Текст книги "Побег из Рая"
Автор книги: Александр Шатравка
сообщить о нарушении
Текущая страница: 17 (всего у книги 26 страниц)
70
ПО ДОРОГЕ В ПРИБАЛТИКУ
Наступило необычное утро под стук колёс. В вагоне было тихо. Впервые я был с братом вместе и мы были одни в столыпинском купе. В Киеве вагон отцепили. Локомотив долго таскал его и, пропустив через щетки моющих машин, поставил отмытым под выгрузку.
В Лукьяновской тюрьме г. Киева прибывших зэков и нас, двух сумасшедших, отправили на обыск. Два молодых тюремщика с комсомольскими значками на груди сидели на стуле и ждали нас.
– Раздевайтесь догола, – приказал один из них.
– Скорей, пошевеливайтесь! А то мы вас сейчас быстро подгоним, – торопил второй комсомолец, начиная ощупывать наши вещи. – Давай четвертак, по-хорошему! Найдем мы, несдобровать вам, – предупредил он.
– С больницы мы и под лекарствами, а насчёт денег, так мы забыли как они выглядят, – ответил я ему.
После шмона нас посадили в маленький бокс и теперь мы слышали как комсомольцы заставляли раздеваться молодых девушек-заключенных.
– Кому сказано, раздевайтесь! Мы здесь с вами не мальчики в игры играть, – прикрикнул мент и пхнул в бок большим тюремным ключом самой упертой из них.
Женщины перестали возмущаться и начали раздеваться для обыска. Такого мы еще не встречали! Сразу видно, – Украина, одна из самых просоветских республик Советского Союза, менты и те с комсомольскими значками на груди. Рюкзаки, с которыми мы прошли не одну тюрьму, на Лукьяновке приказали нам сдать в камеру хранения при условии, что они должны быть пустыми. Куда теперь переложить вещи и продукты? Мы решили завязать на узел штанины наших полосатых пижам, которые нам привезла мама в больницу незадолго до нашего отъезда. В пижамные штаны мы затолкали свои вещи и затянули сверху резинку, у нас получилось что-то вроде полосатой «толстой попы» с коротенькими ножками. Мы взяли бережно эти «полосатые попы» в руки и пошли за надзирателем по лабиринтам тюрьмы. В большой и просторной транзитной камере было много пустых шконок и мало людей. На стене висело радио, вместо новостей и музыки звучал призыв ко всем подследственным признаться в содеянных преступлениях или раскаяться в тех, о которых власти ещё не знают. За чистосердечное признание тюремная пропаганда обещала, согласно закона, сократить меру наказания и приводила примеры снисходительности суда в подобных случаях. Целыми днями мы спали, играли в домино с сокамерниками и могли говорить с ними, не скрывая свои мысли. Еда в тюрьме была несравненно во много раз лучше, чем в больнице. На обед каждый день подавали густой жирный суп с кусочками сала и такую же жирную кашу.
Прошло несколько дней и вот мы снова сидим в боксике на этап, где к нам посадили молоденького парня. У него очень смешные неровно обрезанные ниже колен штаны.
– Что они от меня хотят?! С самого утра по боксам таскают и в камеру не ведут, – возмущался он.
– Слушай, а что у тебя со штанами? На чифир что ли штанины спалил? – спросил я.
– Менты гадкие ещё утром на шмоне их порезали. Бахрома на моих клешах им не понравились, вот и приходится теперь так ходить.
– Сразу видно что Украина! Только здесь такое может быть, – сказал Миша, вспоминая как дома в Кривом Роге милиция с дружинниками делала облавы на танцплощадках, отрезая клеша на брюках прямо на месте. Из глубины тюрьмы слышался крик, кого-то сильно били и волокли по тюремным коридорам.
– Прекратите! – услышали мы голос женщины и сильный стук в дверь. – Прекратите! Что вы, сволочи, делаете! Здесь беременная женщина! Ей плохо!
За дверями возникло замешательство.
– Закройте дверь! – командовала надзирательница, от чего крик стал приглушенным и постепенно исчез в глубине здания. Мы сидели молча, пока не открылась наша дверь и вошли два надзирателя. У пожилого мента было добродушное лицо, чего нельзя было сказать о молодом и опять с комсомольским значком на груди.
– Что это вы, ребята, в Финляндию пошли? – поинтересовался пожилой.
– Просто так, – ответил я, желая скорее от них отвязаться.
– Просто так? – переспросил молодой. – Изменники! Пристрелить бы вас нужно! Правильно, что вас финны выдали! – разошелся комсомолец.
– Выходи! – приказал он Мише.
– Перестань, пусть будут вместе, – вступился пожилой.
Брата перевели в другой бокс. Я сидел пока не открылась кормушка и мне протянули на этап две булки хлеба.
– А зачем две булки? Куда это можно два дня в «столыпине» ехать? – спросил я зэка-раздатчика.
– Ты что, не знаешь куда катишь? – удивился он, показав мне листок бумаги, – видишь, в Калининградскую область, в Черняховск.
От неожиданности я оторопел. В Черняховскую спецбольницу я не ожидал попасть.
В «воронке» кроме нас двоих было ещё две женщины. «Столыпин» стоял в ожидании на запасных путях, окруженный охраной и собаками. Вагон был пуст. Конвой повесил дополнительные замки на отсек женщин и на наш. В проходе вместо солдата на карауле прохаживалось сразу два прапорщика. Тощий, низенького роста горластый старшина-грузин гонял рядовых солдат, выполнявших покорно все его распоряжения.
– Фамыля! За што сыдышь? – направляя свет от фонаря в лицо в хорошо освященном вагоне спросил меня старшина.
– Какая тебе разница? – ответил я понимая, что он спрашивает из любопытства.
– Ты мнэ все-таки скажэшь статъю? – не отступал он.
– Что здесь происходит? – спросил прапорщик. – Смотри у меня! До утра будешь вагон скрябать, – пригрозил он мне.
Солдаты простукивали купе у женщин и повторяли:
– Спецконвой… Спецконвой…
Затем они явились к нам и тоже простучали стенки и полки вагона, отыскивая дырки. Мы легли на лавки, бросив рюкзаки под голову.
– Убрать всё из-под головы, – приказал прапорщик.
Каждый час приходил грузин. Он светил фонарём в лицо и, убедившись что это всё ещё я и мой брат, шел проверять женщин. Глубокой ночью я проснулся от громкой ругани прапорщика.
– Кто тебе разрешил лечь?! Слазь живо!
– Но уже два часа ночи, – отвечал человек с прибалтийским акцентом.
– Слазь! А то сейчас быстро слетишь и никаких разговоров, – и прапорщик прошёл мимо, не делая нам никаких замечаний.
– Ты зачем это курышь?! – теперь пристал к прибалту грузин.
– Это ты опять! Тебе что, не известен порядок? Сейчас мы тебя обучим, – подоспел на помощь к грузину прапорщик.
Прибалт уже не знал как выпутаться из этого положения и лишь бормотал что-то в свое оправдание.
– Ну, ладно, ложись, – сменив гнев на милость распорядился прапорщик и в вагоне стало тихо.
– Приготовиться с вещами на выгрузку, – прозвучала команда ранним утром.
«Странно, куда это нас привезли? – подумал я, – хлеба дали на два дня, а выгружают через ночь».
В «воронке» мы оказались с прибалтом и молдавским турком.
– Ну и конвой попалься, какой-то пешенный. То – нелься! То – не полошено! – жаловался прибалт.
Нас привезли в Гомелевскую тюрьму. Она больше походила на агитационный центр. Во дворе висели большие красочные плакаты, намалёванные местными умельцами, призывающие заключенных к коммунистическому честному труду, чтобы выйти на свободу с чистой совестью. В маленькой этапке на двухъярусных нарах сидело много людей. Худой и длинный парень с далеко выдвинутой вперед челюстью сидел за столом и разводил в моче сажу от паленого каблука, чтобы сделать татуировку. Рядом ходил другой, с лицом полного идиота от рождения. Гремели кормушки. В камеру подали хлеб, сахар и по рукам пошли миски с жидкой кашей.
– Садись есть, хватит «косить»! – обратился длинный к идиоту. – Думаешь тебе на дурке лучше будет? Там тебе живо серой зад надерут.
Дурака посадили за стол, сунули ему под нос миску и вложили ложку в руку. Он съел всю кашу и сидел в глубоком раздумье, решая свои дурацкие проблемы как жить дальше. Сразу после завтрака всю камеру вывели на этап.
– Стройся по одному! – скомандовал конвой. – Марш в машину!
Машина была одна, а заключенных с полсотни, все не помещались. Я тянул Мишу в конец колонны. Прибалт стоял перед нами. Машина заполнилась быстро и изнутри доносились вопли, ругань и мат. Трое солдат, уперевшись в стенку фургона сапогами заталкивали зеков внутрь.
– Следующий, давай! – командует мокрый от пота солдат. Им оказался прибалт, эстонец с короткой фамилией Сиг. Несколько сапог уперлись ему в плечи, в спину и начали запресовывать в камеру. Солдаты пыжились изо всех сил, стараясь затолкнуть Сига, но у них ничего не получалось. Мы с Мишей понимали, что если Сига втиснут, то следующими будем мы.
– Не влезет! – махнул рукой старшина. – Придется ещё одну ходку делать. Ладно, вылазь!
Эстонец вылез, кряхтя ощупывая свои бока.
– Везёт тебе! – пошутили мы, едва сдерживая смех.
– И прафта фесёт! – засмеялся он.
Из машины вышли ещё двое, тяжело дыша после пережитой утрамбовки. «Столыпин» находился в пяти минутах езды от тюрьмы. Солдаты потеряли больше времени и сил на загрузку заключенных из-за своей лени. Ведь можно было сразу сделать два рейса. Это была типичная ментальность людей в этой стране.
Фото И. Ковалёва.
Конвой вагона оказался тот же и бедный эстонец даже сразу поник.
– Опят оны! – всё, что он мог сказать.
Старшина-грузин узнал нас, эстонца и, улыбнувшись как старым знакомым, пропустил в вагон без всяких расспросов.
– Статыя, фамылья, срок? – повторял он, когда очередь дошла до идиота.
– Он дурак. Он ничего не понимает! – отвечали грузину за него сокамерники.
– Молчат! Я вас не спрашиваю! – орал на них грузин. – Два года у него! Кража!
– Он дурак, он ничего не знает, – кричали грузину из других отсеков вагона.
– Молчат! Я сам знаю. Я его спрашиваю. Статыя, фамылья, срок?!
Из отсеков понеслись колкие насмешки в адрес грузина. Он этого не мог перенести и побежал через весь вагон докладывать прапорщику. Разъяренный прапорщик выскочил вместе с ним и быстрым шагом они проследовали к камере дурака.
– Больной он! – кричали зэки. – Два года у него за кражу!
Прапорщик сообразил, что имеет дело с больным человеком и быстро перестал злиться.
До Минска поезд шел шесть часов. В тюрьме нас посадили в маленькую двухместную камеру в полуподвале, пообещав утром выдать матрасы.
Утро началось с обычной тюремной суеты. Хлопали кормушки, гремели чайники, раздавали завтрак.
– Начальник, что вы нам дали!? – закричал я в кормушку, когда увидел, что нам дали алюминиевые ложки без ручек.
– Такие у нас все, – ответил надзиратель.
Есть кашу ложкой без ручки оказалось целым искусством.
В стенной нише за решеткой стояло радио, целыми днями оно только и говорило о бульбе-картошке. Сколько бульбы досрочно сдали в закрома государства разные районы, на сколько перевыполнили планы колхозы и как счастливы жители Белоруссии, собрав столько бульбы. По утрам теперь вместо Украинского гимна звучал гимн страны бульбы. К нашему удивлению нам приносили местную газету каждый день и мы могли читать много о бульбе. Из газеты я скрутил трубку, пропихал её сквозь решётку, выкрутив громкость у динамика. Теперь в камере нам ничто не мешало и не хотелось покидать Минскую тюрьму. Каждый день надзиратели устраивали нам короткое развлечение, вылавливая в обед из бака с супом для заключенных кусочки мяса и громко ругали друг друга, если кому-то из них доставался больший кусочек.
Восемь дней прошли очень быстро. От Минска до Вильнюса рукой подать. В Вильнюскую тюрьму мы прибыли ночью, когда все уже спали. Надзиратель-литовец, крупный мордатый дядька даже не задал нам глупых вопросов о сроке, статье, фамилии, не стал нас обыскивать, а сразу повел в камеры.
– Не расходитесь, ждите меня здесь, я узнаю где место есть, – сказал он и ушёл. Эстонец был с нами и он хорошо знал эту тюрьму.
– «Крытники» здесь сидят на первом этаже, – сказал он нам.
– Вы трое – в 82-ю камеру, – приказал идти за ним надзиратель.
Небольшая ярко-освещенная камера напоминала судовой кубрик. Три узких двухъярусных шконки стояли под стенами. В камере было пусто.
– Смотри, чифир-бак стоит, – показал Сиг закопченную кружку, – и заточки лежат и даже веревка для «коня».
На стенах висели фотографии девиц, вырванные из журналов и этикетки от пачек чая. Этикеток была целая галерея из сортов чая, каких я даже никогда не видел.
Утром мы проснулись от стука в стенку.
– 82-я, отзовись! – звали нас.
Сиг приставил кружку к стенке и начал переговариваться.
– Что-то откачать просят, только я понять не могу, – доложил он.
Я сразу понял, что надо откачать воду из унитаза.
Так делали в Петрозаводской тюрьме, чтобы разговаривать с первым этажом.
– Воду в параше они просят откачать, – пояснил я.
– Ну их! Пусть сами качают, – махнул рукой эстонец и бросил кружку в тумбочку.
– 82-я, – звали нас со всех сторон.
– Чего надо? Мы на спецбольницу едем и никого не знаем, – кричу я в решетку окна лишь бы отвязаться он назойливых соседей.
– Мужики, прекращайте чифирить. Корпусной пришел смену принимать, – стуча по дверям камер предупреждает надзиратель.
– Поздравляю тебя с днем рождения, – вдруг сказал брат. Только теперь я вспомнил, что мне исполнилось сегодня 26 лет.
В это мгновение открылась кормушка и в ней появилось худое с колючим взглядом лицо зэка.
– Что вы молчите? Откачайте воду в параше, поговорить нужно.
– Пошли, пошли, – подгонял его надзиратель.
– Да сейчас, дай скажу, – не торопился закрывать кормушку зэк, – откачайте воду.
Мы обмотали веник тряпкой и стали выталкивать воду. Как только образовалась воздушная подушка, наш унитаз заговорил множеством голосов, тюремный телефон заработал с полной нагрузкой.
– 82-я, вы нас слышите? – спрашивал унитаз.
– Слышим, слышим! – отвечаем мы и через пару минут эстонец нашел земляка, который отсидел шесть лет и освобождался на днях.
– Парни, я там у вас на шконках кое-какие тряпки видел. Не подогреете?! А мы вам кое-что из жратвы подбросим…
– Не надо нам ничего взамен. Как вам передать? – спросили мы.
– Там у вас на батарее, где чифир варят… видите, в углу стенку закопченную, там шнур лежит, привяжите и опустите в решётку шмотки.
Мы последовали указаниям из унитаза и в три приема передали все вещи, посчитав, что они нам больше не пригодятся. В благодарность крытник положил динамик на свой унитаз и теперь в нашей камере играла музыка. Радио в Литве сильно отличалось от других советских республик. Целый день была западная музыка и никакой пропаганды. Иногда музыку прерывали шум сливов канализации или голоса сообщали, что товар по трубе доставлен по назначению, предварительно завернутый в целлофан.
Эстонец Сиг хорошо умел рисовать. Он взял мой учебник английского языка и на одной из страниц нарисовал на фоне засохшего дерева красивый пейзаж, подписав: «Моя Эстония».
– Подожди, я тебе сейчас одну шутку нарисую, ты только не смотри, – попросил он.
Он долго что-то складывал из листа бумаги, подрисовывал затем позвал меня.
– Смотри, я нарисовал домик со ставнями, в окне видно красивую девушку. Ты бы хотел познакомиться с такой? – спросил Сиг.
– Пожалуй…
– Сколько бы ты ей дал лет?
– Ну, лет восемнадцать, – ответил я.
– Правильно! Ты угадал, забирай её себе.
Он перевернул картинку так, что красивое тело девушки стало мордой старой и костлявой коровы с ужасно глупыми глазами.
Под вечер в камеру к нам подбросили двоих ребят. Они сидели молча и крутили весь вечер головой.
– Не могу понять, откуда играет музыка? – спросил один из них.
– Из параши, – ответили мы.
Парню ответ, похоже, очень не понравился, он думал, что мы над ним подсмеиваемся.
– Серьёзно, откуда играет эта музыка? – переспросил он.
– Иди к параше и послушай, – предложили мы.
Он подошел к унитазу, поглядывая на нас, всё ещё считая, что мы его разыгрываем.
– Смотри! – позвал он напарника, – по «толчку» музыку здесь гоняют, век такого не видал.
В Вильнюской тюрьме было здорово, но через три дня мы были уже на последнем этапе в Черняховск. Этапка была набита битком в основном молодыми ребятами-литовцами. Несколько литовцев с одним цыганом тусовались по камере, стреляя по сторонам глазами, что и у кого можно отнять. Наше внимание привлек человек с явно выраженным психическим расстройством. Он сидел один ни с кем не вступая в разговор. Его большая сетка с вещами привлекла внимание литовцев и, подсев к нему, они начали его обкатывать.
– Наш пассажир, в Черняховск едет, – сказал я брату.
– Откуда ты это взял? – засомневался Миша.
– По лицу видно. И, похоже, у него мокруха и, наверняка, жену замочил.
В это время парни расспрашивали этого человека и действительно, он шел на спец за убийство жены.
– Ну, убедился? – похвастался я.
Литовцы уже потрошили сетку больного и резали лезвием сало, раздавая его всем желающим, но мы отказались.
– Давай, снимай ботинки, махнемся, – предложил нагло Мише самый шустрый парень из этой группы.
– Пошел ты, – резко ответил ему брат. Из-за такого ответа литовцы загудели как разворошенные осы. Я понял, что Мишу сейчас будут крепко бить, их много, человек десять, а нас – двое.
– Слушай, ты, тосуйся пока твои уши целы, – обратился я к заводиле, из-за которого вся эта каша началась. Литовцы пришли в замешательство и начали о чем-то говорить по-литовски, обступив нас.
– Ну, ты, извиняться думаешь? – спросили они брата.
Миша сидел молча совершенно не реагируя на их слова.
– Слушай, Миша, ты хватай вот этого, – указал я на заводилу, – главное – крепко держи, а я откушу ему нос и уши. Всё равно мы на «дурку» едем, отвечать за это нам не придется. Пусть потом они нас поколотят, но это им будет наука.
Я говорил громко, давя на психику зачинщика.
– Понял! – поддержал меня Миша.
Живая стена расступилась и парни принялись снова переговариваться. Цыган подошел к нам и дружелюбно стал расспрашивать за что и куда мы едем. Я не испытывал к нему никакой злости и всё рассказал. Он пересказал разговор друзьям и они оставили нас в покое.
Поезд должен был отправляться в четыре утра. Многие сидя на лавках, дремали.
– Мужики! Кто хочет тягу словить? – предложил туберкулезник, который шел этапом в лагерную больницу. Несколько жадных глаз уставились на флакон с таблетками.
– Дай мне!
– Мне!
Он раздавал таблетки направо и налево. Мне показалось, что его щедрость была коварным замыслом.
Проглотив целый флакон неизвестно какого дерьма, литовцы ожили.
– Труба дело! Ну и та-а-ска! – по-русски кричали они.
– Мужик, если есть ещё, подгони! – с деловым видом обратился цыган.
– Есть кое-что ещё, – ответил «туберкулёзник» и с лукавой улыбкой протянул ещё один флакон.
Рядом сидел русский парень, он не брал эти таблетки, а только довольно улыбался и всё время что-то шептал на ухо «тубику», поглядывая на литовцев.
Утром началась загрузка в вагон. Мужчину за убийство посадили к нам, мы втроем занимали отсек, а туберкулёзника – одного в соседний. Вместо того, что б лечь спать, он начал без всякой на то причины кричать литовцам:
– Немцы вы все! Мало вас русские били!
Литовцы ему кричали в ответ:
– Русские свиньи.
Ругань длилась добрых два часа, пока всех литовцев не выгрузили в Каунасе, после чего в вагоне стало тихо.
Светало. Поезд проносился мимо небольших посёлков с домами построенными из красного кирпича, покрытыми черепичными крышами, приближаясь к Черняховску.
71
ЧЕРНЯХОВСК. УЧРЕЖДЕНИЕ ОМ-216. СТ-2
Зэки в вагоне спали и никто не заметил как нас троих выгрузили в старенький зеленого цвета минивэн. Убийца жены сидел молча, сетка его была почти пустой и в ней лежали теперь никому не нужные вещи. Два конвоира, разместившись у двери машины, обсуждали свои домашние дела. Машина выехала на привокзальную площадь и помчалась по улицам города. Мелькали рекламы магазинов, дома с непривычными для нас черепичными крышами и люди, идущие на работу тепло по-осеннему одетые. Эта была моя первая поездка за два с лишним года, когда я сидел у окна машины и смотрел в окно.
Спецбольница находилась на окраине города рядом с мясокомбинатом, от которого несло тошнотворным, тухлым запахом. Машина въехала в массивные железные ворота.
– Сколько орлов привезли? – спросил человек в штатском и, взглянув на нас, засеменил шустро в дежурную комнату.
Я сравнивал всё это с Днепропетровской больницей. Полы здесь были выложены кафелем, стены дежурной комнаты облицованы пластиком, потолки свежевыбелены. Рядом был зубной кабинет и библиотека. К двери библиотеки подошёл человек одетый в синюю фланелевую пижаму с беретом на голове. Он дернул за ручку, но убедившись что дверь закрыта на ключ, присел на корточки рядом с ней. Я принял его за работника больницы, потому что в отличие от заключенных, он был не подстрижен. Разговорившись с ним я был изумлен, узнав что он – больной и работает здесь библиотекарем, что книги могут брать все, кто хочет, и ещё он сообщил, что я даже себе представить не мог, что на прошедшей комиссии было выписано из больницы более сотни больных и это здесь – норма.
– А почему ты не стриженный? – спросил я.
– С 1975 года после комиссии, приезжавшей из Москвы, волосы носить разрешили.
– Трое вас? Это хорошо, маленький этап. Берите вещи и пошли,-приказал надзиратель в засаленном мундире, – помоетесь сейчас и на завтрак успеете.
Мы вышли во двор больницы. Здесь находилось несколько просторных прогулочных двориков с беседками, деревьями, с цветущими кустами роз. После Днепропетровской вони и угольной пыли это место мне показалось теперь райским садом. К большому трехэтажному корпусу примыкало два двухэтажных крыла, здания были выложены из красного кирпича с высокой черепичной крышей и большими окнами со вставленными в чугунные решётки стёклами. Пока проверяли наши вещи и делали их опись, нас по очереди вызывал врач.
– Меня в первое отделение направили. Иди к врачу, она велела тебя позвать, – сообщил Миша.
Врач встретила меня с улыбкой.
– Что это вы надумали в Финляндию бежать?
Я ответил ей с полной критикой своего поступка, мол смотри, моя ремиссия стабильна.
– Пойдёшь в шестое. Только у нас все, кто поступает должны подстричься, – предупредила врач.
Баня с большой и тёплой раздевалкой находилась на первом этаже, здесь было чисто и воду в душе можно было регулировать самим. Нас никто не торопил. Сестра-хозяйка забрала меня и, попрощавшись с Мишей, я пошел с ней в своё новое отделение. Толстый, откормленный и медлительный надзиратель отпер дверь. Сестра-хозяйка завела меня в отделение. Здесь была раздевалка с крючками на стене, с висевшими на них байковыми халатами и беретами, а рядом – комната с кафельными стенами и кранами с горячей и холодной водой. Это был не Днепр с бетонным туалетом и ледяной водой из-под крана. В коридоре с высокими потолками было много света, проникавшего через большие окна. Все двери в палаты были открыты и больные свободно ходили по коридору. В стене были вмонтированы электрические розетки и больной в пижаме стоял и брил себя сам без присмотра санитара. В столовой рядами стояли столики, каждый с четырьмя стульями и под стенкой – телевизор.
– А кто у вас телевизор здесь смотрит? – спросил я.
– Как кто? – удивилась сестра-хозяйка, – больные, кому ж его ещё смотреть?!
После завтрака, как и положено новичку, меня определили в надзорную палату. Эта была узкая и длинная комната, заставленная кроватями. В палате собрался интернационал. Здесь были эстонцы, литовцы, латыши, русские, осетины, чеченцы.
– Ложись на эту кровать, она пустует, – предложили больные, в основном, молодые ребята.
Моим соседом оказался армянин, совсем на вид завернутый.
– Не повезло тебе, парень, что тебя сюда привезли, Черняшка – один из самых паршивых спецов в Союзе, – сказал больной из Армавира, – и держат здесь долго и лечат сильно.
– Не знаю как здесь лечат и сколько держат, но то, что я уже видел в Днепре, так здесь просто курорт.
– Ты что к нам оттуда прибыл? – удивился он.
Я сидел на кровати и отвечал на вопросы, пока один больной не сказал:
– Слушай, ты можешь это не рассказывать никому и нигде больше. Не дай бог это дойдет до врачей, так они и здесь такой режим сделают.
Из разговора с больными я теперь знал, что большинство из них находятся в надзорной палате за недавний бунт в больнице. Больные поколотили надзирателя и погоняли по отделению медсестру.
– До абсцесса меня закололи, по стакану гноя выкачивали из каждой ягодицы, – рассказывал парень из Арзамаса. Он был здесь самый разговорчивым. – Прочистили, даже передохнуть не дали, и снова по новой колоть начали… Обидно… Ночью вышел в туалет, даже поначалу не понял, что в коридоре происходит. Меня заметили, теперь никому и ничего не докажешь.
В подтверждение он опустил штаны и показал мне синие провалы в ягодицах с багровыми шрамами.
– В этом году происшествие на происшествии, – сказал староста палаты.
Здесь так называли больного, отвечавшего за чистоту и порядок.
– Во втором отделении один больной за сигарету санитара шваброй убил, нелепый случай, случайно по темечку попал. А у нас бунт один баламут с целью побега задумал, а нас из-за этого бунта прижали и человек тридцать колят.
– А правда, что Валька-медсестра к больному в постель залезла, что б её не нашли? – громко спросил старосту больной по кличке «Мамонт».
– Это правда. Залезла от страха, боялась что изнасилуют.
– Ха-ха-ха, – рассмеялся «Мамонт» громким идиотским смехом.
– А что было зачинщикам за это? – поинтересовался я.
– Один из них за политику сидит – Шапоренко, – ответил латыш, по кличке «Пан Спортсмен», – так его в первое отделение перевели. Другой – Нечипуренко на суд уехал. Обоим им, надо сказать, хорошо досталось от ментов, но тому, которого на суд увезли, повезло, а Шапоренка по сей день колят.
– На обед! – позвал нас санитар.
– Идём обедать. Скажешь потом, где лучше кормят, – позвали меня больные.
Обед был на славу. На первое был фасолевый суп с кусочками мяса, а не щетина и дроблённые кости от свинных голов. Второе блюдо – гуляш, где было много картошки с соусом. Такая пища мне и присниться не могла в Днепропетровской больнице.
– Ну, как обед? – сразу спросили меня в палате.
– Отличный! – огорчил я их своим ответом.
После обеда меня вызвали к врачу. В кабинете сидели завотделения Юрий Иванович Тамбовцев и врач Фукалов.
– Ну, давай, Саша, рассказывай как у тебя всё там получилось? – так располагающе, по-свойски спросил Тамбовцев.
Я завел свою затасканную пластинку, которую можно было назвать «Устойчивая ремиссия». Завотделения спокойно слушал.
– Вот видишь? – Тамбовцев посмотрел на Фукалова, – человек понял, что совершил глупость, кается и теперь ему приходится расплачиваться за это. Психопатическая личность.
Врач полистал дело. Он хотел знать почему нас перевели сюда, но никакого объяснения там не нашел.
– А что вы с братом натворили в Днепропетровской больнице? – спросил он.
– Абсолютно ничего. Кроме нас ещё много людей перевели куда-то.
– Ну, ладно, иди, – сказал он немного о чём-то подумав.
Плохо быть новеньким, никогда не знаешь что тебя ждёт. Прямо из кабинета врача привели меня в процедурку сдать анализ крови.
– Садись на стул! Отвернись! – командует медбрат Геннадий Иванович. Он перетянул мне руку жгутом, взял огромный стеклянный шприц с длинной и толстой, как стержень шариковой ручки иглой, проткнул кожу в руке и стал ловить вену, крутя иглу на триста шестьдесят градусов. Вена ловко увиливала от тупой иглы и я почувствовал, что теряю сознание. Очнулся от резкого запаха нашатырного спирта.
– Санитар, где ты там! Иди сюда. Помоги мне подержать больного, – услышал я голос медбрата. – Потерпи ещё немного, сейчас всё будет хорошо, – успокаивает он меня и шприц снова, как подводная лодка, начинает ловить вену под кожей. Слетел жгут и кровь стала заполнять шприц.
После ужина медсестра назвала мою фамилию вместе с больными, принимавшими лекарства, после чего впечатление от больницы сразу изменилось. Юрий Иванович оказался щедрым врачом, он прописал мне шесть (!!!) таблеток тизерцина, это «после ничего» в Днепре!
Психиатрия – особая наука! Врач здесь всегда прав и ничего ты ему сказать не можешь.
Я спал несколько следующих дней с трудом понимая где ночь, а где день. Хорошо, что здесь я мог оставаться в палате и ходить в туалет или в столовую, тогда, когда хотел этого сам. Мой сосед – армянин оказался совсем не идиотом, как мне показалось сперва. Он был помещен в надзорку за драку с больным и получал теперь сильнодействующие нейролептики. Его очень сильно мучила неусидчивость, а лекарства так сковали его тело, что он не мог подняться с кровати без чьей-либо помощи. Армянин даже не мог громко стонать, голосовые связки не подчинялись и он только жалобно и тихо хрипел.
– Сережа, (так звали здоровяка «Мамонта»), – подними меня, – ходить хочу.
«Мамонт» осторожно, будто перед ним лежал не человек а манекен с витрины, поднимал армянина с кровати и ставил на ноги. Этот манекен, постояв несколько секунд неподвижно вдруг включался и начинал двигаться, делал несколько шагов, застывал и просил:
– Сережа, положи меня, лежать хочу.
«Мамонт» вскакивал со своей кровати и помогал несчастному лечь. Этот жалобное нытьё, похоже, очень задиристого и нагловатого парня, доставало меня.
– Сережа, укрой меня. Сережа, подними меня, – повторялось без остановок.
«Мамонт» безотказно выполнял все его просьбы. Эстонцу Тойле приходилось не лучше. Он вскакивал с кровати сам, но не мог опустить голову и, упершись взором в потолок с перекошенным ртом, пытался ходить по узкому проходу между кроватями. Тойла был приговорен к смертной казни за то, что во время драки в ресторане убил известного учёного с Кавказа, находившегося тогда в Таллине в командировке.
– Меня надзиратели даже в баню не хотели водить, когда я ожидал исполнение приговора и, смеясь говорили: «Зачем тебе баня, все равно на мыло пойдешь», – вспоминал он каким-то чудом оставшись живым находясь теперь здесь.
Латыш, воришка по кличке «Пан Спортсмен», худенький и верткий парень любил отрабатывать удары на тощем и длинном идиоте Селезне. Он ставил его по стойке «смирно» и точным скользящим ударом в челюсть валил его без сознания на пол.
– Иди сюда, идиот, – приказывал «Спортсмен» пришедшему в себя дураку.
Селезень весь дрожа от страха снова становился на место, зажмурив глаза.
– Есть! Здорово! Вот так ударять надо, – весело подпрыгивал над лежащим на полу Селезнем латыш Азолиниш.
Тем временем убийца Николай и вор, дагестанец Султан, сдвинули рядом кровати, укрылись одеялами и как будто спать легли.
– Селезень, давай сюда! Эй, «Пан Спортсмен», загони его к нам под нары.
– А ну, хватит «косить», – пинает латыш идиота, загоняя его под кровати.
– Соси, телёнок, молоко, – просунув по очереди свои детородные органы между кроватями приказывали они Селезню.
В палате наступала тишина, только таинственно шевелились два одеяла на кроватях вора и убийцы и мой сосед-армянин жалобно скулил:
– Серёжа, Сережа, где ты?
