Текст книги "Пуля многое переворачивает в голове (СИ)"

Автор книги: Александр Гор

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 17 страниц)

Ясное дело, через день слать телеграммы я не стал. Ограничился тем, что забежал в субботу на Центральный телеграф и «отстучал»: «Всё порядке. Прохожу обследование». Следующую – уже утром третьего ноября: «Результаты обследования отличные. Выезжаю домой. Пусть папа встретит вокзале». А как же! Я ведь в субботу прилично по Москве побегал, затарился необходимым мне, так что в одиночку тащиться с сумками от автобуса к атлянскому домику будет неудобно. Прикупил аутентичные низкочастотные динамики для больших колонок (в «моём» времени таких в нормальном состоянии уже практически не сыскать), приобрёл на Шалобловке у спекулянта кое-какие транзисторы. В дополнение к тем, что выбрал в магазине, около которого тот вертелся. Там же взял десяток катушек магнитофонной ленты. В ГУМе хапнул зимние ботинки и кеды для физкультуры (про мой размер ноги вы, надеюсь, помните). Ну, и подарками для родителей, брата, дедушки с бабушкой и подружки запасся.

Все покупки я утащил на вокзал и сдал в ручную камеру хранения. Именно в ручную, поскольку в «автомате» вещи хранятся не более трёх суток, а в помещении, расположенном в торце здания Казанского вокзала, при предъявлении обратного билета «продлённый» срок хранения восприняли без вопросов.

Лечащий врач меня порадовал:

– По всем показателям твоё психическое здоровье в полном порядке. Амнезия – это, конечно, неприятно, но тут мы поделать ничего не можем: нарушенные нейронные связи принудительной «починке» не подлежат, будем надеяться, что со временем сами восстановятся. Никаких психических отклонений мы не обнаружили. К нам можешь больше не приезжать. Для перестраховки мы, конечно, рекомендуем тебе ещё годик понаблюдаться у местного психиатра, но именно – для перестраховки. Для армейской службы ты, конечно, из-за инвалидности третьей группы не годен, но не по нашему профилю, а из-за повреждений черепа. Можно было бы тебя и сегодня выписать, но раз уж у тебя билет домой на завтра, то завтра утром и будешь свободен.

Вот так. Теперь у нас в семье два инвалида: дед-фронтовик и его старший внук. И оба из-за пулевых ранений в голову: деда на Калининском фронте подстрелил немецкий снайпер.

Ничего нового мне психиатр, в общем-то не сказал. Всё это я уже знал от его коллеги из будущего. Спасибо ноотропам из XXI века! Но теперь у меня есть БУМАГА С ПЕЧАТЬЮ, а это – огромнейшая сила.

Фрагмент 25

49

До Судоплатова удалось дозвониться лишь со второй попытки. Так что я, услышав в трубке знакомый голос, затараторил в телефон-автомат больничного холла.

– Павел Анатольевич, это вас Миша беспокоит. Ну, вы помните, мы с вами накануне 22 июня разговаривали о «Бессмертном Полке»?

После секундной паузы:

– Здравствуй, здравствуй, Миша. Конечно же, помню.

– Павел Анатольевич, мы у себя в школе тоже хотим провести такое мероприятие, и я хотел бы встретиться с вами, посоветоваться, как лучше это сделать. Вас не сильно затруднит в воскресенье подойти в Останкинский сквер часам к двенадцати дня? Это же совсем рядом от вашего дома.

– Если тебе удобно, то давай не в двенадцать, а в тринадцать… э-э-э… тридцать.

– Удобно. Тогда я буду ждать вас в тринадцать тридцать на ближайшей лавочке со стороны Останкинского пруда.

По «законам жанра», в котором работал Судоплатов, такой звонок нелегала по незащищённой линии с просьбой о встрече – ЧП, сигнал о нештатной ситуации, граничащей с провалом. Ну, или свидетельство настолько важной иной ситуации, что по-другому нельзя. Вот и будем ломать стереотипы.

От метро ВДНХ я добрался до Останкинского пруда на троллейбусе. За пятнадцать минут до назначенного времени встречи. Прохладненько, ветерок тянет, но, слава богу, с неба не сыплет. Из глубины парка мимо меня прошёл прилично одетый мужчина лет сорока, остановился напротив моей лавочки, пытаясь прикурить. Несколько раз чиркнул спичкой, но она сломалась, и мужчина, в сердцах смяв папиросу, выбросил её в стоящую рядом урну. И пошёл в сторону трамвайного кольца.

– Здравствуйте, Павел Анатольевич, – поднялся я навстречу генералу, при ходьбе, как обычно, опирающемуся на трость с полукруглой рукоятью.

– Здравствуй, Миша. У тебя что-то случилось? Раньше ты никогда не предупреждал о будущих встречах.

– Дело в том, что я был вынужден на несколько дней приехать в Москву, и грех было бы не воспользоваться возможностью для встречи с вами. Да и, как мне кажется, это очень удобный случай для легализации нашей «дружбы».

– А ты знаешь, что мой телефон прослушивается, и номера звонивших фиксируются?

– Догадываюсь. Поэтому и посчитал, что звонок из телефона-автомата, установленного в Институте Сербского, едва ли не идеальная возможность такой легализации.

– Сербского? А какое ты имеешь отношение к этому институту?

Судя по удивлённым ноткам в голосе, поразить Судоплатова мне удалось.

– Прохожу обследование по поводу последствий пулевого ранения в голову.

Я развернул к собеседнику левую ладонь, чтобы ему был виден надетый на средний палец маячок. В одно из посещений грядущего в верхнюю поверхность перстня вставили разрезанную пополам стреляную пистолетную пулю подходящего калибра. Получается, что пацан не просто выпендривается, таская сомнительного вида украшение, а носит его в память о случившемся с ним ЧП, едва не стоившим жизни.

– Вашу нелюбовь к этому заведению, доставившему вам столько неприятностей, я понимаю. Но и вы представьте логику тех, кто вас контролирует: в знакомые к «подведомственному» набивается какой-то мальчишка, переживший пулевое повреждение мозга и находящийся под наблюдением психиатров. Дальше рассказывать, как сочувствующий его беде ветеран пытается морально поддержать несчастного парнишку?

– Действительно, неплохо придумано, – улыбается Судоплатов. – А само ранение – реальность или тоже выдумка?

– Абсолютная реальность. Скажу больше: именно в те десять-двенадцать минут, пока вот эта тушка лежала без чувств, моё сознание и было перенесено в неё. С летальным для меня тамошнего исходом.

Снова мимо нас прошёл тот самый незадачливый курильщик.

– Подозрительный человек, уже не первый раз тут проходит.

– Не обращай внимания. Это мой сын, я попросил его подстраховать меня.

Генерал обменялся с Анатолием кивками, и тот отошёл вглубь парка.

– Так о чём ты хотел поговорить?

– Для начала – поблагодарить за то, что удалось остановить Калугина. Я так понимаю, что не только его?

– Не только. Всего списка не знаю, но слухи доходят. Например, о том, что вдруг советский посол в Канаде попросил политическое убежище у своего друга, премьера Пьера Трюдо. Скандал, сам понимаешь, просто грандиозный.

– Трюдо его друг? Любопытно. У нас старший сын Трюдо, один из самых ярых врагов России, с 2015 по 2025 годы тоже был премьером Канады. Обидно, что Яковлев успел избежать расплаты.

– Какие-то телодвижения наблюдаются не только по предателям.

– Да, я обратил внимание на какое-то непонятное движение, например, в области экономки: Косыгин в отставку ушёл, «голоса» кричат не только об «притеснении» Калугина, но и о «преследовании» Гвишиани.

– Это не совсем экономика. Это как раз следствие информации об иностранных агентах. Что же касается даже не экономики, а промышленности… Миша, ты слышал что-нибудь о человеке по фамилии Суслов? Я спрашиваю не о секретаре ЦК КПСС, а о его сыне.

– Револии Михайловиче? Конечно. Я же по первой специальности электронщик-ракетостроитель.

Во взгляде ветерана спецслужб, отечески беседующего с представителем подрастающего поколения будущих строителей коммунизма, мелькает заинтересованность.

– Правда, самого низового звена, рабочий. И производил то, что теоретически являлось антиподом систем, над которыми работал Суслов, носители. Но позже плотненько интересовался историей ракетной темы. Хм… Спасибо за подсказку, Павел Анатольевич.

– Но я же ещё ничего не сказал.

– Одно упоминание о генерал-майоре КГБ, курирующем электронику и системы противоракетной обороны, наводит на определённые мысли. Ведь он, насколько я понимаю, человек не столько Андропова, сколько Устинова.

– Значит, на Устинова вы тоже выходили?

– Пытались. Не лично, но пытались. Но без какого-либо результата.

– Судя по резко выросшему интересу Револия к разработке новых микросхем, не имеющих отношения к радиолокации, и точной механике, не так уж и без результата.

– Да я уже понял, что не совсем безрезультатно. Пока не вижу связи между двумя аспектами проблемы, но некоторые газетные высказывания его отца наводят на такие мысли. Не могу связать. Насколько я помню, Суслов-старший никогда не протежировал сына, а Револий Михайлович не пытался влезать в идеологию, они как бы существовали… Существуют в параллельных измерениях. В принципе, делают одно дело, но не пересекаются.

Павел Анатольевич внимательно слушал мои оценочные рассуждения. С Револием Сусловым они вряд ли могли как-то пересекаться. Разве что, когда тот делал самые-самые первые шаги по службе. Вот только разница в званиях: генерал-лейтенант и какой-то лейтенант или, в лучшем случае, старлей.

– Ты имеешь в виду публикацию, посвящённую годовщине победы над Японией?

– Да. Пусть там из всей конкретики – только поддержка идеи «Бессмертного Полка». Всё остальное расплывчато: отдельные недостатки, но в целом всё неплохо, а если говорить о роли партии и лично Леонида Ильича, то и вообще – лучше не придумаешь. Тем не менее, надо бы что-нибудь поменять, чтобы стало ещё лучше, но менять не так, чтобы очень сильно, да и сперва хорошенько подумать, что именно.

– Не ожидал от тебя столь точной формулировки, – улыбнулся генерал.

– Не зря же в «той» жизни ваши коллеги из числа военных переводчиков считали, что у меня отлично получалось переводить с русского на русский: их заумные рассуждения в понятные любому формулировки.

– То есть, ты к службе всё-таки имел отношение?

– Нет. Это были отставники, на досуге создавшие на общественных началах аналитический центр, чтобы от безделья «не засохли мозги». И попал я в этот центр, можно сказать, случайно. Единственный младший сержант среди майоров, подполковников и полковников ГРУ и СВР, – улыбнулся я. – И речь сейчас не об этом, а о том, что Михаил Андреевич неожиданно для меня выступил моим ситуационным союзником. Своеобразным, способным наломать дров совершенно прямолинейным, негибким, безнадёжно отставшим подходом к пропаганде, но союзником.

– А чем тебе не нравится советская пропаганда?

– Как вы считаете, насколько действенны висящие в каждом городе лозунги «Слава КПСС»? Анекдот слышали про то, что Карл Маркс и Фридрих Энгельс не муж и жена, а четыре совершенно разных человека, а Слава КПСС вообще не парень? Уже разработаны методы «мягкой силы», «непрямых действий» и деятельности сетевых структур, в Польше начата «обкатка» их эффективности, и всего через два года там так полыхнёт, что придётся распускать Организацию Варшавского договора. И вслед за ней покатится целая волна «бархатных», якобы ненасильственных «революций». На самом деле – контрреволюционных переворотов. А Суслов-старший по-прежнему уповает на незыблемость принципа «против пропагандистского лома „Народ и партия едины“ и „сегодня носит «Адидас», а завтра Родину продаст“ нет приёма».

50

Поезд вскарабкался на перевал, в окошках мелькнула выемка в скальных породах, над которой проложен мост «служебной» автодороги Миасс-Златоуст, и «покатился с горки». Утренние сумерки, но меня уже поднял проводник. Меня и соседа, едущего к нам в город на «ракетное» КБ. Меня он и расспрашивал, каким транспортом проехать к нему, когда узнал, что я из того же города, куда ему нужно. Очень просто ехать: автобус № 3 от вокзала до остановки «Кинотеатр Восток». Гостиница предприятия возле самой остановки.

– Только не пугайтесь, что не туда заехали, когда закончится промзона и начнётся лес: это правильно.

А то был, знаете ли, у меня прецедент. Приехал ко мне двоюродный брат из Уфы, и я повёз его к себе в общагу. И тут он мне вдруг заявляет:

– Куда ты меня завёз? Тут же лес вокруг!

Правда, через несколько минут успокоился, когда увидел многоэтажки Машгородка.

Миасс в этом плане – город своеобразный, очень чётко районированный. Начинался с самого южного района, Старого Города. Зимой 1941−42 годов в окрестности Миасса эвакуировали часть производственных мощностей московских заводов ЗИС и «Динамо», станки устанавливали на фундаменты планировавшегося до войны авиабомбового завода и в пустующее здание паровой мельницы. Естественно, авиабомбы собирались производить на площадке, очень удалённой от существовавшей на тот момент жилой застройки. И поблизости от УралЗИСа вырос «Новый Город», район с названием Автозавод, впоследствии ставший центральной частью Миасса. И призаводской посёлок Динамо. А в конце 1950-х ещё севернее развернулось строительство конструкторского бюро ракет подводного базирования и двух заводов «ракетной» отрасли. И жилого района для ракетостроителей. «Машиностроителей», как их называли из-за секретности. «Супер-Новый Город», Машгородок. Даже к началу второй четверти двадцать первого века существуют естественные, ландшафтные границы этих районов.

Пока же мы с соседом пялимся в вагонные окошки.

– Какая необычная гора, – восклицает он.

– Александровская сопка. Названа в честь Александра Первого, во время путешествия на Урал взбиравшегося на неё. По ней проходит граница Европы и Азии.

Через несколько минут он тычет пальцем в противоположное окошко.

– Там похожая гора.

– Да не похожая, а та же самая. Тут железная дорога так петляет, что она ещё минут десять то тут, то там мелькать будет, – смеюсь я. – Мы же с Уральского хребта спускаемся, вот дорогу и строили так, чтобы не было очень уж крутых спусков и подъёмов.

Полюбовались Александровской сопкой ещё несколько минут и пошли сдавать проводнику постельное бельё. А потом, когда на горке показались дома посёлка Динамо, таскать вещи в тамбур: поезд стоит две минуты, всё надо будет сделать очень быстро.

В Миассе уже выпал снег. Папа на перроне. Слава богу, мама за ним не увязалась, а то мне бы пришлось немедленно начинать подробнейший «отчёт» о пребывании в столице. А так – обнялись, дождались, пока «Южный Урал» укатит со второго пути в Челябинск и двинулись через рельсы к автовокзалу. Я показал командировочному подходящий на посадку Икарус-«гармошку» с тройкой на табличке маршрута, и мы с ним распрощались.

После тёплого вагона на открытой площадке автостанции прохладненько, но в Атлян ходят тёплые ЛАЗы, согреемся по дороге.

Отец, чтобы встретить меня, рано утром «отмахал» пять километров до Архангельского, в которое автобус ходит дважды в день, утром и вечером. Теперь же нам предстоит добираться из Атляна до Зелёной Рощи двадцать вёрст: ему завтра на работу, а школьный автобус из-за каникул не ходит, ночевать в нашей избушке смысла нет. К тому же, «мать от беспокойства с ума сойдёт, если мы сегодня не вернёмся». Так что в домишко решено забежать только для того, чтобы бросить «лишние» вещи (всё, кроме подарков) и протопить очаг: на улице уже несколько дней минусовая погода.

На упоминание о том, что неплохо было бы на минутку заскочить к Рае, он только махнул рукой.

– Успеете ещё повидаться со своей ненаглядной. Потерпит несколько дней.

Как же! О том, когда приходит мой поезд, она знает. И знает, в какое время приходит автобус из Миасса, отправляющийся с вокзала вскоре после этого. Так что, высадившись на конечной, наблюдаю неподалёку от остановки подружку.

– Ой, Мишка! Ты приехал? Здравствуйте, дядя Витя. А я тут погулять с девчонками вышла, и вдруг вижу – знакомые лица.

Врёт и не краснеет. Но ведь не объявлять парню: «я по тебе соскучилась и пришла встречать». Тем более, в присутствии его отца.

Ясное дело, несколько минут поболтали.

– Ты до конца каникул в Атляне появишься? Нет? Жаль.

И мне жаль. Я ведь тоже к этой девчушке уже привязался, хоть и сдерживаю себя от возникновения более серьёзных чувств. Был бы я один, сто процентов увязалась бы за мной. Но не при папе.

Пока я распихивал привезённое, а отец топил очаг, узнал новости. В общем, ничего особенного. Родители недовольны Славиком, умудрившимся закончить четверть с парой троек. Основную часть картошки, собранной с огорода при избушке, увезли на Зелёную Рощу, оставив в подполе несколько мешков на еду и в качестве рассады на следующую весну.

Выложил перед папой красную бархатную коробочку.

– Вместе подарим.

В коробочке золотое колечко для мамы.

– Сколько ей ещё ходить в выточенном тобой латунном?

Это так. Никакого золота у мамули не было до тех пор, пока «в первой жизни» я не женился и не купил ей с одной из получек золотые серёжки. Отец же ей пару лет назад собственноручно выточил из латуни колечко, которое мама надевала, как обручальное. У него же вообще никакого не было, даже того же обручального.

– Да откуда же у тебя деньги на это всё?

– Пап, сэкономил кое-на-чём. Я же на магнитофоне показал, что умею хитрые покупки делать. Знал, что мне в Москву ехать, вот и копил потихоньку. Не беспокойся, не украл. Всё честно либо скопил, либо заработал.

– Заработал… На чём?

– Ну, ты же видишь, что колонок к магнитофону нет. Продал перед поездкой, – соврал я.

– А говорил, что кому-то одолжил послушать.

– Так вы бы, если бы знали, что у меня деньги есть, мне бы финансирование урезали, – хитро щурюсь я, и по недовольному сопению понимаю, что угадал.

Недовольного – поскольку родители уверены: негоже подростка баловать большими «карманными» деньгами.

Пешком домой мы из школы бегали нередко. От скуки. Редко получался значительный выигрыш во времени в сравнении с тем, если бы дожидались вечернего рейса школьного автобуса. Всё потому, что мы, выйдя окольными дорожками на горку над озером Песчаным, обычно долго «голосовали», ловя попутку. Оттуда до поворота с трассы на дорогу к Урал-Даче всего-то два километра, двадцать минут ходьбы, но мы упорно, случалось, по часу тянули руки перед редкими в те годы машинами, едущими по М5.

Отец на такую фигню размениваться не стал, просто зашагал вперёд, предупредив:

– Вперёд не забегай. Не могу идти за кем-то сзади, сразу задыхаться начинаю. В детстве, когда с Урал-Дачи в школу ходили, я всегда впереди шёл, даже по глубокому снегу. Хоть трудно, но мне так было легче.

Тогда, в 1950-е, ещё не было никаких школьных автобусов, да и вообще машины ходили между посёлками очень и очень редко. Школьникам старших классов приходилось «снимать углы» в Атляне, и приходить домой только на единственный выходной. «Идёшь по этим сугробам, не только книжки с тетрадками тащишь, но и еду на неделю», – рассказывал папа. А потом, когда он закончил девятый класс, заболел дед, школу пришлось бросить и идти работать на завод: пенсия у бабушки, бывшей колхозницы, была крошечная. Да и у деда-ссыльнопереселенца, отмотавшего «десятку» после коллективизации, невеликая. Дочери от первых браков обоих разъехались, у старшего сына-фронтовика дочка, строительство дома, средний учится в военном училище. Вот и легла вся нагрузка по «прокорму» немолодых родителей на младшенького, родившегося, когда деду разрешили «выписать» в прилагерный посёлок семью.

С попутной машиной повезло уже в паре километров от Урал-Дачи. Кто-то решил добираться на ГАЗ-51 из Златоуста в Ленинск через Урал-Дачу, Зелёную Рощу и Архангельское. Так что мы запрыгнули в кузов и уже в три часа дня были дома. Закончилось моё путешествие в Москву и обратно…

Фрагмент 26

51

Хоть мама и ворчала на нас с отцом за то, что «столько денег на ерунду потратили, целых сто рублей!», но в её глазах читается радость: какая же женщина не обрадуется подарку? Папа, как и договаривались, «прикрыл» меня, сказав, что дал на колечко часть денег от выигрышных билетов «Спортлото». И мой аргумент про латунное колечко привёл.

– Считай, что это наш с Мишкой подарок тебе на день рождения.

– Так до дня рождения ещё целых полтора месяца.

– Ничего, мы заранее…

Так что в тот вечер она так и не сняла первое в её жизни золотое украшение.

Брату подарок не по сезону. Настоящий кожаный футбольный мяч. А то ребятня летом пинает либо резиновые «литые» мячики, достаточно тяжёлые для дворового типа-футбола, либо волейбольные, обшивка которых из-за такого непочтительного обращения с ней быстро расползается по швам. Самому же папане – импортный набор ключей, комбинированных: с одного края обычных рожковых, а с другого – накидных. В сумке из кожзаменителя, где для каждого ключа свой отдельный узкий кармашек. И на работе пригодится, и мотоцикл ремонтировать.

Обзавелись «гостинцами» и дед с бабушкой. Ей – расписной павловопосадский платок. Без платка она и шагу на улицу не ступит, а теперь будет ходить в такой красоте: все соседки-ровесницы обзавидуются! Деду же – плоская нержавеечная фляжка с олимпийской символикой и комплектом из четырёх стопочек-«напёрстков» того же материала и с тем же рисунком. Ну, любит человек выпить, так будет из чего.

«В честь меня» банный день опять перенесён на воскресенье. Тем более, понедельник – единственный рабочий день перед «Октябрьской», празднованием шестьдесят первой годовщины Великой Октябрьской революции. Нету ещё в это время обычая переносить рабочие дни перед праздниками, чтобы продлить выходные.

Бане я очень рад. Особенно после поезда и полудневного путешествия из города. Париться «в полную силу» ещё чуток остерегаюсь, но уже и не особо «скромничаю»: мозги мои практически «зажили», и банная тренировка сосудов пойдёт им на пользу.

Седьмого у водоразборной колонки в самом центре Зелёной Рощи (после первого снега бегать на ручеёк не очень удобно и куда дальше, чем до колонки, в которую вода подаётся из артезианской скважины) случайно столкнулся с Богдановой. Вид у неё невесёлый, и мне уже доложили из-за чего: Штирлиц в Златоусте уже обзавёлся новой зазнобой, а Ольга осталась «не при делах».

– Миш, мне Райка написала про то, что ты видел сон про меня и Вовку, про наших детей. Это правда? Ну, то, что ты такой сон видел.

А чего отрицать-то? Только не сон это, а то, как оно было в «первой жизни». Правда, этого Ольге знать не стоит.

– А больше ничего про нас с ним не видел?

– Что-то очень смутное. И разные это были сны. Вроде бы он в Германии, такой солидно одетый мужчина в очках, немолодой уже. А ты подъезжаешь за рулём машины к своему большому дому в Златоусте, и тебя встречают два сына, оба в необычной военной одежде. Больше ничего не могу сказать.

Не могу сказать не потому, что не знаю ольгиной судьбы, а просто не хочу её предопределять. Всё у неё будет относительно нормально. Не без трудностей, конечно, но более или менее нормально.

– Ну, ладно. Тогда передавай Муртазаевой привет от меня. Скажи, что я рада за неё: она поймёт, что я имею в виду.

Опять смотрим парад на Красной площади. Брежнев время от времени механически машет рукой проходящим солдатам. А потом – и участникам демонстрации трудящихся. Тяжело ему. Уйти бы на покой, да соратнички не позволяют. Может, что-то поменяется после моего завтрашнего визита к Револию?

Я вышел из своей квартиры XXI века прямо на лестничную площадку обычного дома сотрудников Института. И тут же позвонил в дверь. Спустя пару минут открыла уже не юная симпатичная женщина с приветливым выражением лица.

– Вы к кому, молодой человек?

– Извините, меня просили занести вот эти книжки Револию Михайловичу.

Я показываю обвязанную шпагатом стопку книг, часть из которых обёрнута газетами. Одет простенько, как обычно хожу по Зелёной Роще в зимнее время. Пальтишко, ботиночки, ушанка из искусственного меха, шарфик. Меня пропускают в прихожую обычной трёхкомнатной квартиры, и женщина, отступив пару шагов вглубь, поворачивается к маячащему в нескольких метрах сухощавому мужчине с заметной лысиной, окружённой «венчиком» седеющих волос, массивным носом и жёстким взглядом серо-голубых глаз.

– К тебе.

Женщина сворачивает за угол. Насколько я помню планировку таких квартир, на кухню.

– Здравствуйте, Револий Михайлович. Меня просили занести эти книги к вам, чтобы вы передали их Михаилу Андреевичу, – опускаю я стопку на пол. – А лично вам – вот это, по теме которой вы занимаетесь в последние месяцы.

Я протягиваю на открытой ладони правой руки серебристую небольшую коробочку. Но генерал-майор КГБ не спешит у меня её брать.

– Что это?

– Диктофон с записью послания вам. Вот, смотрите, здесь всё очень просто: треугольничек – воспроизведение, сдвоенные треугольнички – перемотка записи в ту или иную сторону, две вертикальные полоски – пауза. Квадратик – стоп, а красный кружок – запись. Вы легко разберётесь, вы уже сталкивались с подобными обозначениями.

– Стоп! Кто тебя просил это занести и передать?

Напряжение Суслова ощущается просто физически.

– Извините, товарищ генерал-майор, мне уже нужно идти. Честное слово, ни в диктофоне, ни в книгах нет ничего, что могло бы нанести вред тем людям, которые ими пользуются.

Я кладу коробочку на стопку книг и прикладываю ладонь левой руки к входной двери. Привычные ощущения лёгкого покалывания в теле, и я уже в будущем. Представляю, какие сейчас глаза у учёного-радиолокаторщика!

Мы с Яковом Фёдоровичем слушали происходящее в квартире Сусловых практически «в прямом эфире», хотя подобный фокус и сжирает ресурс некоторых деталей установки, создающей портал, как плавит кипяток, брошенный в него кубик льда для коктейлей.

– Что случилось? На тебе лица нет.

– Ты запомнила этого парня? Немедленно забудь и его, и его визит. Нет, поздно! Всё равно придётся об этом докладывать, и тебя придётся упоминать. Что же делать?

– Кстати, а где он сам? Я не слышала, чтобы открывалась дверь, хоть он и говорил, что ему пора уходить.

– Молчи, молчи! Что же делать? Ну, почему ты так задержалась с выходом в магазин? Это же такой уровень секретности, что тебе и не снилось! И теперь тебе придётся давать подписку ещё и об этом! Или это провокация? Да нет, никто не способен уйти так, как он ушёл.

– Как именно ушёл?

– Молчи и ничего не спрашивай! Умоляю!

– Хорошо. Молчу. Но может, ты прослушаешь запись на этом самом диктофоне, про которую он говорил? Или просмотришь книги. Без меня, если мне нельзя этого ни видеть, ни слышать.

– Это может быть опасно.

– Но он же сказал, что в них нет ничего, что может навредить пользующимся ими людям.

– Мало ли, что он сказал. Сначала надо всё проверить. Но это значит – привлекать дополнительных людей, что делать категорически нельзя. Немедленно одевайся и уходи из дома. Сама придумаешь, куда и к кому. Но сюда не возвращайся до тех пор, пока я тебе не сообщу, что можно вернуться. Или не позвонят по моему указанию. Весь праздник насмарку!

Чтобы не транжирить ресурс на ничего не значащие звуки и реплики бытового характера, прослушивание прекратили. Достаточно. И без того ясно, что Револий Михайлович в курсе нашего вмешательства в ту ветвь исторического развития. Мало того, именно он занимается технической частью «подарков», сделанных нами Устинову. И, кроме Дмитрия Фёдоровича, в тайну посвящены, скорее всего, только самые-самые приближённые к Брежневу люди. Неясно только, посвящён ли сам Леонид Ильич. Жаль, что у нас нет возможности отследить контакты Суслова-младшего. Если бы такая возможность существовала, ясен был бы и круг посвящённых. А значит, можно было бы строить какие-либо прогнозы.

52

Ясное дело, подарком Рае стали никакие не украшения. Какими бы ни были простенькими, даже относящимися к категории бижутерии, всевозможные кулончики, брошки, серёжки и, тем более, колечки, это слишком уж обязывающие предметы, дарить которые допустимо для официально обручённых. Такое может подарить жених невесте (ну, или претендент в женихи), но никак не одноклассник однокласснице. А вот фигурка олимпийского Мишки (Мишка Мишку подарил), которые только-только начали выпускать, вполне подходит: и скромно, и модно, и уникально. Пусть только на короткое время, пока этой сувенирной продукцией не завалят прилавки, но на данный момент – уникально. Ну, если не считать тезиса «лучший твой подарочек – это я».

Хоть в избушке было и холодно (очаг только-только начал прогревать выстуженный за четыре дня домик), но душу поцелуями, навёрстывая пропущенное за дни разлуки, мы отвели. А потом, проводив Муртазаеву домой, я занимался разбором купленного в столице. Забирать у подружки колонки не захотелось, так что решил впрячься в постройку новых. Тем более, всё для них уже имелось в наличии.

Напрячься… Без кучи инструментом, которые легко доступны в XXI веке, но являются жутким дефицитом в конце 1970-х. Да просто элементарная электродрель, чтобы просверлить отверстие для самореза, дабы прикрутить динамик.

Не начинайте плеваться по поводу того, насколько хреново было в «отсталом совке», просто попытайтесь быть объективными. Вспомните, сколько времени прошло с той поры, насколько далеко за сорок с хвостом лет ушла техника и производственные технологии. Вспомните, какими были даже двадцать лет назад те же самые мобильные телефоны и компьютеры, насколько далеко они продвинулись в развитии за это время. Или вы считаете, что постоянно развиваются лишь сложнейшие электронные устройства? Есть в СССР в 1978 году электродрели, ещё в конце шестидесятых были. Но громоздкие, как сегодняшний «профессиональный» перфоратор или отбойный молоток, жутко ненадёжные (факт наличия я запомнил потому, что молодой парень, пользовавшийся такой дрелью, едва выжил после того, как проводка инструмента закоротила на его алюминиевый корпус), но более или менее соответствующие уровню развития техники этого времени. И за каким, простите, хреном заводить в домашнем хозяйстве такую одороблу, если ею приходится пользоваться пару раз в год? Куда проще взять простейший коловорот и покрутить его: руки не отвалятся. Вот вешать полки в панельном доме – это да! Тут без дрели и сверла с победитовым наконечником не обойтись.

Хорошо, отец на деревообрабатывающем оборудовании выфрезеровал мне на заготовках углубления под установку динамиков, иначе пришлось бы корячиться с проставками, чтобы добиться размещения их излучателей приблизительно в одной плоскости. Впрочем, и без этого помаялся, обеспечивая равномерное прилегание попарно склеиваемых (для обеспечения жёсткости стенок) листов фанеры-«десятки»: струбцинок, стягивающих склеиваемые поверхности, нет, нужно прижимать их вкручиваемыми в конструкцию шурупами. Ну, и масса прочих «обходных технологий», которые пришлось «изобретать на коленке». В общем, сборка только корпусов «девяностообразных» колонок затянулось на неделю: приходилось ведь «отвлекаться» на уроки, на выполнение домашних заданий, на свидания с подружкой.