Текст книги "Побег из Рая"
Автор книги: Александр Шатравка
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 26 страниц)
19
ДОПРОСЫ В КГБ
Следователь майор Ефимов вызывал несколько раз меня на допрос, возил в город в здание КГБ. Это было единственным разнообразием повседневной жизни. На любой вопрос следователя я задавал ему свой вопрос:
– Когда вы нас отправите в Америку?
Я задавал этот вопрос, как попугай, всем подряд.
– Когда вы нас отправите в Америку? – спрашивал я у прокурора по надзору, делавшего иногда обход по камерам тюрьмы.
– Когда вы нас отправите в Америку? – спрашивал я у надзирателей.
Ещё до побега, слушая «Голос Америки», «Немецкую волну» или «Би-Би-Си» я хорошо усвоил, что советская карательная система с удовольствием готова посадить человека в сумасшедший дом за его инакомыслие или политические взгляды. У меня не было никакого желания сидеть три года в трудовом лагере, уж лучше в сумасшедшем доме полгода, как инакомыслящий, решил для себя я. Два месяца, проведенные в сумасшедшем доме после встречи с военкомом оставили в моей памяти людей, отбывавших там принудительное лечение. Это были воры, драчуны и даже один, совершивший убийство. Их называли принудчики и они твердо знали, что через шесть месяцев их выпишут из больницы.
Я решил умышленно делать всё, чтобы меня признали сумасшедшим, рассчитывая, что в сумасшедшем доме продержат не более шести месяцев и выпустят.
По дороге к границе я, брат, Борис и Толик много раз обсуждали как нам себя вести в случае ареста. Тогда в лесу мы думали одинаково, что лучше отделаться отсидкой в сумасшедшем доме.
В Петрозаводской как и в любой тюрьме работала своя почта. Из записок от брата я знал, что он выбрал сумасшедший дом. Борис писал, что он не знает как симулировать и решил для себя «пусть будет как будет». Анатолий доказывал следователю, что он не желал бежать за границу, а рассчитывал весело провести время в поезде по дороге в Карелию, прогулять все наши деньги в вагонах-ресторанах, потом заблудиться в лесу и вернуться домой. В словах Анатолия была доля правды. Я хорошо помнил как нервничал Анатолий, когда увидел, что любитель крепких напитков Борис вдруг начал держать своё слово и за несколько дней, проведенных в поезде, не прикоснулся к алкоголю. Может Борис ещё тогда понял какие планы у Толика и, не скрывая своей неприязни к нему, часто задавая в лесу ему вопрос:
– Скажи мне, почему ты всё время врёшь?
А когда я помог тонувшему Анатолию выбраться на финский берег, Борис глядя ему в глаза спросил меня:
– Зачем ты его спас?
Одна наша записка была перехвачена. Я отвечал брату, что нас отправят в сумасшедший дом, если судебно-медицинская экспертиза признает нас невменяемыми. Следователь майор Ефимов вызвал меня и подозрительно улыбался. У окна сидел незнакомый мне человек в форме, это был Верховный прокурор Карельской АССР.
– Саша, о каком сумасшедшем доме ты говоришь? – спросил Ефимов, – ты брось это! Вас будут судить и вы пойдете на зону.
– Зачем нас судить, если мы не желаем жить в Советском Союзе? Отправьте нас в Соединенные Штаты! – просил я его.
– Вот когда освободитесь, держать не будем. Кто вы? Учёные или люди умственного труда? Вы просто работяги и кроме своих двух рук ничего не имеете, так какой нам смысл вас держать? – улыбка мгновенно исчезла, следователь сделал очень серьёзное лицо, лицо доброжелателя, заботу которого неблагодарно отвергли и продолжил:
– Но запомни! Мы тебя выпустим, но назад не просись! С голоду сдыхать там будешь! По помойкам лазить!
– Так лучше жить на этих помойках, чем в вашем добре, – ответил я.
– Брат твой тоже самое говорит, – вступил в разговор прокурор. – Наслушался разной чепухи от вражеских радиоголосов. Надо ему знать сколько тонн сливочного масла закупили мы за границей, что у нас хлеба своего нет, весь из Канады.
– А что, разве не так? Я видел как питаются финские пограничники со своих «помоек» и как ваши – в Алакуртти – лучшей в мире прокисшей капустой? – сказал я прокурору.
20
СВИДАНИЕ
Мои родители ехали в город Онега навестить родственников. Путь проходил через Петрозаводск. Майор Ефимов сделал им исключение, разрешив свидание с нами. По закону свидание даётся только после окончания следствия и суда. Для меня увидеть родителей было большой неожиданностью. Мать с отцом сидели на стульях в маленькой комнате для свиданий, за столом – майор Ефимов и рядом с ним – начальник тюрьмы-подполковник Михайлов, сухощавый крепкого сложения человек в годах в отлично отглаженной форме со значком «Заслуженный чекист» на груди.
У противоположной стенки стоял стул, на который мне предложили сесть.
– Мы вам всем передачи привезли и от Толика родителей тоже, – робко начала мать.
– Что же вы это так! Зачем себя в тюрьму посадили? – спрашивал отец. Для него моё желание добраться до Америки всегда было ему непонятным.
– Три дня проведенные в Финляндии, даже в тюрьме, ещё больше убедили меня в моей правоте. Я не хочу и не буду жить в стране насильственного счастья, – сказал я.
– А как же мы? Вы о нас подумали? С кем мы здесь одни останемся на старости лет?-спрашивал отец.
– У меня в этой стране нет будущего. Я здесь никогда не женюсь, потому что я не хочу иметь детей-рабов, как мы сами.
– О чем ты говоришь? Все живут, люди, как люди, работают, учатся. Чего тебе надо? Непонятно! – возразила мама.
Следователь, молча наблюдая, попросил заканчивать свидание так как должны были привести брата. Свидание с ним мало чем отличалось, может только брат не так эмоционально говорил, как я. Он обычно говорил продуманно, спокойно.
Майор Ефимов видел в моих родителях самых настоящих советских людей. Он понимал их горе и пытался как-то облегчить его.
– Мне ваши ребята больше нравятся, чем Романчук с Сивковым, ваши – честные, а те – себе на уме, – сказал он им на прощанье.
После встречи с родителями я вернулся в камеру расстроенным может оттого, что люди, которые тебя любят не понимают тебя. Они не видели себя рабами, им даже нравилось быть такими и жить так, как они жили.
Сидеть в прокуренной, набитой людьми камере мне надоело до чертиков, хотелось что-то изменить.
– Слушай, Брыков, как ты думаешь, что менты мне сделают, если я в них кружку запущу? – спросил я седоволосого Мишку, с которым сдружился.
– Зачем тебе это надо? – удивился он.
– Сам знаешь, почему столько времени прошло, а нас психиатру не показывают?
– Делай, только не на этой смене. Сейчас смена Гвоздева. Дадут крепко. Подожди лучше до вечера, – советовал он, зная всех надзирателей.
* * *
– Парашу! Дежурный, парашу выноси! – приоткрыв дверь командовал Джуди. Параша – это обыкновенный бак с крышкой, в таких хозяйки дома вываривают бельё, а здесь в него бросали мусор и туалетную бумагу. Джуди – кличка надзирателя худого, как спичка, маленького крикливого и подлого мента. Он мог прильнуть незамеченным к глазку камеры и часами наблюдать, выжидая жертву. Затем в камеру врывалась толпа мордоворотов – надзирателей и Джуди радостно тыкал пальцем:
– Хватай этого, вот он! Бей его, бей!
Джуди сам никогда никого не колотил, он просто боялся быть рядом с нами.
– Ты, чучело! Закрой дверь с той стороны! – крикнул я ему и запустил в него пустую алюминиевую кружку. Кружка ударилась в металлическую дверь, пролетела перед его носом и со звоном покатилась по коридору. Перепуганный Джуди с криками понесся в дежурную комнату за подмогой. В камере наступила тишина.
– Ох, дадут они тебе сейчас… – с сочувствием в голосе сказал Брыков.
Я сидел на своей верхней шконке и ждал. За месяцы проведенные в следственном изоляторе я заметил, что все без исключения надзиратели относятся ко мне иначе, чем к моим сокамерникам. Я мог держать руки в кармане, а не за спиной, как положено по правилам, мне делали только замечание, а любой другой за подобное получал сразу больно под рёбра ключом. Я думаю надзиратели побаивались злоупотреблять своим служебным положением с подопечными КГБ, поэтому я таил в себе надежду, что и сейчас всё обойдется без столь суровых последствий.
В коридоре был слышен топот приближавшихся сапог. Загремел замок и дверь распахнулась настежь.
– Вот он! Вот он! Хватай его! – кричал Джуди, указывая на меня.
– Выходи! – и, натянув фуражку на лоб, ринулся ко мне дежурный по корпусу, здоровый и свирепый, как бык, мужик. Быстрым движением он выволок меня из камеры и сразу несколько рук вцепились так, что я полетел ласточкой по коридору, отметив про себя, что колотят не больно, больше для страха.
– Ты зачем кружку в контролера запустил? – допытывались они.
– Какая кружка? Ничего я не кидал! Вы всё придумали! – отпирался я.
– Отпустите брата! – услышал я голос Миши и сильный стук в дверь одной из камер.
– Ещё один просится. Кто это там стучит? – крикнул надзиратель.
Меня заперли в маленький тесный боксик. В коридоре слышалась возня, но быстро утихла. Корпусной вернулся довольно быстро.
– Десять суток карцера, – сообщил он.
21
В КАРЦЕРЕ
Камеры карцера находились в полуподвальном помещении тюрьмы. Лампочка тускло освещала стены грязного цвета. Они были заштукатурены «под шубу», чтобы попавший сюда не мог оставить надписи на них. Раньше я слышал, что в раствор для штукатурки добавляли соль и теперь мог в этом убедиться, стены были влажными и холодными. К стене была пристегнута металлическая шконка, опускать её мог только надзиратель. Был маленький стол со скамейкой, узкое окно с решеткой без стекол. Ржавая параша воняла аммиаком вековой мочи. Пол был из каменных плит черного цвета и вытоптан ногами до блеска.
Я сидел на скамейке и рассматривал внимательно царапины на столике: « Вошедший не печалься, уходящий не радуйся!», —прочитал я одну из них. На мне были потрепанные кеды и хлопчатобумажный зековский костюм. Тело от сырости начинало быстро мерзнуть. Я начал ходить взад и вперед. Три шага до стены с окном и обратно три шага до двери. Разогревшись от ходьбы, я садился отдыхать. В подвальную тишину иногда прорывались приглушенные звуки смеха, хлопанье кормушек. Прозвенел звонок отбоя, надзиратель отстегнул шконку, сделанную из пяти узких полос железа в длину и семи в ширину. Матраса и постели в карцере не было.
Я мог теперь лечь спать до семи утра, однако металлические полоски врезались в тело. Я натянул куртку поверх головы, свернулся клубком и глубоко дышал, пытаясь согреть себя теплым паром, но холод и боль от металла брали своё, я вскакивал и снова… взад и вперед.
Ночью в коридоре кого-то сильно колотили. Били двоих, это я понял, когда их затащили в соседнюю камеру. Их продолжали колотить в карцере, а они орали разными голосами, как в хоре.
К утру я был, как зомби, а зубы стучали от холода так, что я ничего не мог сказать внятного, когда появился надзиратель в дверях и потребовал вынести парашу на слив в туалет. Подали кружку кипятка и пайку хлеба – это была вся еда на целый день. Кипяток и хлеб согрели тело. Я задремал.
– На что жалуетесь? – услышал я женский голос.
За стенкой жаловались:
– Доктор, посмотрите как меня избили, всё тело чёрное. У меня тоже! Смотрите!
– Ребята! Вы такие молодые, а так плохо себя ведете, ведите себя лучше и синяков тогда не будет, – посоветовала врач и открыла мою кормушку.
Я успел уже сильно простыть, болело горло, из носа текло. Врач выдала мне таблетку стрептоцида и вышла. Моими соседями оказались двое малолеток. Они были наказаны за то, что выломали из шконки металлический прут.
– Где здесь Советская власть? Избили и пожаловаться некому, – сказал один из них за стенкой.
– Ребята! Как вам не стыдно такое говорить?! – услышав это возмутилась женщина-надзиратель. – Кто вам дал право Советскую власть ругать?
– А что нам эта власть дала? – в разговор вступил второй малолетка. – Кроме вот этих синяков, она нам ничего не дала.
– Нет, ребятки, она о вас постоянно заботится. Нет, чтобы учиться, – вы в тюрьму лезете.
– Нужна нам больно ваша Советская власть! – кричали ей малолетки, желая посильнее позлить её.
– Я к корпусному пошла доложить как вы всё ругаете, – сказала она.
– Тётенька, не надо! Мы больше не будем! – кричали они ей вслед.
– Что за шум здесь? – Это был корпусной, мордоворот Гвоздев.
– Вот эти двое, – указала надзиратель.
– Значит власть ругают?!… Ладно, вот сейчас попью чайку, а потом разберусь с ними.
Он вернулся и минут десять давал им урок уважения к власти, а малолетки усваивали этот урок и по очереди громко орали.
Я был уже четвертый день в карцере, казалось, что время остановилось и ещё шесть суток бессонных ночей в ледянящей сырости и вони – это целая вечность.
Малолетки за стенкой тоже притихли. Синяки у них сошли от холодных компрессов мокрых стен карцера и они больше не жаловались врачу. Я с ужасом ждал ночи с изнурительными приседаниями и ходьбой. Днем три раза давали кружку с кипятком, а через день в обед миску с жидкой баландой из пшенки. Миска была горячей и я пил баланду и грел руки. На пятый день внезапно открылась дверь карцера. Надзиратель приказал выйти и следовать за ним в кабинет начальника тюрьмы.
– Я снимаю с тебя пять суток, – сказал начальник, – только ты должен написать объяснительную записку. Вот тебе лист бумаги и карандаш.
– Что писать? – едва сдерживая стук зубов, спрашиваю я.
– Садись за стол, я продиктую.
В кабинете было тепло и я начал писать под диктовку как отказался выполнять приказ контролера и запустил в него кружку с кипятком. Меня это устраивало, я бы с удовольствием написал, что в него и чайник с кипятком запустил. Начальник взял у меня записку, прочитал и, улыбаясь, сказал:
– Ну, что ж, скоро ты в Америку поедешь.
Я не понял, что он имел в виду, но было ясно, что скоро что-то произойдет.
Всё познается в сравнении. Я вернулся в свою камеру. Сокамерники радостно встретили меня. В воздухе висел табачный дым. Было тепло. Я залез поскорее под одеяло и тут же заснул. Вечером, сразу после ужина, меня вызвали с вещами на этап.
– На Питер этап сегодня, – не отрываясь от игры в домино крикнул Мишка Брыков и добавил серьёзно:
– Может, и вправду, вас в Америку отправят?!
В карантинной камере собралось много народа. Одни уже были осуждены и шли на разные зоны, другие – подследственные, как я. Всем выдали по целой буханке черного тюремного хлеба и одной селёдке. К моему удивлению мне вернули вещи, которые забрали в тюрьме и мой рюкзак, выброшенный на границе. Рюкзак был пуст, даже запах ячменного кофе и тот исчез. Брат тоже шел на этап и был в соседней камере. Камера Бориса располагалась как раз над нами, на втором этаже. Я кружкой постучал по трубе водяного отопления и вызвал его на связь. Прижав кружку к трубе и прильнув к ней ухом, я слышал голос Бориса:
– Держи «коня»!
Я принял слово «конь» за кличку человека, который похоже сейчас находится вместе со мной в этапке.
– Скажи, как его зовут? – переспрашиваю Бориса.
– Держи «коня»! Он уже у тебя, – слышу в ответ, а сам ругаю в душе Бориса, думая каким блатным он стал, не может просто сказать. Чувствую себя идиотом, обращаясь примерно к тридцати сокамерникам:
– Мужики, кто здесь «конь»? Он с моим подельником в одной камере сидел.
– Лови в окне записку это значит, – ответил кто-то под общий смех.
Я быстро скрутил из листа газеты тонкую трубку, просунул в окно сквозь щель жалюзи и стал пытаться зацепить нитку с запиской.
Вдруг открылась кормушка в двери и надзиратель, глядя на меня с довольным видом спросил:
– Это ты ловишь «коня»?
22
ЛОУХИ
8 октября 2005 года.
От Алакуртти до Лоухи километров сто семьдесят. Я гнал наш голубой мини-вен так быстро как только мог. Асфальтированная дорога началась, когда машина выскочила на трассу Мурманск – Санкт-Петербург. Вдоль трассы на обочине дороги сидели люди и ждали, когда кто-нибудь купит у них собранную в вёдра бруснику. Мы торопились, нужно было сделать съёмки до захода солнца. Погода в Заполярье, в октябре, стояла необычно сухая и солнечная. Всё получалось похожим на то время, когда на этой станции мы вышли из поезда в 1974-ом.
Остановка по дороге в Лоухи.
Вот и Лоухи. За годы перестройки здесь, похоже, ничего не изменилось. Проехали по вдребезги разбитой дороге мимо серого памятника Ленина, стоявшего на синем обшарпанном пьедестале. Машину оставили у маленького здания вокзала и направились к железнодорожному полотну делать съемки. Я прогуливался по перрону и посматривал на машину, чтобы не угнали. Бездомные собаки рылись в мусорных ящиках. Съёмочная группа что-то снимала. Я видел как Ольга держала микрофон на шесте у колес тихо ползущего товарняка. Наверное, им нужен был для монтажа этот стук колес и жалобные гудки локомотива.
До прихода пассажирского поезда оставались считанные минуты. Собравшийся народ с любопытством разглядывал нас. Приближался состав и Нугзар, наведя на меня камеру, стал снимать.
– Что вы здесь снимаете? – закрыв своей рукой нашу камеру спросила женщина лет сорока.
– Пожалуйста, не мешайте нам, – попросила её Ольга.
– Как, разве вы не знаете, что Лоухи – секретный город, – не отступала женщина.
– О чём вы говорите? – удивленно спросила Ольга и приблизила к ней микрофон. Нугзар тоже быстро перевёл камеру и женщина, почувствовав себя в центре внимания, продолжала:
–Разве вы не знаете о секретном плане в годы войны «Три-Л»? – удивилась она, – это Лондон, Ленинград и Лоухи – линия обороны, с помощью которой разгромили Гитлера.
– !!!!!?
В это время поезд остановился и женщина поспешила зайти в вагон. Нугзар начал снимать как я выхожу из вагона и иду вдоль состава.
– Что вы здесь снимаете? – кто-то снова закрыл камеру рукой.
На этот раз это были мужчины, не старые и даже не пьяные.
– Мы сейчас ФСБ вызовем, – сказал один из них.
– Идите и вызывайте, только не мешайте нам работать! – резко ответила Ольга.
Феэсбэшник не заставил себя долго ждать. Кто-то уже выполнил свой гражданский долг и донес о подозрительных съёмках на перроне.
– Что вы здесь снимаете? – спросил маленький и худенький человек в форме, видно было что он слегка пьян.
– Молчать! – скомандовала Ольга, держа в руках микрофон. Товарища провожаем, вот и снимаем! Что нельзя? – спросила она.
Феэсбэшник на минуту замер и, подумав, сказал:
– Нет, нет, снимайте. Я просто по долгу службы должен был спросить, – пояснил он и исчез.
Андрей с Олей помчались из Лоухов в Куусамо и в Хельсинки сдавать машины, а мы с Нугзаром поехали на поезде в Сант-Петербург, потому что моя виза разрешала мне пересечь границу России только два раза. Утром мы уже были в Петрозаводске. Стоянка больше часа. Я вышел на перрон немного размяться. Первые вагоны состава были почтовыми, за ними «столыпинский» вагон для перевозки заключенных, рядом стояла окруженная конвоем тюремная машина, из которой выскакивали заключенные и тут же исчезали в вагоне.
23
В «СТОЛЫПИНЕ» В МОСКВУ. 1974 ГОД
«Столыпин» – это маленькая тюрьма на колёсах, состоящая из девяти купе-камер для заключённых. От прохода их отделяет мелкая решетка. В купе нет окна. Внизу две лавки, на которых может лечь два человека или сесть восемь. На втором ярусе две полки можно соединить и получится сплошной настил, где смогут только лежать четыре человека и чуть повыше – еще две полки для двоих. Таких камер в вагоне было пять, остальные четыре назывались тройниками. Тройник наполовину меньше. Здесь только три полки, расположенные одна над другой и может вместиться шесть человек. В другом конце вагона было несколько обыкновенных купе со столовой и кухней, там размещался конвой.
Столыпинский вагон.
Я шел по проходу и видел лица людей за решеткой, они пристально рассматривали каждого вошедшего. Конвоир закрыл меня одного в тройнике и рядом брата. Я залез на вторую полку, там было тепло, бросил рюкзак под голову и под стук колес быстро заснул. Шум в вагоне разбудил меня.
-Начальник, веди на оправку! – требовали зеки, – в самом деле, сколько терпеть можно? Зальём тебе сейчас весь проход, будешь знать!
– Мордой вытрешь! Я сказал, ждите! – огрызнулся часовой.
Я на ночь не сдержался и съел целую солёную селедку, и теперь, в отличие от всех, очень сильно хотел пить.
Конвой вышел не скоро. Солдаты выстроились в вагоне и открывали камеры, выводя по одному заключенному в туалет.
– Руки за спину! Лицом к стене! Вперед! – командовали они.
Заключенные, те кто не мог больше терпеть, уже успели отлить в свои ботинки или сапоги и теперь осторожно несли обувь в одной руке, держа вторую за спиной. Оправка длилась долго, часа два и только потом начали разносить воду.
24
ПИТЕР. ТЮРЬМА КГБ
С Московского вокзала всех зеков привезли в «Кресты» – одну из тюрем Ленинграда, только меня с братом повезли дальше.
– Куда мы едем? – спросил я.
– В «Большой дом», тюрьму КГБ, – ответили конвоиры.
Я был удивлен, потому что никогда не слышал о тюрьмах КГБ. Знаменитая Лубянка здесь в счет не шла. Она – живая история советской инквизиции, где по сей день бродят тени Берии, Ежева и прочих палачей.
«Большой дом» оказался на самом деле многоэтажным большим домом. Приняв нас у конвоя, дежурный повел меня на верхний этаж.
Широкая лестница, как в первоклассной гостинице была застелена незатоптанной дорожкой. На этаже располагались в два яруса камеры. Через большие окна в коридор лился солнечный свет. Я шел вдоль камер, за дверями которых стояла абсолютная тишина.
Камера №268. Я вошел и сразу почувствовал, что здесь время остановилось. Сырую холодную камеру ярко освещала лампочка. Большая чугунная рама в окне, за ней – кованная массивная решетка и дальше, уже снаружи – ржавые жалюзи. В углу у дверей стоял антикварный чугунный унитаз и такой же умывальник. Две железные кровати были вмонтированы навечно в бетонный пол.
Я лег на кровать. Редкие полоски металла продавливали насквозь тонкий матрац и больно врезались в ребра. Я сложил матрац вдвое и снова лёг, укрывшись одеялом. Стук в дверь и голос из кормушки предупредил, что лежать можно только поверх одеяла.
Так прошло несколько дней. В камере не было ни радио, ни книжек, ни газет. Я не знал, какой сегодня день, и только определял время, когда приносили пищу. Кормили очень вкусно и подавали еду в тонких тарелках из нержавеющей стали. Утром давали кусок сладкого хлеба с пакетиком сахара и наливали в мою кружку горячий чай. На обед приносили острый суп харчо или гороховый с мясом, на второе – картофельное пюре со ставридой под соусом.
Только мы с братом сидели в этой огромной тюрьме, может так мне казалось. Выходя на прогулку в тюремный дворик, я никогда не слышал никаких звуков открывавшихся замков и хлопающих дверей. Я слышал только шум большого города, сигналы машин, скрежет колес и звон трамваев. Наверное, и еду нам приносили из столовой, находящейся где-то рядом. Чтобы не потерять счет времени я делал метку на своей кружке и после четвертой метки меня и брата вызвали на этап. Этап шел на Москву.
