Текст книги "Пуля многое переворачивает в голове (СИ)"

Автор книги: Александр Гор

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 17 страниц)

Фрагмент 11

21

За день всё равно очень устал, поэтому, разогрев содержимое холодильника и послушав одну сторону катушки, завалился спать. А проснулся от стрёкота мотоциклетного двигателя у ворот: отец явился «проконтролировать процесс» разборки дворовых построек. Остался доволен тем, что я складываю доски, ещё пригодные для использования, в одну кучу, а прочий хлам из категории «на дрова» – в другую. Одобрил и сколоченную мной лесенку, с помощью которой я разбирал крышу сараюшек.

– Только сам по этим крышам не лазай. Ненадёжные они, провалиться могут.

Помог перекрыть рубероидом крышу сеней, которая, как оказалось, в дождик подтекает. Удивился тому, что я собираюсь подсыпать завалинку.

– Зима в этом году очень холодная будет, морозы под сорок пять ударят.

– А ты откуда знаешь?

– Оттуда же, откуда мне известны выигрышные номера. Как раз в новогоднюю ночь и долбанёт самая морозяка.

Откуда я знаю? Помню по «первой жизни». И следующее лето будет очень холодное: шестого июля семьдесят девятого на Зелёной Роще видел в окошко, как снежинки пролетают, а в середине августа будет так же холодно, как в сентябре.

Узнав цену магнитофона, даже «скидочную», папа только крякнул. Но раз уж обещали мне, что я сам решу, на что деньги тратить, недовольства высказывать не стал. А я воспользовался моментом и заказал ему деревянные «запчасти» для двух пар колонок, «кубиков» и «S-90-образных».

– Зачем тебе столько колонок?

– Маленькие – потренироваться и на первое время к магнитофону подключать. А потом усилитель спаяю, и к нему нужны будут большие. А маленькие продам кому-нибудь.

– Ты что, собрался весь Атлян своими колонками и усилителями на уши ставить?

– Пап, большая мощность нужна не для громкости. Если музыку слушать не «на всю катушку» усилителя и колонок, а на нормальной громкости, то они дают минимум искажений. Не хрипят, как у Ваньки Ванюшина, когда он музыку гоняет, а качественно играют.

– Делай, как хочешь, – в конце концов, махнул он рукой.

Буду делать. Именно так, как хочу. И «девяностые» колонки у меня будут не ширпотребовской «балалайкой», а собранные «по феншую», по рекомендациям практиков-акустиков, позволяющими получить шикарный звук даже на имеющихся динамиках не самого лучшего качества.

На первую предэкзаменационную консультацию Муртазаева пришла «в новом имидже». Прислушалась-таки, к моим воспоминаниям об её обесцвеченных волосах и причёске-каре. В результате у всех просто челюсти отпали. На мой комплимент она только вздохнула:

– Знал бы ты, как мне из-за этого с мамой пришлось поругаться. Успокоилась она только после того, как увидела, что так намного лучше. И всё равно ворчала из-за того, что я такие длинные волосы обрезала. А у тебя как дела? Нормально в Челябинск съездил?

Посмотреть «обновку» согласилась сразу же. И «зависла» с наушниками ТДС-3 на голове под концерт группы «Алан Парсонс Проджект» «Я робот», привалившись спиной к подушке, подложенной ей под спину. Сначала с расширившимися, как блюдца, глазами, а потом и с закрытыми. Да, девочка, это тебе – не советская эстрада и даже не «Бонимэ». Это ВПЕЧАТЛЯЕТ. Особенно – в качественной записи и с прекрасной акустикой. Не зря Парсон начинал карьеру как инженер по стереоэффектам. Помнится, одна из моих подружек, которой я включил этот концерт, чтобы поговорить с другой, вдруг открыла глаза и воскликнула:

– Зачем он запел???

Рая, конечно, такого возгласа не издавала, для неё музыка такого стиля была полнейшим откровением, и она наслаждалась ею, даже несмотря на голоса певцов. Рот открыла только после того, как «допиской» из предыдущего концерта группы, «Тейлс оф мистери…», закончилась лента.

– Что это было?

– Понравилось? Другой такой же концерт на обратной стороне ленты будешь слушать?

Быстрый взгляд на часики, и глаза умоляюще смотрят на меня.

– Я уже домой опаздываю… И зачем я обещала к двенадцати прийти⁈

Геометрию я сдал на четвёрку. Попался всё-таки вопрос, на котором я чуток «поплыл». Но четвёрка была «твёрдая», без натяжки. Следующий экзамен – сочинение.

Наша «литераторша», выпускница МГУ, попавшая в Атлян по распределению и тут вышедшая замуж, свой предмет обожала. Её уроки слушать было интересно, поэтому литературу, как предмет, я любил, а сочинения обычно писал на отлично. Но перед началом экзамена она подошла с совершенно необычной просьбой.

– Миш, напиши за Садыкова сочинение. Он нам всем уже так надоел, и мы просто не выдержим, если его ещё раз на второй год оставлять. А сочинение он точно написать не сможет. Хоть что-нибудь напиши, чтобы ему можно было слабенькую троечку поставить. А тебе, если надо будет, мы дополнительное время дадим.

Дополнительное время не понадобилось. Уложился в выделенное, сделав работу и за себя, и за того гнилого парня, ради которого в жизни бы не стал стараться, не попроси меня наша будущая классная руководительница.

Именно так. Со следующего года Ирина Александровна Манаева, керченская еврейка, влюблённая в русскую литературу, заменит в должности классного руководителя Зинаиду Корниловну Береговую. И привьёт мне любовь к «писанине», научит меня правильно излагать мысли на бумаге.

14 июня – «мини-выпускной». Начало в шесть вечера, окончание в девять. Всё, как и планировалось. У нас на руках документы об окончании восьмого класса, слова об открывающихся в жизни путях тем, кто 1 сентября не вернётся в школу, сказаны. Ответная благодарность учителям прозвучала. В подготовленном силами учеников «концерте» у меня два номера. Первый – исполнение визборовской «Милая моя» после стихов, которые читает на пару с Леной Стафф, дочерью нашего физрука, «самый симпатишный в классе» парень, Олег Резунов. Он – действительно красавчик-сердцеед, по которому вздыхает треть одноклассниц, а она – яркая смуглая брюнетка, прямая противоположность по типажу Черниковой, но не менее красивая. Ирка, в штыки встретившая предложение Муртазаевой включить песню в программу, уже молчит: слышала на репетиции. А Райка всерьёз считает, что исполняю я исключительно для неё.

Второй номер – завершающий в концерте. Песня из фильма «Розыгрыш», вышедшего два года назад.

Когда уйдём со школьного двора

Под звуки нестареющего вальса,

Учитель нас проводит до угла,

И вновь назад, и вновь ему с утра —

Встречай, учи и снова расставайся.

Когда уйдём со школьного двора.

Пройдись по тихим школьным этажам,

Где прожито и понято немало.

Был голос робок, мел в руке дрожал,

Но ты домой с победою бежал.

И если вдруг удача запропала,

Пройдись по тихим школьным этажам.

Для нас всегда открыта школы дверь.

Прощаться с ней не надо торопиться.

Где нам найти звончей звонка капель

И девочку, которой нёс портфель?

Пускай потом ничто не повторится,

Для нас всегда открыта школы дверь.

Спасибо, что конца урокам нет,

Хотя и ждёшь с надеждой перемены.

Но жизнь – она особенный предмет:

Задаст вопросы новые в ответ,

Но ты найди решенье непременно!

Спасибо, что конца урокам нет!

Песня нравится всем, её уже считают «неофициальным гимном» всех выпускников, поэтому ребята и девчата дружно подпевают. А я, исполнивший её со сцены, «купаюсь в лучах славы».

Муртазаевой сегодня не до танцулек. По моим подсчётам, у неё «женские дни», так что во время медленного танца она мне негромко говорит на ухо:

– Проводи меня домой. Мне тут скучно.

– Не хочешь оставаться? – изображаю я неведение об истинной причине её нежелания «скакать».

– Не хочу.

Желание дамы – закон для кавалера.

Чмокнувшись на прощание у её нового жилья, напоминаю:

– Завтра я учу тебя собирать рюкзак для поездки на фестиваль. Если ты, конечно, не передумала туда ехать.

– Не передумала. И отчим не передумал нас туда отвезти.

Вот и ладненько.

Место, где мы поставим палатку, я «освоил» в середине 2020-х, это метрах в ста от главной сцены, на берегу озера. От дороги, ведущей мимо фестивальной поляны к пионерлагерю «Чайка», топать придётся 250–300 метров, но если неправильно собрать рюкзаки, то и на этом пути можно отбить спину. Так что научить подружку делать всё правильно так и так придётся.

22

Рюкзаков у нас два. Один небольшой, «трёхдневный», а второй «недельный». Оба из прочной синтетики, но неброских расцветок, которые вполне подойдут под продукцию этого времени. Спальники такого же плана, «самодельные, позаимствованные на время у знакомых туристов». А вот с палаткой решил «не палиться», съездил в город и честно взял в пункте проката. «Классическую» брезентовую, четырёхместную. Тяжёлая, зараза! Всё сказано словом «брезентовая». К ней – два «раскладных» полипропиленовых коврика-«пенки», обшитых синтетической тканью (чтобы не было видно «артефактной» теплоизоляции). Плюс две «сидушки» из того же материала, тоже обшитые прочной синтетикой. Армейские котелки – аутентичные, как и фляжки под воду, армейского образца. Дрова на костёр буду заготавливать поварским тесаком для рубки мяса. Нам и его хватит. Пятилитровый алюминиевый бидон с крышкой (где же вы, лёгонькие пластиковые «полторашки» и баллоны? Сколько лет вас ещё ждать?) под питьевую воду пообещал Азат Зякиевич. Щель между его крышкой и корпусом для герметичности замажу оконной замазкой и туго притяну к «ушкам» рукоятки шпагатом.

– Спальный мешок должен лежать вдоль стенки рюкзака, прилегающей к спине, ровно, без складок, по всей высоте рюкзака. Если длина сложенного спальника получается больше, чем глубина рюкзака, снизу можно подогнуть на дно. Второй слой, обращённый к спине, коврик. «Подпопник» сразу надевается на поясницу: и греть будет, и если надо сесть, то его нужно будет только сдвинуть вниз. На дно рюкзака укладываются самые тяжёлые вещи. Например, крупы, соль, сахар, консервы. Но так, чтобы консервные банки не давили на спину. Потом запасная обувь, а на самый верх – одежда. Если есть угроза дождя, то спальник, одежда и особенно обувь должны быть в полиэтиленовом мешке, чтобы не промокли. Ложки, вилки, ножи должны быть уложены так, чтобы не испортили другие вещи. Ну, что? Пробуй надеть на себя. Нигде не давит?

Маленький рюкзак получился весом килограммов десять. Даже для щупленькой четырнадцатилетней девчушки – невеликая тяжесть, поскольку не руки оттягивает, а через широкие лямки распределяет вес на плечи. Мой из-за палатки тянет кило на семнадцать. Плюс будет бидон в руке. Нормально! Это я уже оценил вечером, когда мы окончательно закончили упаковку вещей. Чтобы с утра не возиться, а просто погрузить рюкзаки в багажник.

Пока ехали от путепровода через Транссиб до поворота на Ильменское озеро по старой брусчатке, Азат даже чуть забеспокоился.

– А чего это никто на ваш фестиваль не идёт?

– Так рано ведь, большинство народа работает, основная масса ближе к вечеру потянется. Сейчас только иногородние, выехавшие заранее, добираются.

Но потом увидел первых «чудиков» с рюкзаками, топающих, кто от автобусной остановки возле СТО, кто от вокзала по дамбе, подпирающей озеро, и успокоился.

Машин у народа ещё мало, никакого столпотворения «автотуристов» на дороге к Ильменской турбазе не наблюдается. А потому ГАИ движение не перекрывает, так что до нужной дорожки, ведущей в лес, добрались без проблем. Вещи выгрузили, и отчим Муртазаевой под предлогом того, чтобы я помог ему достать бидон с водой, отзывает меня на противоположную от падчерицы сторону машины. Но дело не в бидоне.

– Смотри мне! – негромко проворчал он и строго погрозил мне пальцем.

– Да не трону я её, Азат Зякиевич, – также в полголоса бормочу я. – Я же понимаю, что она ещё совсем ребёнок, рано ей.

– Хм… А ты сообразительный. Это хорошо, что понимаешь. В отличие от многих других пацанов, – потеплел голос, и он жмёт мне руку на прощание.

В моём-то «умственном» возрасте, да не понимать, что имеет в виду взрослый мужик, очень любящий приёмную дочку. Насколько помню, общих детей с Манифой у них так и не было, вот он и души не чает в приёмном ребёнке. А она, зараза такая, всё сильнее и беззастенчивей пользуется положением любимицы.

– О чём это вы там шушукались? – подозрительно смотрит на меня Райка.

– Да опять напоминал, в какое время и куда за нами подъедет, – не краснея, вру я.

«Наше» место пока свободно: не зря же я постарался добраться до фестивального лагеря пораньше. Пришли бы позже, могли бы и «облизнуться». И пришлось бы искать что-то менее удобное. А так – озеро в пяти метрах, площадка совершенно ровная, спуск к воде почти без выбитой волнами ступеньки, кустики, в которые нам придётся сбегать не раз, совсем рядом. Даже хворост для костра поблизости имеется. Хоть организаторы и завезли целую машину (а то и больше) дров, чтобы участники фестиваля не рубили лес, но хворостом разжигать костерок удобнее. И старое костровище есть. Так что первым делом, едва сбросили рюкзаки, я понёсся собирать хворост: кто раньше встал, того и тапки.

Установка палатки, при всей кажущейся простоте, тоже имеет свои тонкости. Одна из главнейших – добиться, чтобы под её дном не осталось твёрдых предметов. Так что, пока я таскаю хворост, девушка ползает на коленках и отбрасывает в сторону сосновые шишки, палочки, камешки. Потом приходит пора раскладывать на «чистое» место палаточное полотнище. «Парусиновый дом» взят из пункта проката, поэтому полностью укомплектован и стойками, и колышками, и верёвками растяжек. Не нужно извращаться, вырубая замену из подручных материалов.

Веселья процессу добавляет моя возня внутри палаточного «мешка», пока я ставлю дальнюю стойку. Хорошо понимаю Раю: мои телодвижения под брезентом действительно создают впечатление того, что я в нём запутался. Наконец, растяжками создана форма, закреплены углы, и я широким картинным жестом приглашаю подругу:

– Добро пожаловать, хозяюшка, в наше первое с тобой совместное жильё. Соглашайся хотя бы на рай в шалаше, если терем с дворцом кто-то занял, – напеваю я, вызвав у девушки румянец смущения.

От лёгких объятий и поцелуя она не уворачивается: нас тут никто не знает, и родителям или знакомым о столь «развратном» поведении не «настучат». И не знают, и почти никто не видит: даже те, кто уже добрался до лагеря, в основном, заняты такой же вознёй с биваками.

Но от «жилья» у нас пока только стены. Надо ещё и постель организовать, и кладовку, и гардеробный «отсек».

– Слушай, а откуда ты так хорошо умеешь заниматься с палатками, всё знаешь, как должно быть организовано?

– Я же тебе говорил про вторую жизнь, – засмеялся я.

– А расскажешь про неё?

– А ты не обидишься, если тебе в ней что-нибудь не понравится? – чмокаю я в носик девушку, лежащую рядом со мной на спальнике: мы опробуем нашу фестивальную «квартиру».

– В ней было что-то, что мне очень не понравится?

– Ну, например, целых три жены и десятка полтора других женщин.

– Ну, ты и бабник!

– Вот, вот! Десять раз подумай, прежде, чем с таким связываться!

– А дети?

– И дети были. А один сын уже сейчас есть, – продолжаю я поддразнивать Раю.

– У тебя⁇ Есть??? Сын???

– Ага. И ты его знаешь, он в нашей школе шестой класс закончил.

– Фу, дурак! Я уж думала, что ты серьёзно!

Есть такая буква, учится в школе такой парнишка по имени Вовка Старогородцев. Его к бабушке из Йошкар-Олы привезли родители. Кажется, у матери тоже второй брак, а пацан – оторви и выбрось. Бабуля старенькая, живёт где-то на задворках Атляна, и Вовку всё-таки взяли в интернат, чтобы был под присмотром. Ну, он по привычке и начал «отжигать». Да так, что «железная леди» Клара Францевна, заведующая, чуть ли не взвыла от такого «подарка». Вопрос встал об его отчислении и даже исключении из школы. И тут нашёлся я, начав «приручать» мальчишку. Не знаю, как так получилось, но уже через месяц пацан не отходил от меня ни на шаг. Может, ему просто не хватало отца, и я в какой-то мере его заместил. И все хулиганские выходки сошли на нет, Старогородцев даже в учёбе подтянулся. А на нашу парочку Клара Францевна стала реагировать фразой: «А вон и Карасёв со своим сынулей идут».

На наличие других женщин в «первой жизни», значит, тебе наплевать, а наличие «сына» в этой тебя шокировало?

Фрагмент 12

23

– И какой по счёту из твоих жён в другой жизни была я? – тон вопроса совершенно равнодушный.

Ну, ну.

– Извини, солнышко, но никакой. В ней мы с тобой даже не дружили, как сейчас. Я, конечно, немного «сох» по тебе до конца девятого класса, но совершенно безответно. А потом, после школы, нас жизнь сильно раскидала.

– А кто они, твои жёны из другой жизни?

– Ты ни одной из них не знаешь. И с двумя из них в ЭТОЙ жизни я точно не хочу иметь ничего общего. Даже детей, хотя они и выросли неплохими людьми.

– А с третьей?

– Ей сейчас ещё пять лет, живёт она далеко-далеко, и ещё лет двадцать шесть я для неё не буду интересен. Да и она мне тоже.

В симпатичной головке явно идёт подсчёт цифр.

– А через двадцать шесть лет?

– Это уж как моя «вторая жизнь» сложится.

– А кем ты вообще в ней был?

– У-у-у! Кем я только ни был! И радиоаппаратуру настраивал, и на стройке работал, и комсомольским работником был, и справочники издавал, и в торговле трудился, и ЭВМ занимался, и с бывшими разведчиками новые направления геополитики разрабатывал, и парламентским корреспондентом работал, и больше пятидесяти книжек написал.

– А не врёшь? – прищурила глаза Райка.

– Вру, конечно. Книжек, как таковых, штук сорок, и ещё – сотни статей, если издать которые, то получится семнадцать-восемнадцать томов. Вот и выходит больше пятидесяти.

– Болтун! – колокольчиком звенит смех, и кулачок легонько бьёт мне в грудь.

– Может, и болтун, но я тебя предупредил, с кем ты связалась, – дурашливо грожу я пальцем.

Всё, хватит на сегодня откровений. Не ко всему, что ждёт нас, нашу страну, она ещё готова.

– Пойдём лучше чаю вскипятим, а то уже кишка кишке бьёт по башке.

Приготовление пищи на костре тоже имеет свои тонкости, вот и приходится обучать девчонку ещё и им. Но гречневая каша с «тушняком», советским, изготовленным из мяса, а не «соесодержащих продуктов», в одном из котелков (во втором – обещанный чай) получилась вкуснейшая. И даже не потому, что любая еда на природе вкуснее той, что едят дома.

– А я думала: почему ты говорил, что не надо брать с собой тарелки? – покачала головой Рая, уплетая гречку из крышки армейского котелка. – Надо же, как здорово придумано! И эмалированная кружка в котелок входит, как будто специально так задумано.

Оно специально и задумано. Насколько помню, советский армейский котелок скопирован с немецкого, а немцы – те ещё доки мастерить удобные вещи.

Народ постепенно подтягивается, тут и там «вырастают» палатки, кое-кто с сожалением косится на нас: видимо, мы заняли именно то место, на которое они рассчитывали. Но «фестивальный этикет» строг: кто не успел, тот опоздал, сгонять кого-то с «забитого» ими места не положено. Рядом – вставай, если «старожилы» не против: бывает ведь так, что «передовая группа» «столбит» место под большую компанию. Как, например, ребята двадцати пяти-тридцати лет из Челябинска, вставшие рядом.

Открытие фестиваля в шесть вечера, и после четырёх часов поток народа усилился. Кое-где уже горят костры, возле них бренчат гитары и поют люди. Кто-то распевается перед «вступительным» концертом, кто-то просто развлекает соседей.

– Миш, а почему ты гитару не взял?

– Не с моим умением тут что-то играть. Да ты и сама увидишь. Может, в следующем году, когда подучусь, смогу что-нибудь сыграть и спеть. Пойдём лучше искупаемся, пока есть время.

Погода неплохая, вода в Ильменском прогрелась, грех не воспользоваться. Рая держится на воде неуверенно, старается не удаляться от берега. Приходится и мне крутиться рядом. Да и влезли мы в воду, чтобы освежиться, а не устраивать километровые заплывы. Если не «выкладываться», а плыть «медленно и печально», то пересечь озеро поперёк я сумею. Только зачем? Понтануться перед девчонкой? А потом два часа обходить озеро. К тому же, перепугаю её таким «подвигом»: уплыл и пропал. Нафиг-нафиг!

Не только с воды, но и от нашей палатки хорошо видно белоснежное здание недавно построенного Института минералогии, а рядом с ним дом, в котором мы «в моей первой жизни» жили в 1982−83 годах. А ещё – место, где 9 апреля 1983 погиб папа. Теперь уже не будет он через него возвращаться вечером с рыбалки на озере Аргази. А свои первые электронные самоделки я буду паять не в комнатке, под окном которой в отвалах щебня можно отыскать крохотные кристаллики золотистого циркона. Немного грустно, но зато отец останется жив.

Здание института стоит «в гордом одиночестве», новый заповедницкий музей, на стройке которого мы носились, играя в прятки и догонялки, рядом с ним даже ещё не начинали строить. И памятник Ленину, по указу которого в 1920 году образован Ильменский заповедник, всё ещё стоит на площадке над старой копью. Его перенесут выше, установив между зданиями музея и института, уже после открытия музея. Третьего в СССР по богатству выставленных минералов после Москвы и Свердловска. А я, когда начну учиться в техникуме, обязательно несколько раз полажу по музейным экспозициям, чтобы восстановить в памяти знания о минералах, полученные, когда мы жили в заповеднике. Когда общались с геологами, а мама работала в шлифовальной мастерской Института минералогии.

– Не подглядывать, пока я переодеваюсь! – кокетливо улыбается девушка.

Ага!

– Мужчина, я вас боюсь.

– Чего это ты меня боишься?

– А вдруг вы меня изнасилуете.

– Очень-то надо из-за такой фигни лезть на балкон пятого этажа!

– Зачем лезть? Я к вам сейчас сама спущусь.

Не так откровенно, конечно, но…

– Слушаюсь, мой генерал! А я-то хотел помочь тебе лифчик застегнуть…

Да знаю я, что она ещё не носит лифчиков. Только-только начавшие расти «выпуклости» ещё прекрасно обходятся без внешней поддержки. Вон, даже купальник сплошной, а не раздельный. Но всё же телосложение Раи уже не девчоночье, а юной девушки, готовящейся расцвести.

– Вот нахал! Обойдёшься.

На этом пикировка закончена, я благоразумно решил не продолжать тему, пусть мужское внимание к девушке, начавшей обретать уверенность в себе, и льстит её самолюбию. Что со временем «вырастет» из наших отношений, пока угадать сложно, ничего форсировать я не хочу. Как наши отношения развиваются, так пусть и продолжают развиваться «самотёком». Правда, чувствую, что их со временем даже придётся «подтормаживать».

С расположенной не так далеко сцены уже слышны магические заклинания в микрофоны: «Раз-раз-раз. Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь. С-с-семь, с-с-семь, с-семь. Раз-два-три, раз-два-три…». Звукооператор настраивает звук. Значит, скоро открытие. Кто-то, невидимый отсюда, проверяет, как звучит гитара. Сейчас их звук воспринимают дополнительные микрофоны, а не встроенные в инструмент звукосниматели, как это будет в 2020-е. Да и большинство гитар куда проще, производства какой-нибудь мебельной фабрики, как моя. Вот такой парадокс: в СССР почти все гитары делают именно на мебельных фабриках, а не на заводах музыкальных инструментов. «Достать» хорошую гитару – огромная проблема, и владельцы таких инструментов трепещут над ними. Но всех остальных вовсе не смущает то, что они играют на «дровах». Мечтают о лучшем, но спокойно обходятся и тем, что есть в наличии. Тем более, большинство из них заядлые туристы, и в каких только передрягах их гитары не побывали! Более качественные после этих ледников, рек и дождей начнут звучать ничуть не лучше «дров».

Народ уже потянулся к фестивальной поляне. Кто с ковриками, которые кладут под дверь квартиры, кто с какими-то тряпками и клеёнками. Пора и нам выдвигаться, чтобы занять удобное место на склоне поляны, подковообразным амфитеатром спускающейся к главной сцене.

К соседям-челябинцам подходит небольшая группа, два мужчины и две женщины. Обнимаются как старые знакомые.

– Вы чего, Николай, так поздно?

– Да из Свердловска кое-как выехали. Там же сегодня первого секретаря обкома хоронят. Он был у нас большим любителем этого дела, – щёлкает себя по горлу Николай. – Вот, видимо, сердечко и не выдержало: острая сердечная недостаточность, как в газетах пишут. И вроде молодой ещё был…

Та-да-да-дам!

24

– Миша, Мишенька, что с тобой?

А что со мной? Всё также стою посреди фестивального лагеря. Только рукой вцепился в сосёнку, а в глазах «звёздочки» летают. Рая легонько тормошит меня, а в мою сторону движется мужик из числа челябинцев. Надо же, как меня «накрыло» от волны эмоций после того, как я узнал о смерти Ельцина!

– Всё нормально уже. Похоже, слишком резко голову повернул.

Ага, мозги работают, если вру без запинки.

– Что с ним? – спрашивает Раю бородатый парень лет тридцати. – Я доктор, врач горно-спасательной службы. Может, помочь чем?

– Да нет, уже всё хорошо, – улыбаюсь я, окончательно избавляясь от мгновенно «прилетевшей» слабости. – То ли возрастное, то ли солнышком напекло.

Но доктор уже берёт мою руку и сдавливает пальцами запястье, пристально глядя в глаза.

– У тебя недавно травмы головы были?

Я недовольно морщусь, отводя глаза. Не хватало мне «славы» ещё и здесь.

– У него в марте пулю из головы вынимали, – «слила» меня перепуганная Рая.

– Пулю??? И как это ты умудрился её поймать?

– Случайно. Какие-то бандиты в Москве устроили перестрелку, а я оказался в ненужном месте в ненужное время, – коснулся я прикрытых волосами шрамов. – Удачно попала, как в Бурденко сказали, только кору головного мозга проломила. Может, всё-таки к сцене пойдём? Концерт ведь вот-вот начнётся.

– Ну, пульс у тебя нормальный, зрачки тоже, стоишь ты уже уверенно, – отпустил доктор мою руку. – У тебя после ранения уже такое случалось?

Я помотал головушкой.

– Только голова, бывает, чуть покруживается, когда сильно волноваться начинаю, – снова вру я.

– Значит, старайся волноваться поменьше, – улыбнулся доктор. – Хотя бы пока взрослеть не закончишь. Идите, соседи, мы сейчас тоже на поляну выдвигаться будем.

Муртазаева всю дорогу до склона горы заботливо поддерживает меня под руку.

– Как ты меня напугал! Шёл-шёл, а потом остановился, за дерево схватился и замер.

– Надолго замер?

– Да нет, секунды на две-три.

Да уж! Видно, не хилый был выброс гормонов от осознания того, что история теперь пойдёт по мене катастрофическому пути. Как там у «высоколобых» гормон счастья называется. Афедрон, что ли? Не, афедрон – это совсем, совсем другое! Я даже чуть в голос не заржал от такой мысленной ошибки. Вот было бы хохота, если бы я вслух кому-нибудь подобное заявил!

– Ты надо мной, что ли смеёшься? – обиженно потянула меня за руку подружка.

– Не смеюсь. Улыбаюсь из-за того, что мне приятно, что ты так за меня переживаешь.

Принародно целоваться в эти времена не принято, поэтому я просто глажу пальцы девушки, держащей меня под руку. А она прижимает голову к моему плечу.

Поляна уже заполнена людьми, и поближе к сцене найти свободное место уже непросто. Многие вольготно сидят на расстеленных покрывалах или одеялах, но я знаю, что они «караулят» местечко для целой компании. Хоть со сцены уже говорят организаторы, рассказывая о фестивале, формате выступлений, составе жюри, люди с рюкзаками продолжают тянуться с двух сторон, с той самой дорожки, по которой от «Москвича» пришли мы, и по тропинке, идущей через турбазу. И завтра будут целый день тянуться.

У Раи круглые от удивления глаза. Для деревенской девочки такое столпотворение – само по себе удивительно, а уж то, что люди добровольно, без всяких понуканий в собственные выходные тащатся куда-то за тридевять земель (география гостей фестиваля реально впечатляет), чтобы пожить в палатках и послушать, зачастую, далеко не профессионально исполняемую музыку, удивительно вдвойне. Для Раи. Но не для меня, видавшего карликов и покрупнее. В смысле – куда более многолюдные «Ильменки». «Золотая пора» фестиваля настанет в начале девяностых.

«Вступительный» концерт отсидели от начала и до конца.

– Понравилось? – спросил я подружку, пробираясь между костров и палаток (главная проблема при этом – не споткнуться о палаточные растяжки) к нашему биваку.

– У меня просто слов нет. Спасибо, что ты меня сюда привёз. Так классно было!

– Не торопись, – посмеиваюсь я. – Самое интересное сейчас только-только начинается.

– Темно же уже. Все, наверное, сейчас будут укладываться спать.

Как же! Загонишь их спать! Колобродить будут минимум до восхода солнца. Тем более, сейчас самые короткие в году ночи. Вон, в лагере наших челябинско-свердловских соседей вовсю пылает костер, звенят миски, слышен смех. Кто-то тихонько «терзает» струны гитары. Над сосновым лесом, раскинувшимся на пару километров, стелется дым костров, со всех сторон слышны голоса и звуки гитарной музыки.

Я быстренько разжёг костёр, разогрел на огне остатки каши и вскипятил половинку котелка воды. Пока Муртазаева доедала ещё сильнее пропитавшуюся вкусом тушёнки гречку, набодяжил в кружке «артефактного» растворимого кофе-порошка, принесённого в баночке из-под майонеза. Именно порошка, чтобы не палиться с гранулированным продуктом.

– Пей.

– Что это?

– Конский возбудитель. Напою тебя, воспользуюсь твоим невменяемым состоянием и грязно над тобой надругаюсь! Кофе это, растворимый кофе. Не знаю, в каких пропорциях тебе нравится, намешал на свой вкус.

– Мы же после него не уснём.

– Поверь мне, сегодня спать грешно. Лучше уж ты будешь выглядеть бодренькой, чем клевать носом.

Допили, и объявил, что посуду мыть некогда, я её сам утром помою.

– А теперь накинь курточку и пошли.

– Куда?

В отблесках костра удивлённо расширившиеся глаза девушки выглядят чёрными провалами.

– К соседнему костру, песни слушать.

– А так можно? Нас не прогонят?

– Не можно, а нужно.

Рая выглядела смущённо, когда я за руку подвёл к соседскому лагерю и, пожелав всем доброго вечера, попросил разрешения присоединиться к компании. Нас встретили одобрительными возгласами и тут же раздвинулись, освобождая место.

У соседей, как и везде, было весело, чему способствовали «жидкие стимуляторы», время от времени разливаемые в разнобойную тару. По чуть-чуть, чтобы растянуть процесс и поддерживать «тонус» в приличных рамках. Я выгляжу старше физического возраста, и свердловчанин Николай, плеснув в кружку, спросил:

– Девушке я не предлагаю, а ты будешь?

– Нельзя. Врачи после травмы категорически не рекомендуют.

Доктор, которого зовут Дмитрием, только удовлетворённо кивнул, наигрывая что-то на гитаре.

Мы постепенно, запомнили, как кого зовут, хоть взаимное представление и произошло сразу же. Но компания у костра очень нестабильная. Постоянно кто-то подходит, кто-то, увидев знакомых, отходит к другим кострам, возвращается от них с новыми людьми. Говор, шутки, затихающие только на время, когда кто-то начинает петь. Особо популярным песням дружно подпевают те, кто знает слова. Я, под одобрительные взгляды, тоже подвываю: