он им пообещает перевести их в другие спецбольницы, а также даст гарантию, что после освобождения Семиряжко их не будут казнить нейролептиками. Бабенко сдержал своё слово. Трех бунтарей он разбросал по разным отделениям и никого не наказал, а потом их увезли из больницы.
Эта новость поразила меня своей невероятностью. Бунт в стенах Днепропетровской больницы!
