Текст книги "Побег из Рая"
Автор книги: Александр Шатравка
сообщить о нарушении
Текущая страница: 19 (всего у книги 26 страниц)
74
ВРАЧ И БОЛЬНЫЕ
Наше первое отделение считалось в больнице одним из лучших и я думаю из-за того, что завотделения Д. Ф. Жеребцов придерживался мнения, что больница не может быть тюрьмой и слово «режим» резало ему слух. Внешне он всегда выглядел строгим, но на самом деле был очень мягким человеком. Он разграничивал действия психически больных людей, кому лечение и медикаменты были необходимы и тех, кто попал в больницу в здравом уме. Мне и моему брату он говорил:
– Вам в больнице нечего делать, но раз вы здесь, самое лучшее для вас лекарство – это работа.
Больных, у которых начинались приступы болезни, он лечил, но никогда это не было карательной мерой. Избиений или просто глумления над тяжелобольными со стороны санитаров и медперсонала я никогда здесь не видел, что, впрочем, было характерно для всей больницы.
Однажды больной, латыш Вернер Дакарс, под влиянием слуховых галлюцинаций выбрал момент и опрокинул на голову Жеребцова целофановый кулек с водой. Дакарса схватили санитары и потащили в надзорную палату. По Жеребцову стекала вода и, придя в себя, он пошел переодеваться в свой кабинет. Пока Дакарса тащили, другой больной, кабардинец Альмезов подбежал и в отместку за врача ударил латыша несколько раз в бок. За этот поступок Альмезова тоже положили в надзорку. Доктор Жеребцов ни Дакарсу, ни Альмезову не назначил курс сульфазина и они пробыли в надзорной палате совсем недолго.
В столовой я Вернеру всегда подавал полную миску еды с большой горкой. Вернер сначала демонстративно смущался:
– Ну зачем вы мне так много дали? Я же не съем, – притворно говорил довольный Дакарс.
Когда же он видел, что тарелка с едой у него такая же как у всех, длинный и тощий Дакарс Вернер выскакивал из-за стола и бежал в ванную комнату, проклиная всех нас, обзывая идиотами и фашистами. Мы соскребывали из кастрюль еду, всё добавляли в тарелку и звали его. Это его устраивало и успокаивало. В больнице он был из-за того, что гонялся в Латвии с топором за милиционерами, хорошо, что они его не пристрели.
75
БОРЯ КРЫЛОВ
Выписанные больные уезжали. Дед Путц ворчал и нехотя уходил из больницы. За ним уехал совсем безнадежный больной Сашка, по кличке «Советский Союз». Любой мог сказать ему: «Советский Союз» и Сашка сразу замирал с поднятыми вверх руками и так мог долго стоять, пока кто-нибудь не прикажет ему убраться в палату. Выписали и сердобольного Мухалкина, любившего смотреть телевизор и всегда горько плакавшего над чьей-то бедой, даже мультфильм «Али-Баба и сорок разбойников» огорчал его до слёз. Трудно было представить, что этот худенький и робкий человек был убийцей своей бабушки.
Отделение быстро заполнялось вновь прибывшими.
– Откуда столько народу везут? Раньше такого не было. И везут-то каких! Их на зону отправлять надо, а не в больницу! – недоумевал медперсонал.
На самом деле у вновь прибывших больных трудно было сразу заметить какие-либо психические отклонения. Это были молодые люди, совершившие убийства, ограбления, разбой и был даже один гомосексуалист.
Появился в отделении и новенький политический, Борис Крылов, у которого была такая же статья как и у Миши Жихорева. Борис выглядел намного моложе своих сорока лет и был человеком спокойным и невероятно упрямым. Он жил в колхозе на Кубани, где у него возник конфликт с председателем сельсовета, местной и и областной властью. Конфликт затянулся на годы и чтобы его прекратить власти решили признав Крылова сумасшедшим, отправить его за тысячу километров от дома в Прибалтику. С первых же дней появления Крылова в отделении у него с Жихоревым сложились необычные отношения.
Миша, написав книгу, из-за которой находился здесь, видел себя большим писателем и большим политиком. В книге было много ошибок, но спорить с ним из-за этого, как и по многим другим вопросам, было совершенно бесполезно. Я пытался ему объяснить, что слово «синод» – это не синагога, а «космополит» – не духовное звание, но он меня слушать не хотел. Пожилой Жихорев в глазах медсестер был уважаемым авторитетом, во время спора они всегда защищали его и были на его стороне и, хотя он был наполовину еврей это не мешало ему быть настоящим антисемитом и, не стесняясь в выражениях, поносить евреев. Крылов же до фанатизма был русским интернационалистом. Оба они друг друга терпеть не могли, как и быть друг без друга. В начале горячие споры Жихорева и Крылова забавляли всех, но вскоре всё сильно изменилось.
– Бандит вы, Михаил Николаевич, бандит вы, самый настоящий. Евреи – такие же люди, а вы проявляете к ним ненависть как фашисты. Бандит вы, – спокойным голосом, без всяких эмоций повторял Крылов.
– Ха-ха-ха! Защитничек нашелся! – демонстративно, как на сцене, парировал Миша.
– Фашист вы, бандит вы, – бубнил без остановки, как заведенный Крылов.
– Так целуй ты им зад! – начинал выходить из себя Миша.
– Бандит вы, фашист вы…
Прошла прогулка, но Крылов не мог остановиться. Стоило ему встретить Жихорева в туалете, в столовой он включал свою монотонную пластинку:
– Бандит вы, Михаил Николаевич, фашист вы.
В какой-то момент Жихорев вышел из себя и бросился с кулаками на Крылова. Драки не получилась, потому что Крылов даже не собирался защищаться, а как автомат всё повторял, а потом добавил:
– Вы Жихорев, к тому же ещё и хулиган.
Бубнение Крылова скоро начало всем надоедать.
– Крылов, ну хватит! Меняй пластинку! Завёл одно и тоже, – просят его больные и медсёстры.
– Бандит он, фашист он хулиган он, – не сдавался Крылов.
Нервы Жихарева начали сдавать. Во время обеда он взмолился:
– Крылов… Ради бога! Прошу тебя, замолчи хоть на минутку!
Эти слова засели в печенках не только у Жихорева, но и у всех окружающих.
– Крылов! Замолчи! – орали на него со всех сторон.
– О, Господи! – завыл Жихорев, – теперь я понимаю почему тебя сюда упрятали, ты там всех в своём колхозе с ума свёл!
Борис оставался непоколебимым Борисом. На шум прибежали медсёстры и санитары, а он всё повторял:
– Бандит вы, фашист вы, хулиган вы.
С визгом Жихорев бросил ложку в полную тарелку с супом и выскочил из столовой. Все остальные были готовы сделать тоже самое.
– Замолчи, Крылов, или сейчас ты будешь в процедурном кабинете, – закричала на него пожилая невозмутимая, прошедшая с боями всю войну медсестра Григорьевна. Крылов понял, что его положение скверное и, повторив всем надоевшие слова в последний раз, замолчал. Инцидент на этом был исчерпан.
С этих пор Жихорев не только боялся заговорить, но встречаться с ним, а Крылову тоже теперь было не до Жихорева, его начали лечить.
76
СЕВЕРНЫЙ ПОЛЮС И ОСОБО ОПАСНЫЕ ПРЕСТУПНИКИ
Шла третья весна нашего заключения. Борис уже освободился и уехал жить на юг Украины в Херсон, а Анатолию предстояло пробыть в лагере до следующего лета. О нашем пребывании в Черняховской спецбольнице знали советские правозащитники и люди на Западе. Узнали мы об этом неожиданно, когда в больницу на моё, на Мишино и на имена других политзаключеных были получены продуктовые посылки по десять килограмм каждая. В посылках были продукты, о каких мы даже мечтать не могли: колбаса «Сервелат», сыр и шоколадные конфеты. Скоро мы узнали, что оплачены они Фондом помощи политзаключённым, который создал А. И. Солженицын и направлял гонорары от издания «Архипелага ГУЛага». Посылки были посланием с другой «галактики», где был разум и люди, рискуя собственной свободой дававшие нам знать, что мы не одни в этой стране.
Мише нравилось работать за территорией больницы, а мне нравилось в свободное время читать книжки. В больничной библиотеке сохранились книги с тех пор, когда здесь была крытая тюрьма для особо опасных преступников и никакая правительственная цензура не коснулась их. Здесь я нашел «Дневники Х. Колумба», описание всех экспедиций на Северный полюс,c картами ветров, направлений течений и льдов, таблицами температуры воздуха в разное время года, советами полярников о жизни на дрейфующих льдах. Вечером, когда Миша приходил с работы мы обсуждали для себя самый доступный вариант побега на льдине из Советского Союза, возможность добраться незамеченными до побережья Ледовитого океана, считавшегося границей и перемещения по льдам на Север. Один полярник провел так на льдине в жилище из снега полгода, питаясь мясом морских котиков, пока его не принесло к берегам Норвегии. Мише эта идея очень понравилась. Он не боялся холодов и в любую погоду ходил легко одетый и никогда не болел, чего нельзя было сказать обо мне. По его совету я начал закаляться и, чтобы перестать мерзнуть и полюбить холод, я теперь выходил на прогулку зимой в тапочках и в пижаме.
В Кривом Роге родители ложили на сберкнижку наши пенсии инвалидов второй группы. Мне назначили пенсию 67 рублей в месяц, как бывшему рыбаку, работавшему на Каспийском море, а Мише – 29 рублей. К нашему выходу из больницы у нас на счету должна была накопиться значительная сумма, более трех тысяч рублей, на которую можно было купить самое лучшее снаряжение для побега на льдине и ещё оставить денег родителям на «черный день». Инвалидная книжка позволяла нам покупать билеты на поезда и самолеты со скидкой в пятьдесят процентов и давала нам право не работать, что освобождало нас от уголовной ответственности по статье «За тунеядство», а отсутствие судимости давало право иметь прописку в любом городе Советского Союза. Теперь мы ждали выписку, рассчитывая, что Мишу выпишут первым и он сразу уедет на север в Онегу к родственникам и начнет подготавливать почву к побегу из страны, которая до смерти боится своих граждан, видя в них угрозу своему тоталитарному режиму.
Такой угрозой был в больнице учитель Моисеев. Его выписали после одиннадцати лет лечения дряхлым и совершенно слепым стариком. Он получил такую жестокую кару за то, что годами добивался квартиры и, наконец, не выдержав, наговорил бог знает чего в своём райисполкоме. Девятью годами отделался старый эстонский коммунист за своё несогласие с ЦК КП Эстонии. Писатель-неудачник Орлов – шесть лет находится в больнице за то, что работая над книгой, обратился, уточняя детали, к своему знакомому, отсидевшему в лагерях 25 лет. Старый каторжанин дал совет, а сам задумался, что если Орлова КГБ вычислит, то он может сдать зэка и снова – лагерь, рубка леса, собаки, вышки… Испугался старый зэк такой перспективы и донес на писателя.
Более страшную угрозу для Советского Союза представлял чудак Соколов. У него дома развивался красный флаг с тремя буквами КПК. Нашелся любопытный и спросил у него:
– Что эти буквы значат?
– Коммунистическая партия Китая, – был ответ.
Похоже с головой у Соколова не всё было в порядке, он забыл, что давно больше не распевают песню «Москва-Пекин» и дружбы на века едва хватило на несколько лет. Теперь за весь этот бред бедный зад Соколова расплачивается.
Часто я вижу и таксиста – Будко из Новороссийска. Случилось так, что он с пассажирами проезжал мимо похоронной процессии. Хоронили стюардессу Надежду Курченко, погибшую во время перестрелки, когда отец и сын Бразинскасы угоняли самолёт в Турцию. От чьей пули погибла стюардесса, никто не знает и гибель этой девушки – трагедия, но разве не трагедия довести людей до отчаяния, чтобы они выбрали угон самолёта как последнюю надежду на возможность вырваться из Страны Советов.
– Нечего суваться, когда стреляют, – прокомментировал вслух таксист поступок стюардессы, за что теперь долго будет лечиться.
Жил в нашей палате глубоко верующий человек Александр Иванович Янкович. Он был в больнице за клевету на советскую действительность. Криминал его заключался в том, что он, слушая радио или читая газеты на своей пишущей машинке, печатал материалы о своём несогласии с полученной информацией и держал всё это у себя дома. Был он из Краснодара, где любил вести разговоры на религиозно-общественные темы, что и послужило поводом для ареста. Произвели обыск и обнаружили его писанину. Янкович проповедовал непротивление злу насилием и свято, как в Бога, верил в КПСС. С собой он всегда носил Евангелие, не расставаясь с ним ни днем ни ночью.
Янкович был человеком очень странным. Утром, одев пижаму, халат, берет и укутавшись сверху одеялом, он целый день ждал вечера, чтобы во всём этом лечь спать. Он месяцами умудрялся не мыться в бане. Когда он начинал сильно пахнуть, медперсоналу это не нравилось и санитары тащили его в баню, заставляя там раздеваться и лезть под душ. Однако пахнуть отвратительно плохо он начинал довольно скоро. Изобретая препараты от рака или облысения, он испытывал их на себе. Из столовой он приносил банки с остатками масла от рыбных консервов, добавлял туда листья растущих на подоконнике цветов и выдерживал это несколько дней на горячей батарее. Когда это средство начинало страшно зловонить, он втирал его в свою наголо остриженную голову, напяливая поверх берет. В больнице можно было носить волосы, не слишком длинные, до мочки уха, но Янкович стригся наголо и я никак не мог понять зачем ему нужно лекарство для укрепления волос. Если он оставался один в палате, то как и козел, оставшись наедине с капустой, съедал все цветы в горшках, оставляя одни голые стебли.
– Я изобрёл средство для лечения рака, – рассказывал Янкович, – один НИИ взял его у меня на исследования, правда, сказали, что будут испытывать без моего участия, но меня арестовали и я не знаю теперь результатов, заключил этот антисоветчик.
С бывшим врачом Анатолием Бутко я встретился второй раз накануне его отъезда. (первый – на экспертизе в Институте им. Сербского). Он был выписан из больницы и ждал отправку в свой город Артемьевск, на Украину.
– Я просматривал разные варианты как перейти границу, вырваться из Советского Союза. Даже думал о перелёте на воздушном шаре, но сделать его и накачать в одиночку, да еще при этом быть незамеченным-это невозможно,-рассказывал мне Анатолий. – Перейти по суше, как это сделали вы, тоже дело очень рискованное, нарвёшься на сигнализацию или заграждения – считай всё, обратного пути нет. Решил я вплавь до Турции добраться. Пловец я хороший. Купил билет на теплоход из Батуми до Сочи, взял с собой надувной детский круг, флягу с водой и шоколад. Теплоход отходил от безлюдного причала поздно вечером. Вдали на юге были видны огни турецкого берега. Выбрав удобный момент я прыгнул и, оказавшись в морской воде, чуть не попал под форштевень патрульного катера. Низко над водой проносились пограничные вертолёты. Темнота спасала меня, а огни на берегу позволяли держать правильное направление. Плыть было тяжело из-за встречного ветра и волн. Мне оставалось совсем немного, километра три, но меня сильно обожгла медуза, ожёг спровоцировал приступ моей старой болезни и я потерял сознание. Очнулся на пляже, плохо соображая где я и попросил у прохожего воды. Он принес мне воду и привёл пограничников, сообщивших мне, что это город Поти (30 км от Батуми). За это я пробыл в больнице общего типа чуть больше года. Освободившись, я увлекся поэзией и однажды в пивной за кружкой пива прочитал одно из стихотворений. На меня донесли, приписав клевету на советскую действительность по статье 190УК РСФСР.
Анатолий Бутко и автор. Кривой Рог 1980 г.
Пройдёт три года и я снова увижу этого замечательного человека. Он приезжал навестить меня в Кривой Рог поздней осенью 1980 года, тогда он искал себе попутчика с кем вместе уйти на Запад.
– Я не смогу из-за больного сердца перейти границу с тобой по суше, но у меня есть план, как угнать самолёт. Давай! У нас получится! – предложил он.
Я отказался.
77
ЛЕТНЯЯ КОМИССИЯ
В начале июня приехал долгожданный профессор Ильинский. Уборщица Ильинична вытащила из своего чулана вечную ковровую дорожку и больные раскатали её в коридоре. В отделении нервная тишина. Очередь стоит под дверями кабинета, не отрывая глаз от лампочки над дверью, загорелась, значит можно заходить следующему.
– Сколько можно держать?! Подумаешь, проститутку убил! Работаешь, стараешься, а тут, на тебе! Ничего больше делать не буду, хоть закалывайте! – выскочил находившийся здесь пятый год расстроенный Сашка Лорехов.
– Тебя же кандидатом на зиму поставили. Потерпи ещё полгода, – успокаивают его медсёстры.
Сашка Кусков за драку попал в больницу. Здесь он – бригадир на стройке. Он уверен, что его выпишут, не зря ведь он трудился, не покладая рук день и ночь. День на стройке, а ночью в отделении всё время красил и белил. В кабинете Кусков пробыл недолго и тоже выскочил как ошпаренный.
– Точно, они меня из-за работы не хотят выписывать!
– Успокойся, лучше скажи, что тебя профессор спрашивал? – задала вопрос медсестра.
– Ничего! Только спросил главрача больницы нужен ли им ещё на полгода такой хороший работник? А тот промолчал. Не мог даже слово замолвить. Не буду больше работать! Ничего не буду делать! Чем больше работаешь, тем дольше держат. Всё!…
Зашёл Миша и быстро вышел сказав мне на ходу:
– На зиму кандидатом поставили. Профессор был в хорошем настроении и поглядывал на часы, желая поскорее уехать на обед.
– Где живёшь? – спросил он у меня.
– В Кривом Роге.
– В Таганроге?
– На Украине, в Кривом Роге.
– А, не в Таганроге, значит. Ну, что, зимой обоих выпишем? – обратился он к членам комиссии, на что те молча кивнули.
Так что, зимой. Свободен.
Мой друг Людас был поставлен кандидатом на выписку и теперь учил меня гладить халаты. Я хотел получить эту должность, на которую было несколько претендентов по той причине, что я буду ответственен за магнитофон, смогу выбирать каналы по телевизору, раздавать чистую одежду больным в бане и ещё следить за чистотой в палатах с выставлением оценок и награждением лучшей палаты переходящим красным знаменем. Я радовался, что сестра-хозяйка согласилась взять меня своим помощником.
В отделении больные разделились как бы на два лагеря. В одном были русские, которых поддерживали медсёстры и администрация больницы, а во втором – прибалты. Прибалты, как и я, любили западную музыку, предпочитали спортивные передачи хорошему фильму. Я не хотел, чтобы магнитофон и телевизор попал к первым. Людос смастерил небольшую антенну-бабочку и теперь мы искали повод, забраться на крутую больничную крышу и настроить телевизор на Польшу, что позволит смотреть американские фильмы и концерты рок-групп, которые никогда не показывали по советскому телевидению.
Прошла комиссия. В прогулочном дворе звучала музыка и каждый был рад поздравить всех выписанных, их было человек двадцать.
– Ты смотри, Миша, на вольной больнице себя тише веди, а то опять сюда привезут, – наставляла Жихорева медсестра Григорьевна, старая фронтовичка. Она как в воду глядела. (Мишу Жихорева продержат полгода в общей больнице и в 1978 году вместо выписки вернут в Черняховск.) Григорьевна эти края с генералом Черняховским с боями прошла до самого Берлина.
– До войны здесь туберкулёзная больница была, – рассказывала она, за два года если не выздоравливал больной, то его умертвляли, а в годы войны – немецкая политическая тюрьма, сидели здесь антифашисты и коммунисты. Мы их освободили.
Выписали и старого деда Жигули. Ему было далеко за семьдесят. Он бабку свою замочил, а до этого много лет в лагерях провел. За несколько месяцев до комиссии дед совсем захирел, ничего не ел, всё время лежал, того и гляди вот-вот помрет. «Пусть уж лучше дома помирает», – решили врачи и выписали деда, который всего год в больнице пробыл. Вышел умирающий дед из кабинета, оглянулся по сторонам, встал на руки и по дорожке до самого конца коридора прошёл!
Четырьмя годами отделался Витя Видельников. Он двоих застрелил и одного ранил. Крупный деревенский мужик Кондоренко радостно смеялся, его тоже выписали после пяти лет лечения.
– Ха-ха-ха! – гремел его наигранный смех во дворе, сменявшийся плачем, как делают артисты на сцене, вытирая огромными кулаками слёзы на глазах.
– Ууууу – выл он, – Маму жалко! Я её порубил и засолил. Уууууу…
– Зачем ты её убил, Кондоренко? – спрашивают его.
– Робити мэнэ заставляла. Так я её порубил и засолил. Ха-ха-ха. Маму жалко, уууууу.
–Заткнись ты, идиот! – кричали ему в ответ.
Расстроенный ходит больной Старлин, невзрачный, с колючим взглядом и согнутый от всего случившегося с ним. Ему на вид было лет двадцать шесть. Он влюбился в молоденькую девушку, продавщицу магазина из музыкального отдела. Девушка не отвечала взаимностью на его ухаживания. Он убил её и съел… её сердце. Пробыл он здесь несколько лет и был выписан, но в больнице общего типа, куда его перевели он влюбился в медсестричку и чуть там не изнасиловал её. Прошло полгода как он уже снова здесь. Его профессор не выписал, а поставил кандидатом в кандидаты на зиму, что значит нужно ждать ещё целый год.
Насильнику мертвых, который жил невдалеке от кладбища и очень любил там проводить время с мертвыми женщинами, совсем не повезло. Ему профессор ничего не пообещал. Я даже не знаю имя этого некрофила, настолько он мне был неприятен, что я избегал общения с ним.
– А что тебе профессор пообещал? – заметив, что я хожу по двору один и ни с кем не разговариваю, поинтересовалась медсестра.
– На зиму… – недовольно и с иронией ответил я.
– Так это хорошо! Тебе повезло. Ты ведь недавно к нам прибыл. А как с братом? Тоже на зиму?
– Как это недавно?! Четвертый год пошёл. Наши подельники уже на свободе, а нам – такая кара.
– Но здесь-то вы недавно. И попались вы «за границу», ведь это – измена Родине.
– Какая измена?! 83 статья «переход границы» до трёх лет – возмущаюсь я.
– Статья – одно дело! А у вас – преступление. Лучше бы ты совершил два убийства, чем то, что ты сделал,-спокойно и совершенно искренне сказала мне медсестра.
– Вы правы, только у меня не два трупа, а тысячи убитых комаров, так что профессору виднее кого в первую очередь надо выписывать.
Я боялся в таком состояние сказать что-то лишнее и поскорее ушел подальше от медсестры. Я вспомнил как Ивана Бога из Днепропетровской больницы с возмущением рассказывал мне, что ему врач сказала тоже самое:
– Лучше б ты, Бога, двоих убил, чем то, что ты границу перешёл.
Во двор зашёл Людас, он закончил гладить халаты и тоже считал, что профессор несправедливо долго продержал его в больнице за угон автомашин.
– Вон, Васька Вазин, жену в посадке убил и, как я, тремя годами отделался, да и болен он не больше, чем мы с тобой. Слушай, я тебе сейчас одну историю расскажу, только прошу тебя никому об этом. Помнишь, весной привезли больного по фамилии Александр Миненков. Так вот, он – родной брат чемпиона мира по фигурному катанию Андрея Миненкова.
Я хорошо помнил худощавого, выше среднего роста парня редко разговаривавшего с больными и больше державшегося особняком. Он задержался в больнице совсем недолго, в первую же комиссию ему заменили режим спецбольницы на больницу общего типа.
– Мне эту историю рассказал Кириллыч-вольнонаёмный санитар, – продолжал Людас, – Кириллыч вёз его в Ставрополь на вольную больницу и, прочитав его историю болезни узнал, что А. Миненков сидел не за хулиганство, а за «гоп-стоп» (вооруженный разбой), что ментов на уши ставил со своими приятелями. Вроде даже труппы есть и несколько пистолетов на нем висят, а что с его подельниками случилось неизвестно. Ясно одно – дурдом спас его. По дороге А. Миненков сбежал от Кириллыча. Нашли его через несколько суток в каком-то посёлке у знакомых девиц. При нём оружие оказалось, чуть было не пристрелил там Кириллыча, кое-как уговорили его сдаться. Вернулись они в больницу, а там его дядька-прокурор Ставропольского края на «Волге» его ждет и поехали они сразу все вместе домой. Всё это было заранее ус троено. А брат-фигурист отказывался выступать на чемпионатах, если его брата не освободят.
–Так чем вся это история закончилась? – спросил я.
– Дядька ему сказал, чтобы он взял «Волгу» и катил на ней вроде бы в Воронежскую область, подальше от него, а если ещё чего натворит, то потом пусть сам и расхлёбывает, вот так. Видишь, кому как в этой жизни везёт.
То, о чем рассказывал Людас очень походило на правду. Медперсонал, сопровождавший больных на вольные больницы возвращался в отделение через три, пять дней, а Кириллыч пропал тогда на несколько недель.
