Текст книги "Побег из Рая"

Автор книги: Александр Шатравка

81
ГАЗЕТЫ И ПИРАТЫ

Прошел месяц после отъезда Миши. Наконец я получил от брата долгожданное письмо.

«Здравствуй, Саша! – писал он, – Сообщаю новости: после одиннадцати лет пребывания в днепропетровской больнице выписан Андрей Заболотный! Сережа Потылицын пробыв там семь лет, переведён на вольную больницу в Нальчик».

В декабре 1999 года Сергей Потылицын по моему приглашению приезжал в Америку. Пробыл около года, влюбился в эту страну, но не так просто оказалось получить документы с видом на жительство, и, не желая нарушать законы, он вернулся в Россию. Через несколько лет Сергей попал во Францию. Получив все документы он живёт теперь в этой стране и был нашим гидом, когда мы приезжали в Париж.

^{Я с супругой Ирой и Сергей Потылицын. Париж, 2007 г.}

«Я нахожусь в Гейковке, – продолжал писать Миша. – Это сорок километров от дома. Ещё год назад в этом помещении был свинарник или конюшня, а теперь здесь живем мы. Условия в больнице ужасные. Все больные сильно завернутые, с ними невозможно общаться. Есть среди них несколько принудчиков, их держат здесь давно и не обещают выписать. Сколько придётся быть мне в этой дыре, не знаю. Если выпишут тебя летом, просись, чтобы тебя отправили на вольную больницу к родственникам в Онегу. Пока. Миша»

После выписки не хотелось возвращаться на Украину и письмо брата только подтверждало мои опасения. В своих письмах я просил маму переоформить опекунство и писать ходатайство о моём переводе после комиссии в Онегу, однако мои письма не понравились моему врачу.

– Саша, прекрати писать такое, – потребовал Фукалов. – После выписки ты поедешь на Украину по месту жительства.

– А если моя тётя в Онеге на себя опекунство переоформит?

– Нет, только на Украину, от Онеги близко до границы. Вот приедешь к себе домой, а оттуда – куда хочешь.

– Но в Кривом Роге даже больницы нормальной нет. Вон, брат пишет, что бывший свинарник под больницу приспособили.

Лидия Николаевна Биссирова сидела за своим столом и писала, но последние мои слова задели её.

– Ты всё критикуешь, всё тебе не нравится у нас. Телевидение тебе наше не нравится, музыка тоже. А что же ты хочешь? Ты так молод! Что ты сделал для Родины? Что ты сделал хорошего для неё? На готовое всё сразу хочешь. Ну и что, что больница, как твой брат пишет, в бывшей конюшне? Ничего с тобой не случится, – говорила Биссирова гневным тоном, от которого веяло хорошим курсом аминазина.

– Хорошо, раз нельзя, так нельзя. Поеду домой, может там не так и плохо, – поспешил успокоить я её, пока она меня ещё не выпроводила из кабинета прямо в процедурку.

Прибалтийская весна мало чем отличалась от зимы. Погода менялась на день по несколько раз. В один такой ненастный день я познакомился сразу с двумя «воздушными пиратами».

Первый – Юрий Петров – молодой парень из Калининграда.

– Я давно мечтал вырваться из Союза. Решил, что угон самолета в Швецию – единственный способ. Летом 1977 года я взял билет на рейс Рига – Таллин и, когда самолет набрал высоту подозвал стюардессу и показал ей записку, – рассказывал мне весело Юра, которого в Черняховской больнице ещё не лечили так, как учителя географии В. Сирого в «Днепре». – Она прочитала записку и улыбается, думает я шучу, а я ей говорю: «Выполняй! Иначе сейчас все взлетим!» – и показал бутылку из-под кефира в бумажном кульке. Стюардессу сразу как ветром сдуло. Прибежавший пилот заверил меня, что полетим в Швецию и, сделав несколько кругов над Балтийским морем посадил самолёт в городе Вентспилс, недалеко от Риги. Стюардесса подошла ко мне и говорит: «Вот вам и Швеция, молодой человек». К приземлившемуся самолету подогнали трап, и меня пригласили на выход. «Да здравствует Швеция! Да здравствует Свобода!» – закричал я, оказавшись на трапе, но сзади меня схватили и быстро одели наручники. «В Швецию захотел!?» – услышал я русскую речь и всё понял.

Вторым «пиратом» был Руслан Исаков, лет тридцати, чеченец из Грозного. Он пытался выехать из Советского Союза, но быстро понял, что это безнадежная трата времени и осталась последняя надежда – это угнать самолёт. Четвёртого июля 1977 года он сел в маленький самолет АН-2, выполнявший рейс Грозный – Элиста.

– Пойми, парень, – начал уговаривать его перепуганный пилот, видя у себя под носом что-то похожее на гранату, – на этом самолете невозможно преодолеть тысячу километров до Ирана, нам горючего не хватит.

Пилот говорил неправду. До Элисты было столько же километров, сколько и до Ирана, а до Турции – ещё меньше. Доводы пилота убедили Руслана и он сдался, показав им военный компас вместо гранаты.

О существовании спецбольниц Руслан знал смутно, но решил постараться попасть лучше туда, чем на десять лет на зону. В Институте Сербского он убеждал врачей, что очень интересуется историей и культурой Ирана и хотел бы посетить эту страну и пожить там.

Старшая медсестра Нина Васильевна предлагала больным каталог на подписку журналов и газет. Подписка проводилась два раза в год. Не знаю почему, но я впервые за всё время нахождения в больнице взял в руки увесистую подшивку и выписал несколько газет и журналов на полгода.

– Что ты там понавыписывал?! Только ты в отделении до такого можешь додуматься, – вызвав меня с работы, спросила старшая медсестра, относившаяся ко мне очень хорошо.

– Вы сами вчера проверили мой листок с подпиской, – не понимая в чем дело, ответил я.

– Зачем тебе понадобились эти журналы, как он там называется…. «США…»? «За рубежом?». Врач думает, что ты снова за границу бежать собираешься? У тебя в голове одна заграница.

– Можно я отменю всю эту подписку?

– Это тебе с врачом решать, – и она зашла в ординаторскую.

* * *

– Заходи, тебя Лидия Николаевна видеть хочет, – позвала меня старшая медсестра.

Лидия Николаевна в это время замещала завотделения Д. Ф. Жеребцова. Мой новый лечащий врач Анатолий Николаевич Пчеловод сидел молча и наблюдал. Он был очень молод и работал в больнице всего несколько недель.

– Саша, зачем тебе понадобился этот журнал «США – политика, экономика, идеология»? Ты что, снова собираешься туда бежать? Ведь так выходит. Всё тебя за границу тянет, и жалобы на тебя, что польское телевидение ты включал, ведь кроме тебя его смотреть никто не желает, ты просто навязываешь его больным. Я вижу тебе всё советское не нравится, а мы тебя хотели в эту комиссию на выписку подготовить.

– Лидия Николаевна! – взмолился я, мгновенно сообразив, что я в очень плачевном положении, – ведь все эти журналы наши, советские, благодаря им я хочу узнать насколько хитроумно работает американская пропаганда и какую ложь они распространяют против нас, а что касается польского телевидения, так я уже несколько месяцев назад сдал ключи от телевизора и не отвечаю за него. Ведь я прихожу с посудомойки поздно и поэтому редко его смотрю.

– А зачем ты выписал журнал «Судебная психиатрия»?

– Чтобы лучше изучить свою болезнь и в будущем не совершать преступлений. Как только почувствую, что заболел, я буду об этом знать и сразу обращусь к врачу за помощью.

– Мы решили, что тебе нужно немного подлечиться, – сказал робко светловолосый Пчеловод, поглядывая на Биссирову, – вот ты и с Лидией Николаевной был груб, – добавил он, как бы в оправдание. – Всё! Будешь два раза в сутки получать в инъекциях аминазин. Свободен, – подтвердила приговор врач.

Вечером счастливая медсестра Ирина Николаевна, не торопясь вынула из кипятилки огромный шприц, ловким движением руки отбила горлышко ампулы и, поглядывая на меня стала заполнять четырьмя кубиками аминазина шприц.

– Это очень хорошее лекарство, оно всем на пользу идёт, – сказала она, всадив шприц мне в ягодицу.

В одно мгновенье жизнь снова перевернулась, став мрачной и беспросветной. О работе пришлось временно забыть. Я потерял счет времени и только с ужасом ждал наступления утра и вечера – времени получения процедур. Хулиган Володя Котов из Перми, видя мой несчастный вид, принялся ухаживать за мной. Он вставал ночью, приносил мне воду, если я хотел пить, водил в столовую, заставляя меня что-нибудь съесть. К великому счастью, в это время приехал ко мне на свидание отец, ему удалось встретиться с врачом и поговорить обо мне.

– Саша! У тебя такой хороший отец, только благодаря его просьбе я отменяю тебе лечение, – сообщила мне врач.

– Лидия Николаевна, я был с вами груб, простите.

– Саша! Но почему ты такой инфантильный? Как ты думаешь жить дальше?

– Я не буду никогда больше читать газеты и журналы и выписывать их, простите меня за это. («Может этим я её обидел, пойми этих психиаторов», – думал я.)

– Тебе нужно думать о выписке. Мы делаем всё, что от нас зависит, ради тебя. Вот мы решили твои документы подготовить на эту комиссию, так что хорошо подумай о своём дальнейшем поведении, – объясняла мне спокойным и приятным тоном Биссирова.

– Ты сейчас снова выйдешь на работу в посудомойку, – вступил в разговор Пчеловод, как бы не зная с чего начать. – Ты – не уголовник, у тебя с ними нет ничего общего. Скажи, а тебе известно, кто в отделении чай пьёт?

– Чифир, – поправила его Биссирова.

– Да, кто чифир пьёт или кому деньги приходят? – допытывался Пчеловод.

– Вы же знаете, что я в отделении почти ни с кем не общаюсь, а на работе или в свободное время один по двору тусуюсь.

– Тусуешься? Что, в карты играешь? – удивился Пчеловод.

– Да нет, по двору гуляет, – перевела ему Биссирова.

– Если что увидишь, сообщи нам, хорошо? – попросил Пчеловод.

– Обязательно, – согласился я, зная, что не нужно высказывать им по этому вопросу свою категоричность. Пусть живут надеждой и мне от этого легче.

Озабоченность врачей я понимал, но, к сожалению, помочь я им не мог. Многое мне не нравилось, что делали в отделении больные, просидевшие в уголовных лагерях по много лет и пытавшиеся жить по законам зоны в больнице. У нас в отделении было несколько групп, состоящих из таких больных. У них крутились деньги, на которые они покупали чай для чифира или наркотики. Часто эти группы меж собой устраивали разборки, заканчивающиеся тем, что враждующие стороны оказывались вместе в надзорной палате.

После каждого такого происшествия администрация больницы ужесточала режим в отделении, запрещая находиться в туалете сразу нескольким больным или иногда запирая палаты на ключ. А после того, как в четвертом отделении больные захватили в заложники медперсонал и потребовали не то выписать больше человек из больницы, не то послабления режима, тогда я подумал, что больные своими действиями сами толкают администрацию больницы на создание режима, как в «Днепре». В «Днепре» от одной мысли создать группировку таким людям сразу становилось плохо, зная, как за это будут «лечить».

Я жил в отделении своей жизнью, – жизнью наблюдателя – и был всегда рад видеть в надзорной палате этих крученых парней, доведенных лекарствами до жалкого состояния, умалявших врачей о пощаде.

82
ПОСЛЕДНЕЕ ЛЕТО

На дворе был май. Цвела сирень, жужжали пчелы. Голуби ворковали на крыше. Толстые кошки после шумной ночи отсыпались на тёплых камнях мостовой. В прогулочных дворах гуляли больные, слушая музыку. Я нашел себе друга – Леонида Ивановича Мельникова, маленького роста, забавного, лет пятидесяти человека. В больницу он прибыл недавно из Краснодара, вместе с историком и журналистом Иваном Григорьевичем Федоренко и оба они имели статью «За клевету на советскую действительность». Мельников работал со мной в посудомойке.

– Ты знаешь как надо бороться с коммунистами? – спросил он меня сразу при первом знакомстве.

– Нет, меня это совсем не интересует.

– Лениным, понял? – не отступал он, – я все его книги перечитал, кажется пятьдесят пять томов и там столько интересного понаходил, настоящая антисоветчина. Ты только послушай, что Ленин о мире говорит: «Мы должны заключать такие мирные договора, что б могли порвать их в любой момент и объявить войну всему миру.» – Так вот, я решил вести агитацию против коммунистов их же Лениным. Для этого я открыл легально Комитет социального содействия в Феодосии, где я тогда работал. Моей задачей было ознакамливать на курсах людей с трудами Ленина. Представляешь, народ повалил и даже КГБист-наблюдатель поначалу ничего понять не мог. Читаю цитаты Ленина, а звучит эта антисоветчина почище, чем по западным радиоголосам. Местные власти не знают что делать. Как запретить изучать труды вождя? Нашли причину, уволили меня по сокращению штата. Долго я мыкался по Феодосии в поисках работы и с жалобами по разным инстанциям. Властям это надоело и они меня в местный дурдом упрятали. Еле вышел я оттуда и поскорей вернулся в родной Краснодар. Взялся снова организовывать курсы по изучению трудов Ленина, так они меня теперь сюда отправили, – рассказывал Леонид Иванович.

Мельников был неиссякаемым агитатором. Он как миссионер нуждался в последователях и как только я от него уходил качаться в прогулочный двор, он собирал вокруг себя больных и начинал давать им уроки «по вождю».

Ивану Федоренко было тоже лет под пятьдесят. В отличие от Мельникова он был менее разговорчив и было видно, что он никак не может поверить, что с ним случилось и что его признали сумасшедшим. Во время наших редких встреч он жаловался мне, что в психбольницу его отправили евреи, высокопоставленные партийные руководители Краснодарского края, с которыми у него возник конфликт из-за расследования исторических революционных событий и времени становления Советской власти на Кубани.

Забегая вперед скажу, что в больнице он, как и Мельников, пробудет около двух лет. После развала Советского Союза Федоренко будет принимать активное участие в обществе «Мемориал» и в жизни Кубанского казачества.

В начале девяностых годов мне пришлось снова встретиться с ним, но уже в Нью-Йорке, когда И. Федоренко посещал казачью общину в Нью-Джерси. В аэропорту им. Д. Ф. Кенеди он сошел с трапа самолета во всех казачьих регалиях, одежде и папахе кубанского казака и сразу возникли неприятности во время прохождения таможенного досмотра. В Америке он пробыл недолго, несколько недель, после этого я потерял связь с ним.

Много лет спустя, просматривая интернет я нашел сообщение, что Иван Г. Федоренко умер. Летом 2007 года в Краснодаре он вышел ночью из своей квартиры прогуляться на улицу, где на него напали хулиганы и избили его до смерти. Ему было 75.

– Знакомься, поэт Валентин Соколов, – представил мне Мельников человека с отёкшим больным лицом, курившего самокрутку. – Наверное его последователь в борьбе с коммунизмом, – с иронией подумал я и был прав.

Соколов походил на развалившийся старый ватный матрас, когда пришёл на посудомойку тяжело с хрипом дыша от приступа астмы и принес кастрюли. Я не знал, что ему наговорил обо мне Леонид, мастер пофантазировать, но Соколов сразу предложил мне:

– Слушай, я почитаю тебе мой стих «Топоры», – прохрипел он мне в лицо.

«Ладно, думаю,» – читай.

Я с поэзией не очень дружил, вспоминая бессонные ночи в школьные годы, когда зубрил всякие песни о соколах и буревестниках. Валентин стал читать и что-то с ним случилось, астма и хрип пропали и ровным голосом он начал:

 

* * *

Так лежали топоры
До поры
И ржавели топоры
До поры
Началась эта игра
Не вчера:
Звон литого топора,
Крик: Ура!..
Звоном рушились с горы
Топоры
На кровавые пиры
Топоры
Там, в семнадцатом году
На беду
Правых предали суду
На беду
И с тех пор у нас еда —
Лебеда
А рабы и господа,
Как всегда
И на много, много лет
Партбилет
От народа спрятал свет
Партбилет
И без дела топоры
До поры
Началась эта игра
Не вчера
Приближается пора
Топора
Изготовлены востры
Топоры
На кровавые пиры
Топоры!
 

Валентин Зека

Я не ожидал услышать подобное и надо было быть полным идиотом, что б не оценить насколько «Топоры» Соколова опасны для рабочего-крестьянского рая.

– Я тебе ещё почитаю, хочешь?

– Выходи почаще, я с удовольствием буду слушать, – ответил я и побежал на кухню принести ему простокваши, которую сам делал из оставшегося молока. Соколов был психически совершенно здоровым человеком, чего нельзя было сказать о его физическом состоянии. В это время в больнице он не получал сильного лечения нейролептиками. До самой выписки, шесть месяцев, я общался с Валентином, угощал его чем-нибудь вкусным, принесённым из кухни, а зная как он любил курить особенно махорку, в свой ларёк я набирал много пачек с ней и передавал ему.

– Они меня теперь никогда не освободят и продержат до самой смерти в сумасшедшем доме, – жаловался Валентин, который двадцать восемь лет из своих пятидесяти одного провел в политических и уголовных лагерях в наказание… за свои стихи.

 

* * *

А вместо ран вам – ресторан
И властный жест, как жесть
А нам, баранам – наш баран,
И нечего нам есть.
Тебе, барон, дадут батон
И на батон – повидло,
А нам, баранам – срок и стон,
И крик: Работай, быдло!..
Тебе, барон, дадут погон,
Погон и партбилет.
А нам столыпинский вагон,
Раз в сутки туалет.
Всю жизнь воспитывают нас
Бироны иль бароны,
Им по душе рабочий класс,
Закованный в законы,
Она в семнадцатом году
Ходила в куртке кожаной,
Вот эта птица какаду
С душою обмороженной
Но год семнадцатый забыт,
Затерт и заболочен.
Гвоздями и пулями забит,
Крест-накрест заколочен.
Тебе, барон, дадут погон,
А нам – столыпинский вагон,
Раз в сутки туалет
 

Валентин Зек

Пройдет два года. Останется позади Олимпийское лето 1980, смутное время для всех неблагонадёжных элементов социалистического Рая. Проститутки и алкоголики, антисоветчики и сумасшедшие смогут снова вздохнуть на короткое время, выйдя из камер предварительного заключения и из сумасшедших домов, пока после тяжелой летней работы КГБисты, милиция и психиатры сделают себе короткую передышку. К этому времени я буду уже полтора года на свободе. Правильно будет сказать на советской свободе, где мой каждый шаг и каждое слово находились под наблюдением хранителей порядка этой страны. Как и положено «исчадью ада» я снова пробыл несколько недель в сумасшедшем доме и был выпущен на время подышать «свежим воздухом».

Валентин Петрович Соколов был выписан к этому времени из Черняховской спецбольницы и находился в Новошахтинской общего типа. Мои родители твердо решили оформить опекунство на Соколова. Мама отправляла в Новошахтинскую больницу нужные для этого документы, заявление с просьбой забрать Валентина, желанием предоставить ему жильё, но никакого ответа никогда не получила. Валентин писал в письмах, что его врач была бы рада его освободить. Съездив тайком на вокзал за билетом на поезд, мама дала мне свой паспорт, билет и я, выпрыгнув с балкона первого этажа, где мы жили и оставив в неведении странных людей целыми днями сидевших на лавке у подъезда нашего дома, уехал в Новошахтинск.

В Новошахтинск я прибыл под вечер, когда все спешили с работы домой. Начинало темнеть, когда дверь в больнице открыла мне нянечка и узнав, что я приехал за Соколовым пошла докладывать врачам. Через несколько секунд появилась его лечащая врач, средних лет стройная женщина пригласившая меня пройти в отделение. Я шел за ней по освещенному тускло горевшими лампочками коридору.

– Валентин! Валентин! За тобой приехали! – уже кричал какой-то больной.

– Саша! – махал мне рукой человек, стоявший за деревянным барьером. Это был Соколов.

– Я не могу сама выписать Валентина, – называя его уважительно по имени, сказала врач, – это может решить главрач, я думаю, что он ещё у себя в кабинете.

И пока она ему звонила, нам устроили свидание.

С тех пор как я видел его в Черняховске он сильно изменился. Сейчас он выглядел лучше, двигался живее и пропали глубокие мешки под глазами.

– Я приехал за тобой, вот, вещи привёз, – указал я на сумку, – только что решит главрач?

– Моя врач согласна, только думаю, что они (КГБ) меня хотят в этом каменном мешке до самой смерти продержать. Ксению, жену, так запугали, что она даже боится навестить меня, – пожаловался он.

Главный врач больницы Лисоченко Владимир Ефимович был в своём кабинете. Быстро пробежав глазами по заявлению мамы и отложив его в сторону, он стал с вниманием следователя рассматривать каждую страницу её паспорта.

– Зачем вам это надо? – вдруг спросил он. – Соколов – тяжелобольной человек, старый лагерник и рецидивист.

– Я знаю Валентина и моя семья хочет забрать его отсюда, – настаивал я, не желая вступать с ним в дискуссию.

– Вы просто не представляете на что вы себя обрекаете. Он сразу начнет писать стихи как только окажется у вас! Вы это понимаете?

– Ну и пусть пишет на здоровье!

– Я не могу сам решить вопрос о выписке. Это в компетенции только областного здравотдела, – сменил тему Лисоченко и начал упорно звонить в облздравотдел, поглядывая подозрительно на меня. К моему счастью на другом конце провода не поднимали трубку.

«Какой может быть здравотдел в шесть часов вечера? Сейчас дежурный в КГБ поднимет трубку и получать мнесегодня вечером сульфазин в надзорной палате», – подумал я.

– Приходи завтра к десяти утра, – потеряв надежду дозвониться, предложил главрач.

 

* * *

Страшно как и пусто как
Жить под знаком пустяка.
Пусто как и страшно как
Оставаться в дураках,
Сколько раз душа вползала
В голубой пролёт вокзала!
Страшно тут и пусто тут:
Ветры чёрные метут,
Ветры черные цветут
Тут.
 

Валентин Зека

Домой в Кривой Рог я вернулся один.

Миша ушел отмечаться в психдиспансер. Врач его приветливо встретил, нажав под столом на кнопку, вызывая санитаров. Санитары скрутили брата и потащили в надзорную палату. Тут же явился к нему главрач диспансера со свитой врачей.

– Зачем ты ездил к Соколову в Новошахтинск? – стал допытываться он у брата.

– Не знаю я никакого Соколова, – отпирался брат.

Врачи поняли, что осечка вышла и отпустили Мишу. Домой мы вернулись почти одновременно.

– Меня сейчас в диспансере о твоей поездке допрашивали, – первое, что он сообщил мне.

Не дожидаясь пока за мной явятся,я быстро собрал вещи,надеясь как можно скорее уехать с Украины,где похоже, терпению властей подходил конец.С этого дня всю переписку и материальную поддержку с Валентином Петровичем Соколовым вели мои родители, особенно старалась мама. Скоро она узнала, что из Новошахтинской больницы его вернули обратно в Черняховск.

^{Фото из тюремного архива 1958 года.}

^{Видео о В. Соколове. http://www.youtube.com/watch?v=hCQM-_Du0Ec и http://www.youtube.com/watch?v=Zzp9S_Rml98 .}

О смерти Валентина я узнал в 1984 году, находясь в заключении с 1982 года в одном из уголовных лагерей Казахстана за свою принадлежность к Независимому движению за Мир.

 

* * *

Плакаты, плакаты, плакаты…
Посулов искусственный мед.
На троне вверху бюрократы,
Внизу – прокаженный народ.
 
 
А выше – ступени, ступени.
На каждой ступени чины.
И знамя. На знамени Ленин,
Реликвия страшной страны.
 

Валентин ЗК, 1957 г.

Валентин Антропов, бывший политзаключённый, вспоминает: «Валентин Соколов возвращался из Новошахтинской психоневрологического диспансера вновь через нарсуд в Черняховскую тюрьму-психушку, в общем-то ни за что. Из больницы общего типа его не выписывали по указке КГБ, так как слишком, уж боялись его крамольных стихов (вроде „Стреляйте красных“, „Барон“ и др.). На свободу его не выпустили, а сфабриковали дело, суд вынес такое определение: заставлял больных жевать сухой чай, способствовал побегу двух принудчиков, проводил антисоветскую пропаганду – в сумасшедшем доме!

И так – дурхата №111 для душевнобольных в Новочеркасской тюрьме, где я встретился с Соколовым. Вспоминает Валентин Антропов. Валентин Петрович очень обрадовался, что я в какой-то мере литератор. С февраля по 18 мая 1981 года мы находились с ним вместе. Мою душу, как парус, он наполнил своими стихами:

 

* * *

А начальник из волчка —
Глаза черная точка.
Ненависти из зрачка
Пулеметная строчка.
 

Валентин З/К

Он понимал, что едет в последний раз, что больше не выдержит нейролептических инъекций, что дни его сочтены. Валентин Петрович стал лихорадочно перекладывать из своей головы в мою память свои последние стихи. Обладая феноменальной памятью, я выучил наизусть 250 его стихотворений и три поэмы.

Надо сказать, что в это время Валентин Петрович страшно болел астмой. Подчас приступы доходили до удушья.

Я по 20-30 минут бил в железную дверь алюминевой миской, требуя прихода врача. Как всегда являлась мерзкая фельдшерица, делала поэту укол, оставляла две таблетки теофедрина, и так до следующего приступа. Однажды к нам в бокс подсадили буйного верзилу, который спросил:

– Сколько нас?

Валентин Зэка ответил:

– С тобой трое…

– Ну, к утру будет меньше, – заявил верзила и поведал нам, что его кличка „Мамонт“.

Мы насторожились и решили спать по очереди. Под утро верзила вдруг стал душить меня сонного. Валентин Петрович схватил со стола большой алюминиевый чайник с водой и со всего маху ударил идиота по голове. Тот осел. Потом, очухавшись, напал на Валентина. Вскоре очнулся я. И прямым ударом в челюсть повёрг агрессора на пол. Мы его связали, а вскоре подоспели надзиратели. Валентин Петрович не без основания заметил:

– Не исключена возможность, что КГБисты специально подсадили к нам в камеру этого душегуба. Если бы я заснул, то к утру мы были бы готовые…

Слава Богу, что после этого нас оставили в покое. За этот немалый промежуток времени я много узнал о поэте.

Он рассказал мне, что в 1948 году он был приговорён за стихи к 10 годам лишения свободы по пресловутой 58-й статье УК РСФСР, а по освобождению, в 1958 году, ему тут же вновь дают 10 лет по этой же статье. Отбыв за инакомыслие 20 лет, Валентин Петрович друзьями-„политиками“ был приглашён в город Новошахтинск. Власти города решили убрать неугодного им поэта. В 1970 году, ему впаяли три года по 206-й статье УК РСФСР, но потом сократили срок до года, потому как не за что было: главное властям хотелось сделать из политического Поэта просто уголовника. В 1972 году по той же статье за хулиганство, советский справедливый суд приговаривает ещё к 5 годам лагерей. Срок свой среди уголовников он отбыл, как он мне говорил трудно, потому что среди воров, наркоманов, лжебизнесменов его как поэта с социальным прицелом не понимали, и он все пять лет жил под кличкой Фашист».

 

* * *

Они меня так травили,
Как травят больного пса.
Косые взгляды, как вилы,
Глаза, как два колеса.
А мне только девочку жалко:
Осталась среди собак
И смотрит светло и жарко
Во мрак.
 

Валентин Зека

^{В. Соколов. Портрет работы Алексея Рамонова.}

«Этапом на Черняховск с Валентином Петровичем, – пишет В. Антропов, – я пошел 18 мая 1981 года. В Новочеркаской тюрьме нас семерых дураков доблестные чекисты втолкали вместе с уголовниками в тесный черный воронок. Мест было человек на 10-15, но нас загрузили 37, а замешкавшихся травили овчарками. В Вильнюсе нам повезло: побыли в отстойнике только до вечера и опять воронок. Довезли до вокзала. Высадили вместе с уголовниками. Автоматчики с овчарками взяли в кольцо. И вот тут-то произошло чудовищное: душевнобольной, испытывающий галлюцинации вдруг побежал прямо на солдата с автоматом, тот опешил, был опрокинут, но потом очнувшись, полоснул по больному длинной очередью. Больной упал. Две пули засели в его теле – одна в ноге, другая в плече. Первая раздробила бедренную кость, и душевнобольной стал двойным инвалидом.

Пятого июля 1981 года мы прибыли в Черняховскую тюрьму-психушку. В бане нас раздели донага. Сидели и ухмылялись врачи-офицеры, одетые не в белые халаты, а в форму внутренних войск. Я попал вместе с Валентином Соколовым на первое отделение, где майор Михаил Устинович Плискунов приступил к выполнению приказа КГБ – применить к нам интенсивное лечение. Он закалывал нейролептиками поэта В. Соколова. Его казнили. Убивали медленно, планомерно. Мы пытались ему помочь: когда его сильно корежило, передавали корректор – циклодол и сухой чай, чтобы хоть как-то нейтрализовать действия нейролептиков. Валентина Петровича кололи даже за то, что он кормил хлебными крошками голубей на подоконнике.

 

* * *

Поставит птичка ножкой крест
И за окошком крошки ест.
 

Когда палачи довели поэта до такого состояния, что он в любое мгновение мог умереть, они поспешили отправить его обратно в Новошахтинскую больницу, что бы он умер как бы на свободе. Он умер 7 ноября 1982 года. Ну, что было потом? Меня выписали в больницу общего типа в город Шахты по месту жительства.

Я, конечно, не знал, находясь в Шахтинской психушке, что моего друга нет в живых. Я попросил поехать в Новошахтинск Николая Борзина, который тоже был в Черняховске навестить Соколова. Борзин в 1984 году, осенью, поехал и привез мне печальную весть, Валентина Петровича нет в живых. Потрясенный этим трагическим известием, я изготовил триста листовок с призывом к борьбе против режима, а в конце поместил стихи Валентина Зэка (псевдоним поэта):

 
Топоры.
Так лежали топоры
До поры…
 

Из сумасшедшего дома я отпросился домой – перетаскать матери уголь. Меня отпустили до семи вечера. Побыв дома, сделав что надо для матушки, вечером я разбросал около центрального универмага листовки и кнопками приклеил штук сто в людных местах. Пришёл в дурдом к семи вечера. Через три недели явились КГБисты и вызвали меня в кабинет заведующего Шахтинского ПНД Тысячной .Все были в штатском. Сунули мне в нос мою листовку и спросили:

– Твоя работа?

Вышли они на меня по известным стихам Зэка „Топоры“, препираться не имело смысла, я выпучил только глаза и заорал, как идиот, на всех:

– Какого человека загубили! Но ничего, он обронил знамя борьбы, а мы понесём его дальше!

Суд состоялся первого октября 1985 года: семь лет лишения свободы с конфискацией имущества.

12 марта 1992 года я вышел на свободу. Валентин Зэка навсегда остался в ГУЛАГе».

Так вспоминал события тех лет друг поэта Валентин Антропов.

 

* * *

Здесь нет цветов и нет родных берез,
Сто тысяч раз поэтами воспетых,
Зато есть тундра, вьюги и мороз
И сонм людей, голодных и раздетых.
 
 
Здесь есть простор для тюрем и для вьюг,
А для людей нет света и простора,
И жизнь за этот заполярный круг
В цветах и счастье явится не скоро.
 
 
Здесь солнце светит только иногда.
Свисает ночь над тундрой омраченной.
В ночи холодной строит города
Бесправный раб – советский заключенный.
 
 
Отсюда каждый мыслит, как уйти,
И воли ждет, как розового чуда…
Сюда ведут широкие пути
И очень узкие – отсюда.
 

Валентин ЗК, 1955

Много лет назад, в Америке, я получил письмо из Советского Союза, от незнакомого мне человека, художника из Новошахтинска, Рамонова Алексея. В своём письме он кратко излагал, что совершенно случайно нашел мой адрес и что ему удалось отыскать могилу поэта.

«О Валентине Соколове я знал ещё давно – из передач западного радио, – писал Алексей Рамонов, – но тогда сквозь рёв шумогенераторов было трудно понять что-либо конкретно. Я знал, что этот поэт жил в этом городе, где живу я, и умер в местной психбольнице 7 ноября 1982 года. Первое, что мне пришло в голову, – начать поиски могилы поэта на кладбище. Я исходил наше городское кладбище вдоль и поперёк в надежде отыскать крест или дощечку со знакомой мне фамилией, но все мои попытки оказались напрасными. Тогда я стал опрашивать разного рода людей, пока мне не указали на человека по фамилии Була Владимир Иванович, который частенько попадает на лечение в психбольницу и был к тому же соседом по дому Соколова, где жила Ксения.