Текст книги "Побег из Рая"
Автор книги: Александр Шатравка
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 26 страниц)
64
ПЕРЕХОД В ВОСЬМОЕ ОТДЕЛЕНИЕ
Стас Улима – это мой новый приятель. Мои друзья политические не могли понять, что меня связывает с этим хитрым дерзким, обладавшим дьявольским умом, уголовником. Он был маленького роста с большим квадратным телом, из которого, как спички из спичечного коробка, торчали тонкие руки и короткие ноги. При этом он был очень сильным и, как обезьяна, ловким. Стас работал со мной на стройке. Его знали все санитары, надзиратели больницы и относились к нему совсем не строго. Он сидел много раз в лагерях для уголовников и дошел там до самого последнего режима – особо опасного. За что он сидел сейчас, я не знал – то ли за бандитизм, то ли за государственные кражи. Он не верил никому и даже, как он мне говорил, самому себе. Как взрослые могут предугадать поступки маленьких детей так и Стас, как рентген, сразу определял говорю я ему правду или просто хочу поскорей отделаться. На прогулке он часто проводил время с больным Бусько, москвичом, таким же уголовником, как он, прошедшим все режимы. Правда, Бусько был менее энергичен и походил на маменькиного сыночка, от которого только и было слышно, как его матушка хлопочет о его переводе из Днепра поближе к Москве.
Бусько сидел за бандитизм. Я слушал его рассказы о том, как он из людей вытрясывал деньги, как ненавидел свои жертвы, потому что они причиняли ему и его банде хлопоты, не желая сразу говорить, где лежат деньги. Своим жертвам он и его люди обыкновенной пилой – ножовкой отпиливали ноги или руки. Часто жена становилась свидетелем пыток мужа или наоборот. Бусько рассказывал, что один «козел», так он назвал жертву, так долго держался и не хотел отдавать деньги, что из его заднего места валил уже дым от вставленного туда паяльника. Его сообщников приговорили к высшей мере наказания, а Бусько удалось «скосить» на дурака. Теперь ему очень не нравились условия содержания в днепропетровской больнице и он всё время жаловался. Что у Стаса было общего с этим Бусько я не знал.
Пришёл приказ, чтобы наше маленькое второе отделение расформировать. Все четыре этажа бокового корпуса были отданы заключенным, которых свозили из лагерей. Стас советовал мне просить перевод в его отделение, где заведующей была Нелля Ивановна Слюсаренко, о ней очень хорошо отзывались больные. Я решил пойти на маленькую хитрость, стал просить врача перевести меня на четвертый этаж, где в одном из трех отделений был мой брат. Врачи в тех отделениях были плохие и попадать к ним никто не хотел.
– Я не могу тебя туда перевести, ты не можешь быть вместе с братом, – сочувственно объяснила мне моя врач.
– Ну, тогда в восьмое, можно?
– В восьмое можно.
Я нехотя покидал своё маленькое тёплое отделение. Восьмое находилось на третьем этаже главного корпуса, вместе с седьмым и шестым отделениями. Мы поднялись на третий этаж, контролер открыл дверь и, оказавшись в гробовой тишине широкого длинного с высокими потолками мрачного коридора, мы прошли мимо палат в самый дальний конец, где находилась ординаторская восьмого отделения. Санитар приказал раздеться догола, чтобы забрать нашу одежду с отметкой второго отделения.
Медсестра рассматривала нас как живой товар, пока сестра-хозяйка принесла кальсоны и рубашки. Стас стоял и ждал меня, он знал, что я переведен в восьмое, и сказал медсестре, что забирает меня в свою палату. Никаких возражений ни от медсестры, ни от санитара не последовало. Я такого раньше и представить себе не мог, чтобы больной мог сам ходить по коридорам, да ещё принимать решения.
Палата, в которой мне предстояло теперь жить, была очень большой. Три огромных окна выходили на сторону следственного изолятора. Три ряда кроватей, приставленные одна к другой, образовывали два узких длинных прохода, в которых, как маятники часов, взад и вперед ходили люди в белых одеждах. У Стаса было хорошее место под окном, и рядом он приготовил место для меня. В палате было сорок пять кроватей, но людей было значительно больше и они спали на деревянных щитах, вставленных между кроватями.
Впереди было два выходных дня, и их нужно было провести в отделении. Стас обещал, что в понедельник меня выпустят на работу. Больные играли, сидя на кроватях, в шахматы, шашки и домино. Двое больных, полные идиоты на вид, взялись за руки и, как маленькие дети подпрыгивали у двери и танцевали.
– Это Гриша Мельник, – показал Стас на одного из танцоров, – работал на иранской границе, откуда и сбежал в Иран. Жил потом в Западной Германии несколько лет, а затем решил вернуться домой. Перебрался как-то в ГДР, где и был арестован. Он с 1966 года здесь.
– А это Вася Король, – указал Стас на мрачного человека, ругавшегося с радиодинамиком. – В годы войны он воевал в Украинской освободительной армии. С пятидесятых годов сидит. Это он сейчас с коммунистами ругается. Рядом с ним лежит коммунист – Симченко. Он у себя в украинском селе листовки разбрасывал, подписанные Ленинградским подпольным комитетом партии, – проводил для меня Стас ознакомительную экскурсию. – Завтра я тебе на прогулке покажу Ермака Лукьянова.
65
КАЛМЫК ЕРМАК ЛУКЬЯНОВ
Прогулка больных третьего этажа очень отличалась от того, как это было во втором отделении. Людей было очень много, и двигаться было невозможно. Сизое облако табачного дыма стояло в воздухе, а под ногами липкая грязь нечистот прилипала к шлёпанцам. Ермак Лукьянов, гражданин Бельгии, одиноко ходил, проталкиваясь в толпе. Об этом невысокого роста старике с припухшим от лекарств лицом я узнал случайно, когда у санитаров в их стенгазете прочитал статью, где говорилось о больном, прихватившем с собой в туалет полотенце, чтобы покончить с собой, и о спасении его санитаром от попытки самоубийства. Санитар получил за это досрочное освобождение, а этим больным и был Лукьянов. Больные на стройке мне рассказывали, что никакой попытки самоубийства не было.
Лукьянов получал уколы серы, от которых подымается высокая температура. Он пошёл в туалет с полотенцем, чтобы его намочить и затем прикладывать к голове. Санитар заметил полотенце и очень сильно за это избил Лукьянова. В больнице больным запрещалось иметь полотенце, но даже то единственное, висевшее у бочка с хлоркой, было очень маленьким для совершения самоубийства. Администрация больницы использовала этот случай, как говорится, делая из кислого лимона сладкий лимонад, переклассифицировав избиение больного в его спасение.
Лукьянов находился здесь до излечения уже много лет, где-то с конца шестидесятых годов, и подвергался сильному интенсивному лечению всё это время. Он был приговорен к смертной казни по статье «За измену Родине» и через каждые шесть месяцев по решению профессорской комиссии мог быть выписан и отправлен для исполнения приговора. О нем ходили разные слухи. Одни рассказывали, что Лукьянов служил у нацистов, другие говорили, что был в плену у немцев и стал невозвращенцем. Более подробную информацию о нём я нашел значительно позже в воспоминаниях бывшего политзаключенного Михаила Кукабаки .Хочу только пояснить, что Е. Лукъянов был переведен их Казанской СПБ в Днепропетровскую СПБ в конце шестидесятых годов и после выезда Л. Плюща на Запад много политзаключенных было переведено из Днепропетровской СПБ больницы в спецбольницы по всему Советскому Союзу, по этому М. Кукабака указывает Казанскую СПБ.
Теперь о факте. С человеком, которого расстреляли, я был лично знаком. Три раза, в среднем по 40 дней проводил с ним в одной камере-палате в Сербском. Вот коротко его история. В начале войны Лукьянов Ермак Михайлович – калмык по национальности попал в плен, потом лагерь. Не допытывался, не знаю; может и сотрудничал он каким-то образом с немцами. После войны Лукьянов остался в Бельгии. Работал на рудниках, получил гражданство, женился. Был членом общества Советско-Бельгийской дружбы (с его слов). Когда началась Хрущевская «оттепель», пришел в советское посольство, рассказал о себе и попросил разрешение вернуться на родину. Ему ответили: Вы, мол, совершили преступление в своё время; поэтому возвращение надо заслужить, надо поработать для родины. И Лукьянов несколько лет разъезжал по Европе; фотографировал базы НАТО. Выполнял задания успешно, так как в совершенстве владел немецким и французским языками. Шпионил бесплатно. Лубянское начальство компенсировало лишь дорожные расходы. Наконец разрешение на поездку в СССР было получено. Весь путь до Элисты он проделал на личной автомашине. Разыскал сына от довоенного брака; навестил тех, кого знал раньше или был в родстве.
Благополучно вернулся домой, в Бельгию. Но после всего увиденного собственными глазами, услышанного от родственников и знакомых о жизни и порядках в СССР – всякое желание возвращаться на родину испарилось. Да и жена-бельгийка против. Куда, мол, поедем, говорит: у нас семья – пятеро детей. Кто-то устроился, другие учатся. В общем, стал г-н Лукьянов уклоняться под разными предлогами от поручений товарищей в «штатском» из Советского посольства. Тем бы всё и закончилось. Но после поездки в Калмыкию начал регулярно переписываться с родственниками и новыми знакомыми. Через некоторое время снова захотелось приехать в гости. Ему охотно дали визу. На этот раз взял с собой сына подростка, чтобы познакомить с «исторической родиной». Позднее признавался, что с самого начала почувствовал за собой слежку. После завершения своего визита, в Бресте был арестован. Дальше как обычно: Лефортово и Сербский. Признание больным шизофренией и помещение в Казанскую спецпсихбольницу. Это происходило, где-то в 1967 году.
Впервые встретился с ним летом 1970 года. Моё назойливое любопытство, видимо его настораживало, и я мог довольствоваться лишь фантазиями санитарок об этом человеке. Когда в 1979 году мы снова увиделись, он встретил меня как родного брата. Точнее, как собрата по несчастью. Много чего рассказывал о своей жизни, о Бельгии. Третий раз я увидел его зимой 1982 года. Но это был уже другой человек. Изможденный, дряхлый старик с полностью потерянными зубами. От «лекарств» по его словам. В Казани его нещадно закармливали нейролептиками и Бог знает чем ещё. А главное, угнетённое состояние. Постоянно повторял: «Мишель! меня хотят расстрелять; я это чувствую». Напрасно пытался его успокоить. Мол, по советским законам потолок – 15 лет, которые он уже отсидел. Кроме того, он официально «невменяем», и это противоречило бы нашим законам. Всё было напрасно. И у меня появились сомнения в его здоровье. Уж не заболел ли?! Всё-таки 15 лет в психушке…
Летом 1982 года в лагере, как-то просматривал газету «Советская Россия». Равнодушно скользнул по названию статьи «Изменникам нет пощады». В те годы проходила очередная кампания «никто не забыт» и пропагандистских писаний хватало. Но взгляд наткнулся на знакомое имя. Внимательно прочел «…приговорен к высшей мере… приговор приведён…» и т.д. У меня буквально волосы зашевелились, настолько неправдоподобной, фантастической показалась мне эта ситуация.
Можно лишь догадываться, как это происходило. Лубянка потребовала от профессоров Сербского объявить Лукьянова сумасшедшим, чтобы упрятать в спецпсихушку. Те под козырек. А годы спустя Лубянка посчитала, отпускать Лукьянова опасно – слишком много узнал. Значит надо уничтожить. И приказали «врачам» объявить его здоровым, чтобы казнить «по закону». Те снова под козырек. Если у кого сомнения в этой истории, то не трудно проверить. Младшему сыну Лукьянова в Бельгии, сегодня примерно 50 лет. После ареста отца, оперативники КГБ переправили его вместе с машиной через границу. Наверное, живы и другие родственники, там же в Бельгии.
Когда профессора из Сербского утверждают, что посылали обвиняемых в психушки, ради спасения от тюрьмы или казни – это правда. Только чья правда?! Институт им. Сербского в советский период (как, наверное, и сейчас) являлся главным инструментом «по отмыванию» преступлений. По аналогии: как «отмывают» преступные деньги всякие грабители и мошенники.
В 1982 году Е. Лукьянова расстреляют. Так закончится его посещение родной Калмыкии.
Бродил в одиночку по двору и Джони Хомяк, высокий и худой пожилой человек с отрешенным лицом. Он мог остановиться и долго стоять, смотря на небо. В годы войны Хомяк служил в частях СС Галичина. Несколько месяцев назад он был выписан и отправлен в больницу к себе домой в Ивано-Франковск. Там он пробыл два месяца, и его снова вернули в «Днепр». Сидит Джони уже много лет с начала пятидесятых годов.
Здесь и Гена Черепанов с Ощепковым вместе гуляют. Оба молоды и оба из Союза выбраться мечтают. Уже несколько раз границу пытались переходить и всё время их постигали неудачи.
66
БОЛЬНИЧНЫЕ БУДНИ
Закончилась прогулка. От нечего делать валяюсь в постели. Стас играет в шашки с очень больным человеком. Стас долго-долго думает и делает ход. Сумасшедший не думая, гигикая, передвигает шашку. Они уже сыграли партий десять. Очень умный Стас проигрывает «всухую» со счётом 10:00. Надо отдать ему должное, что при таком скоплении зевак, наблюдавших за игрой, он спокойно относится к своему проигрышу.
Два молодых и толстых парня затеяли борьбу. И вдруг – резкий крик, стон и один из них, по имени Сенька, отпрыгнул, а другой, по имени Сашка с перекошенным от боли лицом из-за вывихнутого в руке сустава слез с кровати и пошел к двери.
– Добаловались, боровы! Теперь готовьте свои зады под шило! – кричит им довольный Стас.
Перепуганный не на шутку Сенька стал умалять приятеля, чтобы он его не выдал. Подошел санитар и вывел Сашку в коридор. Через несколько минут оттуда раздался душераздирающий крик, он прекратился на пару минут, а потом всё повторялось сначала. Примерно через час бедолага вернулся в палату с измученным от боли лицом, а рука по-прежнему свисала.
– Что, вправили тебе руку? – спросили его любопытные больные.
– Нет, дежурного врача вызывать пошли, – чуть не плача ответил Сашка.
Дежурный врач пришёл. Те же санитары опять вправляли руку, только теперь в присутствии и медсестры и врача. Для обитателей палаты это было как весёлое развлекательное представление и чем сильней Сашка орал за дверями, тем сильнее ёжился Сенька, и в его адрес отпускались колкие насмешки.
– Вставай! Пошли в процедурку, – вызвал перепуганного Сеньку санитар.
– Вломил, значит, вломил… – забормотал толстяк.
– Готовь зад под серу! – неслось вдогонку под всеобщий смех. Крики в коридоре усилились и стали более продолжительными. Перед ужином дверь в палату распахнулась и оба героя появились вместе. У одного рука, как была так и висела, он больше даже не стонал и молча поплелся к своей кровати, а другой, толстяк, был румяный, как после тяжёлой работы.
– Сколько кубов вмазали? – спросили его.
– Нисколько! Вызывали держать его, помогать руку ему вставлять, – радостно ответил Сенька.
– Это ты, боров, ему сначала руку вывернул, а теперь костоправом заделался, – издевался Стас, прохаживаясь в проходе, явно играя на публику.
– Что я, нарочно, что ли? Ох, если пронесёт, никогда больше не буду бороться, – оправдывался Сенька.
После ужина мученика Сашку оставили в покое. Он сидел так на своей кровати до понедельника, тягая свою руку на оправки и еду. В понедельник утром его вызвали в процедурный кабинет, там за закрытыми дверями ему снова вправляли руку. Может, ему дали обезболивающее лекарство и поэтому на этот раз было тихо. В палату он вернулся перед самым обедом с обезумевшим от боли лицом.
– Ну, что, вправили? – подлетел к нему приятель Сенька.
– Н-е-т, – простонал Сашка, – из хирургического отделения хирурга пригласили. Крутил, крутил… Никак вставить не может. Сказал, что после обеда ещё будет стараться…. И надо тебе было бороться!
– Прости, я же не знал, что так всё выйдет, – просил его приятель. – Не знал… А мне опять сейчас в процедурку идти.
К вечеру Сашка, он теперь и на толстяка не походил, вернулся в палату и молча добрел до своей кровати. Рука у него по-прежнему свисала, и народ в камере больше не шутил. На следующий день его снова вызвали в процедурный кабинет, где собравшиеся врачи со всех отделений больницы каждый со своим методом пытались вправить руку. Врачи промучились долго и безуспешно, после чего решили вызвать костоправа из городской больницы. После обеда прибыла «Скорая помощь» с костоправом.
Вечером, вернувшись со стройки я увидел довольного Сашку, до сих пор не верившего, что его рука вправлена. Его дружок Сенька сидел рядом, и они, смеясь, что-то обсуждали. Этот Сашка на пару со своим братом повесил своего отца. Стас мне рассказал, что отец у них был сотрудником КГБ. Брату суд дал восемь лет, а Сашку привезли в спецбольницу.
Как в любом отделении больницы, так и в нашем восьмом, были свои знаменитости из самых тяжелобольных безумцев. Таким был признан Сашка-говноед, прописанный навсегда в надзорной палате. Он любил выпивать мочу из «уток» лежачих больных, веря, что это хорошее пиво. Беда заключалась в том, что у него был конкурент, такой же идиот, любитель мочи. С ним Сашка из-за этого часто дрался и ругался. Санитары их уже не били жестоко, потому, что они не реагировали на боль, и врачи их не кололи, давно и безнадежно махнув на них рукой. Самое большое представление начиналось, когда их, дерущихся, прибегал разнимать один санитар, которого Сашка-говноед не мог терпеть. Его ненависть к этому санитару началась с того злополучного дня, когда тот решил во что бы то ни стало выкупать сумасшедшего в бане. В бане не было горячей воды, а под холодный душ сумасшедший ни под каким предлогом лезть не желал. Санитар попался настырный и решил выкупать дурака. Он схватил Сашку и поволок его под душ, но дурак оказался не подарок. Он был худющий и до ужаса горластый. Он брыкался изо всех сил и орал, как будто его режут. Не знаю удалось ли выкупать санитару Сашку, но сам санитар выкупался во всей одежде очень хорошо. В какой-то момент дурак вырвался и выскочил нагишом из бани, крича на весь двор. В мокрой фуфайке следом за ним, матерясь, бежал разъярённый санитар. С тех пор только стоит завидеть Сашке этого санитара, он начинал верещать как резаный поросёнок, и рвать на себе в клочья кольсоны, в которые он уже успел наложить. Оставшись голым, он начинал есть своё говно и размазывать его по телу. Санитары брезговали трогать его.
– Ты его мыл раньше, так и сейчас мой, – говорили они санитару, которого так ненавидел Сашка-говноед. Вот теперь начиналось настоящее представление. Визжащего и брыкающегося психа санитар, теперь уже и сам весь в говне, тащил в туалет мыть его и себя холодной водой.
– Смотри, я тебе что-то покажу, – предложил мне Стас после ужина, пока ещё несколько больных сидели за столом и ели. Взяв маленькую табуретку, он подошел к больному по имени Глашка. Глашка был упитанным парнем лет тридцати. На огромной голове была большая лысина, какие бывают только от избытка ума, может, она, лысина, и появилась, когда он учился в Киевском институте, но потом он заболел и совершил преступление. Стас проказливо оглянулся по сторонам и наотмашь ударил Глашку табуреткой по блестящей лысине. Соприкосновение толстых досок табуретки с Глашкиной головой разнеслось эхом по коридору отделения.
– Что там случилось? – выскочила медсестра из процедурного кабинета и, убедившись что всё нормально, зашла обратно.
Я стоял в шоке от увиденного. Глашка даже глазом не моргнул, а лишь довольно и блаженно заулыбался. Стас отдал ему одну сигарету, выполняя договор, и теперь просил Глашку треснуть его по башке тапочком, увеличив ставку до целой пачки сигарет. Глашка категорически мотал головой.
– Нет, тапочком не дам, – быстро и по-деловому торговался он.
– Ну, Глашка, две пачки…
– Нет! – не соглашался Глашка, мотая огромной головой. – Давай лавкой и за одну сигарету, – требовал он.
– Хорошо, держи сигарету, – сказал Стас и побежал за маленькой скамейкой.
– Брось ты, Стас, – вмешался я, – не видишь что ли, он дурак и ничего не понимает.
– Не бойся за Глашку, – успокоил меня больной по фамилии Лысый, – я вместе с ним на медэкспертизе в Киеве был. Сам один раз видел, как Глашка стоял посреди комнаты и долго смотрел на лампочку, потом как фыркнет и как прыгнет, ударив головой массивную дверь! Мы все в камере дыхание затаили, а Глашка уставился на неё, промычал что-то и ка-а-а-к треснет по ней головой, что вынес её с дверной коробкой. Понял? Я сам это видел, так что там для него эта скамейка!
Я сел от греха подальше и начал наблюдать. Из-за своего маленького роста Стас сейчас походил на шустрого таракана и, озираясь по сторонам, на полную размашку ударил скамейкой Глашкину лысину.
– Улима! Это ты там вытворяешь? – снова вышла на шум медсестра, обращаясь к Стасу.
– Что вы! Я ужинаю. Чуть что – Улима, – смеялся Стас, размахивая в недоумении руками.
Врачи испытали на Сашке-говноеде, Глашке и ещё нескольких подобных больных все средства карающей медицины, имевшиеся в их арсенале, и вынуждены были отступить и терпеть все выходки дураков. «Нет, для них ещё лекарств не изобрели!» – часто говорили они, делая обход и выслушивая жалобы на этих больных.
Находился в надзорной палате еще один сумасшедший – полная противоположность активному Сашке-говноеду, тихий Коля. Санитары приучили его делать стойку, награждая за это сигаретой. Коля должен был стать в вычурную артистическую позу, подняв, как балерина одну руку над головой, а другой рукой изящно поддерживать свой необыкновенно огромный мужской орган, скорчив, при этом, дурацкую мину и делая это для любого желающего, кто только ни попросит.
Однажды санитару, сидевшему в дверях надзорной палаты, понадобилось отлучиться по нужде. Он накинул свою белую куртку и колпак на Колю и приказал ему сидеть в дверях на тубаретке. В это время прибыла очень важная комиссия, и Каткова, показывая всю больницу, привела высокопоставленных гостей к надзорной палате нашего отделения. Возмущенная, что санитар не встал перед начальством, она закричала:
– Санитар! Я приказываю вам встать!
Испуганный Коля вскочил и сделал свою стойку в лучшем её виде. Реакция комиссии была вполне понятной, только не знаю, в какой стойке потом стоял санитар перед Катковой.
В этой же палате лежал старичок, бывший журналист, обладавший прекрасным чувством юмора. В городе, где он жил и работал, у него возник конфликт с городским прокурором, и он решил досадить ему, заказав гроб с доставкой на дом, предварительно оплатив все услуги. Прокурор был на работе, а его жена не успела прийти в себя, как гроб стоял уже в квартире, а гробовщиков и след простыл. Вот за эту шутку сидел журналист уже третий год. Недавно его вызывали на очередную комиссию, где его врач решала с профессором Шестаковым вопрос о его выписке. Профессора, совсем дряхлого старика, врачи обычно под руки заводили в кабинет, садили на стул и ставили перед ним стакан сладкого чая, заранее зная с какой жадностью и неохотой он выписывал больных.
– За что сидишь? А, за убийство! Ну жди… как покойник оживёт, так и выпишу, – обычно со старческой ухмылкой отвечал он.
– Мы хотели бы вас просить, – начала завотделения, обращаясь к профессору, – он, всё-таки журналист, с высшим образованием, как и вы, мы ходотайствуем о его выписке.
– Ну, хорошо. Подавайте его сюда, – согласился профессор.
В кабинет ввели журналиста, но вместо обычного «Здравствуйте!» к всеобщему изумлению и стыду врачей, он произнёс:
– Здравствуй, старый педераст!
Журналиста выписали в срочном порядке, правда, из общей палаты в… надзорную. Ему пришлось бы долго ещё «лечиться» здесь, если бы не умер старый профессор. На первой же комиссии, которую теперь возглавляла профессор Блохина его выписали.
